Глава IX

Продолжение. — I. Общее доказательство обманов нашего зрения относительно движения. — II. Необходимо знать расстояние, на котором находятся предметы, чтобы судить о быстроте движения их. — III. Рассмотрение способов определения расстояния.

I. Вот общее доказательство всех заблуждений, в какие нас вводит зрение касательно движения. Пусть А будет глаз наблюдателя (рис. 1); С — предмет, который я представляю отстоящим довольно далеко от А. Я говорю, что хотя предмет остается неподвижным в точке С, может, однако, казаться, что он удалился к D или приблизился к В; хотя предмет удаляется к D, его можно считать неподвижным в точке С или даже приближающимся к В; и обратно, хотя он приближается к В, может казаться, что он неподвижен в точке С или

Рис. 1.

 

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

удаляется к D; хотя предмет подвинулся от С до Ј или Н, или до G или К, можно думать, однако, что он подвинулся только от С до F или /; и обратно, хотя он передвинулся от С лишь до F или /, можно подумать, что он подвинулся до Е или Н или же до G или К. Если предмет двигался бы по линии, все точки которой равно отстояли бы от наблюдателя, т. е. по окружности, центром которой будет наблюдатель, и притом в направлении от С к Р, то может казаться, что он двигается только от В к О; и обратно, хотя он движется от В к О, можно представлять его движущимся от С к Р.

Если, помимо предмета С, есть еще другой предмет М, который кажется неподвижным и который, между тем движется к N, то, хотя предмет С остается неподвижным или движется гораздо медленнее по направлению к F, чем М по направлению к N, будет казаться, что он двигается к У, и обратно, если и т. д.

II. Очевидно, что доказательство всех этих положений, за исключением последнего, не представляющего никаких затруднений, зависит лишь от одного обстоятельства, именно оттого, что по большей части мы не можем с уверенностью судить о расстоянии предметов. А раз мы не можем судить об этом с достоверностью, мы, следовательно, не можем судить, подвинулся ли предмет С к D или он приблизился к В; то же относится и к остальным случаям.

Чтобы видеть, основательны ли суждения, какие мы составляем о расстоянии предметов, должно лишь рассмотреть те способы, посредством которых мы составляем их; если эти способы неверны, то и суждения не могут быть непреложны. Этих способов несколько, и они требуют объяснения.

III. Первый способ, наиболее общий, а иногда и наиболее верный изо всех, какими мы обладаем, чтобы судить о расстоянии предметов, есть угол, образуемый лучами нашего зрения, вершиною которого будет предмет, т. е. предмет будет точкою, где пересекаются лучи. Если этот угол довольно велик, нам предмет кажется весьма близким;

если, обратно, он очень мал, то нам кажется, что предмет находится далеко. И изменение, происходящее в положении наших глаз сообразно изменениям этого угла, и есть средство, которым пользуется наша душа, чтобы судить о дальности или близости предмета. Ибо, подобно тому как слепой, держащий в руках две прямые палки, длина которых ему неизвестна, мог бы путем своего рода естественной геометрии судить приблизительно о расстоянии какого-нибудь тела, прикасаясь к нему концами этих двух палок и основываясь на положении своих рук или на расстоянии, на котором находились бы его руки, — так, можно сказать, и душа судит о расстоянии предмета по положению своих глаз, которое меняется, смотря по тому, велик или мал будет ее угол зрения, т. е. близко или далеко будет находиться предмет.'

' Душа, конечно, не составляет всех этих суждений, которые я ей приписываю; эти непроизвольные суждения не что иное, как ощущения; я же говорю так лишь затем, чтобы лучше объяснить дело.

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

89

Легко убедиться в том, что я говорю, если произвести следующий опыт, очень легкий. Надо повесить на нитке кольцо так, чтобы отверстие его не было обращено к нам, или же воткнуть палку в землю и взять другую, изогнутую на конце, в руку; отойти на три или на четыре шага от кольца или палки, закрыть один глаз рукой и попытаться другой продеть нитку в кольцо или дотронуться сбоку, на высоте почти своих глаз, до палки тою палкою, которую мы держим в руке, — и к нашему удивлению, может быть, лишь после ста тщетных попыток нам удастся сделать то, что казалось столь легким. Если даже бросить палку и попытаться пальцем продеть нитку через кольцо, то и это представит некоторую трудность, даже если стоять совсем близко.

Но нужно заметить, что следует, как. я сказал, попытаться продеть нитку в кольцо или тронуть палку сбоку, а не по прямой линии от нашего глаза к кольцу, так как последнее не представляло бы никакого затруднения, и даже в данном случае легче было бы достичь цели, закрыв один глаз, чем с открытыми глазами, потому что это вернее направило бы нас к ней.

Итак, можно сказать, затруднение, встречаемое при попытке продеть нить в кольцо сбоку, открыв только один глаз, происходит оттого, что, когда другой глаз закрыт, угол, о котором я только что говорил, нам неизвестен. Ибо, чтобы узнать величину угла, недостаточно знать величину основания и того угла, который составляет это основание с одной из сторон его, что известно из предыдущего опыта. Необходимо еще знать другой угол, образуемый другой стороной и основанием, или длину одной из сторон, что можно точно узнать, лишь открыв другой глаз. Следовательно, душа не может здесь воспользоваться своею естественною геометриею, чтобы определить расстояние, на котором находится кольцо.

Таким образом, положение глаз, которое соответствует углу, образуемому лучами зрения, пересекающимися и совпадающими в предмете, есть один из лучших и самых общих способов, какими пользуется душа, чтобы судить о расстоянии предметов. Если, однако, этот угол не будет изменяться заметно, когда предмет немного перемещается, — он может приближаться к нам или удаляться, — то отсюда последует, что этот способ будет ошибочным, и душа не может воспользоваться им, чтобы судить о расстоянии, на котором находится данный предмет.

Легко, конечно, убедиться, что этот угол заметно изменится, если предмет, бывший на расстоянии фута от нас, отодвинется на четыре; но если он передвинется с четырех на восемь, то изменение будет гораздо менее заметно; если с восьми на двенадцать — еще меньше; с тысячи на сто тысяч — оно почти не будет заметно; и, наконец, это изменение не будет совсем заметно, хотя бы даже предмет отодвинулся от прежнего положения на такие пространства, какие только можно себе вообразить. Стало быть, если между А и С находится значительное пространство, душа не

 

90

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

может указанным способом узнать, находится ли предмет ближе к В или D.

Вот почему солнце и луна нам кажутся как бы окруженными облаками, хотя они находятся страшно далеко от последних; вот почему мы невольно думаем, что все небесные светила находятся на одинаковом расстоянии от нас, что кометы по мере удаления от нас уменьшают свою скорость и совсем останавливаются к концу своего видимого пути. Мы даже воображаем, что кометы через несколько месяцев совершенно рассеиваются, так как они удаляются от нас по линии, почти прямой, идущей прямо к нашему глазу, и теряются в тех громадных пространствах, откуда они возвращаются через несколько лет или даже через несколько веков; ибо весьма вероятно, что они не рассеиваются, когда мы перестаем их видеть.

Чтобы понять второй способ, с помощью которого душа судит о расстоянии предметов, должно знать, что глаз неизбежно изменяет свою форму, приспособляясь к различным расстояниям предметов, видимых нами. Ибо когда человек видит предмет в близком от себя расстоянии, то необходимо, чтобы его глазное яблоко удлинилось или чтобы хрусталик удалился на большее расстояние от ретины сравнительно с тем, как это было в том случае, когда предмет находился дальше; расстояние между зрительным нервом и хрусталиком должно стать большим для того, чтобы лучи, идущие от этого предмета, сосредоточились на зрительном нерве, без чего нельзя отчетливо видеть предмет, особенно если он плохо освещен.

Правда, если бы хрусталик становился выпуклее, когда предмет находится близко, то это имело бы то же самое следствие, как и удлинение глазного яблока; но невероятно, чтобы хрусталик легко мог изменять свою выпуклость; с другой же стороны, у нас есть довольно убедительное доказательство того, что глазное яблоко удлиняется; анатомия учит, что существуют мускулы, окружающие глаз; давление этих мускулов на глаз мы чувствуем, они, вероятно, и удлиняют его, когда мы хотим рассмотреть что-нибудь на очень близком расстоянии.

Здесь, однако, нет необходимости знать, каким образом это делается; достаточно лишь знать, что происходит изменение в глазу, или оттого что мускулы, окружающие его, давят на него; или оттого что маленькие нервы, соответствующие ресничным (ciliaires) связкам, поддерживающим хрусталик в его положении между другими влагами глаза, ослабляются, увеличивая выпуклость хрусталика, или натягиваются, уменьшая ее; или, наконец, оттого что зрачок расширяется или сужается, ибо у многих людей никакого иного изменения в глазу не происходит.

Наконец, каково бы ни было это изменение, оно нужно лишь затем, чтобы лучи, идущие от предметов, сосредоточивались именно на зрительном нерве. Не подлежит, однако, сомнению, что, находится ли предмет на расстоянии пятисот шагов или десяти тысяч лье, мы смотрим на него, сохраняя то же положение глаз, без всякого

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

91

заметного изменения, как в мускулах, окружающих глаз, так и в нервах, соответствующих ресничным связкам хрусталика, так, наконец, и в расширении зрачка; и лучи предметов сосредоточиваются на самой ретине или зрительном нерве. Так что если бы душа судила о расстоянии предметов, лишь основываясь на том положении глаз, о котором я только что говорил, то она решала бы, что предметы, отстоящие в действительности на десять или сто тысяч лье от нас, находятся лишь на расстоянии пятисот или шестисот шагов.

Несомненно, однако, этим способом удачно пользоваться может душа только тогда, когда предмет находится вблизи. Если, например, предмет находится на расстоянии лишь полуфута от нас, то мы можем достаточно хорошо определить расстояние, отделяющее его от нас, по положению мускулов, которые давят на наше глазное яблоко, удлиняя его, и даже это напряжение мускулов будет для нас очень тягостно. Если данный предмет находится на расстоянии двух футов, то мы еще различаем его, потому что давление мускулов еще заметно, хотя оно более уже не тягостно. Но если удалить предмет еще на несколько футов, то напряжение наших мускулов станет столь мало заметно, что оно нам совсем не может служить для определения расстояния, на котором находится предмет.

Вот уже два способа, какими может пользоваться душа, чтобы судить о расстоянии предмета; они довольно бесполезны, когда предмет находится от нас на расстоянии пятисот или шестисот шагов, и далеко не надежны, когда предмет находится ближе к нам.

Третий способ основывается на величине изображения, которое рисуется внутри глаза и представляет предметы, видимые нами. Признано, что это изображение уменьшается по мере того, как удаляется предмет, но это уменьшение тем менее заметно, чем больше удаляется предмет, расстояние которого от нас изменяется. Ибо когда предмет находится уже на значительном расстоянии, более или менее соответственно величине своей, как например на расстоянии пятисот или шестисот шагов, то какие бы значительные изменения в расстоянии его ни происходили, в изображении, представляющем предмет, не произойдет заметной перемены, как это легко можно доказать. Итак, этот третий способ обладает тем же недостатком, как и два первых, о которых мы сейчас говорили.

Следует еще заметить, что душа не считает тех предметов самыми дальними, изображения которых, рисующиеся на ретине, меньше других. Когда я вижу, например, человека и дерево в ста шагах от себя или же несколько звезд на небе, то я не думаю, что человек находится дальше, чем дерево, а маленькие звезды — дальше больших, хотя изображения человека и маленьких звезд, получающиеся на ретине, будут меньше изображений дерева и больших звезд. Чтобы иметь возможность приблизительно определить расстояние предмета, нужно еще посредством чувственного опыта знать величину предмета; и так как я знаю или видел несколько раз, что дом

 

92

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

больше человека, то, хотя бы изображение дома было больше, чем изображение человека, я не считаю его, однако, или не вижу его ближе.' То же относится к звездам. Наши глаза представляют нам их все на одинаковом расстоянии, хотя гораздо основательнее думать, что некоторые из них гораздо дальше от нас, чем другие. Итак, существует бесчисленное множество предметов, расстояния которых мы не можем узнать, так как есть бесчисленное множество предметов, величина которых нам неизвестна.

Мы судим также о дальности предмета по силе, с какою действует он на наши глаза, потому что предмет отдаленный действует гораздо слабее; мы судим по ясности и отчетливости изображения, образующегося в глазу, потому что, когда предмет находится далеко, то зрачок в глазу должен расшириться, а следовательно, лучи падают на ретину в некотором беспорядке. Поэтому предметы, плохо освещенные, или которые мы видим неясно, кажутся нам дальше, чем на самом деле, и обратно, светлые тела, которые мы видим отчетливо, нам кажутся ближе. Ясно, что эти последние способы ненадежны для определения с некоторою достоверностью расстояния предметов, и мы, более не останавливаясь на них, перейдем, наконец, к последнему изо всех, который наиболее помогает воображению и легче других дает возможность душе судить, что предметы находятся весьма далеко.

Шестой, и главный, способ состоит в том, что глаз не дает душе сведения об одном предмете отдельно от других, но показывает ей также и все те предметы, которые находятся между нами и главным предметом, рассматриваемым нами.

Когда, например, мы смотрим на колокольню, находящуюся довольно далеко, то большею частью мы видим в то же время поля и дома между нею и нами; и так как мы судим о дальности этих полей и домов и видим при этом, что колокольня находится за ними, то мы и решаем, что колокольня находится гораздо дальше и даже что она выше и больше, чем если бы мы ее увидели только одну. Однако изображение колокольни, которое получается внутри глаза, всегда одной и той же величины, будут ли между нею и нами поля и дома или нет, лишь бы мы смотрели на нее, стоя всегда на одинаковом от нее расстоянии, как это и предполагается. Следовательно, мы судим о величине предметов по тому расстоянию, на каком представляем их, и тела, которые мы видим между собою и этими предметами, сильно помогают нашему воображению при суждении о расстоянии их; подобно тому как мы судим о продолжительности нашего существования или о времени, истекшем по совершении какого-нибудь действия, по смутному воспоминанию о том, что мы последовательно делали и что думали по совершении этого действия. Ибо все эти мысли и действия, сменявшие одни другие, и помогают нашему разуму

' См. пояснения к этой главе в Ответе г-ну Режи.

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

93

судить о продолжительности какого-нибудь промежутка времени или какого-нибудь периода нашего существования; или, вернее, смутное воспоминание обо всех этих последовательных мыслях есть не что иное, как суждение о продолжительности нашего существования, подобно тому как смутное созерцание полей, находящихся между нами и колокольней, есть своего рода непроизвольное суждение об отдаленности колокольни, ибо эти суждения не что иное, как сложные ощущения.'

Отсюда легко увидеть истинную причину того, почему луна кажется нам большею, когда она восходит, чем тогда, когда она довольно высоко стоит над горизонтом; ибо, когда она восходит, она кажется нам на расстоянии нескольких лье или даже за видимым горизонтом, или за пространством земли, ограничивающим наше поле зрения; когда же она поднялась над нашим горизонтом, мы представляем ее приблизительно на расстоянии пол-лье от нас или в семь-восемь раз выше наших домов. Таким образом, луна нам кажется гораздо большею, когда она близка к горизонту, чем тогда, когда она находится весьма далеко от него, потому что при восходе мы считаем ее гораздо дальше от нас, чем при более высоком стоянии над горизонтом.

Правда, очень многие философы приписывают то, о чем мы только что говорили, испарениям, поднимающимся от земли. Они уверяют, что испарения преломляют лучи предметов и потому заставляют предметы казаться большими. Но, неоспоримо, они ошибаются, ибо преломление увеличивает лишь высоту предметов над горизонтом, но зато несколько уменьшает угол зрения, под которым мы их видим. Испарения не мешают тому, чтобы изображение, которое получается внутри нашего глаза, когда мы видим восходящую луну, было меньше того, которое получается, когда она уже давно взошла.

Астрономы, измеряющие диаметры планет, замечают, что диаметр луны увеличивается по мере того, как она удаляется от горизонта;

а следовательно, по мере того, как она нам кажется меньшею; и так диаметр изображения, которое луна дает в нашем глазу, бывает меньше тогда, когда она сама представляется нам большею. В самом деле, когда луна восходит, то расстояние ее от нас делается большим на полудиаметр земли сравнительно с тем, когда она находится перпендикулярно над нашей головой; и вот причина, почему ее диаметр увеличивается, когда она поднимается над горизонтом, — тогда она приближается к нам.

Стало быть, совсем не преломление, которое претерпевают ее лучи в испарениях, поднимающихся от земли, есть причина, почему она нам кажется большею, когда она восходит, ибо, напротив, изображение, образуемое этими лучами, тогда меньше; но причина этого — непроизвольное суждение об отдаленности луны, образую-

' См. пояснения к этой главе в Ответе г-ну Режи.

 

94

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

щееся в нас в силу того, что мы представляем ее за полями, которые кажутся нам очень далекими, как это мы объяснили выше; и нам странно, что некоторые философы утверждают, будто причину этого кажущегося явления и этого обмана наших чувств труднее найти, чем решить самые большие алгебраические уравнения.

Этот наш способ определять, на каком расстоянии находится предмет, по расстоянию других предметов, находящихся между ним и нами, он нам часто бывает довольно полезен в тех случаях, когда другие способы, о которых я говорил, ничем не могут нам помочь; ибо посредством этого последнего способа мы можем решить, что известные предметы находятся от нас на расстоянии нескольких лье, чего мы не можем сделать с помощью остальных. И все же, если рассмотреть этот способ, мы найдем в нем некоторые недостатки.

Ибо, во-первых, этот способ пригоден нам лишь по отношению к предметам, находящимся на земле; по отношению же к предметам, находящимся в воздухе или на небе, им можно пользоваться только очень редко, и притом даже довольно безрезультатно. Во-вторых, и на земле им можно пользоваться только для предметов, находящихся на расстоянии немногих лье. В-третьих, нужно быть уверенным, что между нами и предметом нет ни долин, ни гор, ни других подобных вещей, которые нам помешали бы пользоваться этим способом. Наконец, я думаю, нет лица, по опыту не убедившегося, что в высшей степени трудно судить с некоторою достоверностью о расстоянии предметов посредством зрительных впечатлений, получаемых от вещей, находящихся между ними и нами; и, быть может, мы остановились на этом даже слишком долго.

Вот и все наши способы определять расстояние предметов; мы указали в них важные недостатки, откуда мы и должны сделать тот вывод, что суждения, основывающиеся на этих столь мало надежных способах, сами должны быть весьма мало достоверны.

Теперь легко увидеть истинность положений, высказанных мною. Мы предположили (см. рис. 1), что предмет С находится довольно далеко от А, от которого в некоторых случаях он может двигаться к D или к В, но мы этого не узнаем, потому что у нас нет верного способа, чтобы определить расстояние его. Предмет С может даже отступать к D, а мы будем думать, что он приближается к В, потому что иногда изображение предмета на зрительном нерве увеличивается и усиливается; это происходит или оттого, что прозрачное вещество, находящееся между предметом и глазом, может произвести в данную минуту более сильное преломление; или оттого, что иногда в этом нерве происходят небольшие колебания; или, наконец, оттого, что раздражение (impression), которое вызвано в этом нерве не вполне правильным соединением лучей, распространяется и сообщается тем частям, которые не должны были бы его претерпевать; последнее может произойти в силу различных причин. Так что изображение, получаемое от одних и тех же предметов, будет в этих случаях

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

95

больше, и потому душа имеет повод думать, что предмет приближается. То же следует сказать и о других положениях.

Прежде чем закончить эту главу, следует заметить, что для поддержания своей жизни нам крайне важно тем лучше знать движение или покой (неподвижность) тел, чем они ближе к нам, и нам довольно бесполезно знать с точностью истину о вещах, когда они находятся в пространствах, от нас очень далеких. Это с очевидностью доказывает полную истинность и для данного случая положения, утверждаемого вообще обо всех чувствах, именно: что они дают нам знание о вещах лишь по отношению к поддержанию нашего тела, а не сообразно тому, что эти вещи суть сами по себе;

ибо по мере того как предметы приближаются к нам, мы лучше познаем их движение или покой; и мы не можем на основании чувств судить о них, когда они настолько далеко, что кажется, будто они совсем не имеют или почти не имеют отношения к нашим телам; так, например, когда предметы средней величины находятся на расстоянии пятисот или шестисот шагов от нас; а предметы меньшие — даже на более близком расстоянии; или же несколько дальше, если они большие.

ГЛАВА Х

О заблуждениях относительно чувственных качеств. — I. Различие между душою и телом. — II. Рассмотрение органов чувств. — III. С какою частью тела душа непосредственно соединена. — IV. О воздействии предметов на тела. — V. О том, что они вызывают в душе, и причины, почему душа не замечает движений фибр в теле. — VI. Четыре момента в каждом ощущении, которые смешивают друг с другом.

Мы видели в предыдущих главах, что суждения наши о протяженности, фигуре и движении, основанные на показаниях нашего зрения, не бывают никогда вполне истинны; однако должно согласиться, что они и не вполне ложны; они заключают, по крайней мере, ту истину, что вне нас существуют протяженность, фигуры и движения, каковы бы они ни были.

Правда, мы видим часто предметы, которых не существует и которые никогда не существовали; и, стало быть, из того, что мы видим предмет вне нас, еще не следует, что он существует вне нас. Нет необходимой связи между присутствием идеи в разуме человека и существованием вещи, которую представляет эта идея; то, что случается со спящими или бредящими, служит этому достаточным доказательством. Но можно, однако, утверждать, что, раз мы видим протяженность, фигуры и движения, они, обыкновенно, действительно существуют вне нас. Это вещи не только воображаемы, но и

 

96

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

реальны, и мы не обманываемся, думая, что бытие их реально и независимо от нашего разума, хотя очень трудно доказать это наглядно.'

Итак, неоспоримо, наши суждения относительно протяженности, фигур и движений тел заключают в себе некоторую истину; но нельзя сказать того же о суждениях наших относительно света, цвета, вкуса, запаха и всех остальных чувственных качеств; ибо они никогда не согласны с истиной, как это мы покажем в остальной части первой книги.

Мы не отделяем здесь света от цветов, потому что мы не видим между ними большого различия и потому что их нельзя рассматривать порознь. Даже разбирая эти два качества, мы будем вынуждены говорить о всех чувственных качествах вообще, потому что они объясняются на основании тех же начал. То, о чем мы скажем ниже, заслуживает особенного внимания, ибо эти вещи в высшей степени важны и по своей пользе весьма отличаются от предшествовавших.

I. Прежде всего я предполагаю, что мы вполне сумеем различить душу от тела по тем положительным атрибутам и свойствам, которые присущи этим двум субстанциям. Тело есть не что иное, как протяженность в длину, ширину и глубину, и все его свойства сводятся лишь к движению и покою и к бесчисленному множеству различных фигур; ибо ясно, во-первых, что идея протяженности есть субстанция, потому что можно мыслить о протяженности, не мысля ничего другого; во-вторых, эта идея может представлять только пространственные отношения, сменяющиеся или постоянные, т. е. движения и фигуры. Так как мы не впадаем в заблуждения, когда допускаем лишь то, что для нас безусловно очевидно, то и не должно приписывать телу других свойств, помимо тех, о которых я сказал. Душа, напротив, есть «я» мыслящее, чувствующее, желающее; это субстанция, в которой имеют место все модификации, познаваемые мною посредством внутреннего чувства и могущие существовать лишь в душе, испытывающей их. Следовательно, душе нельзя приписывать никакого иного свойства, кроме различных состояний мышления. Итак, я предполагаю, что нам хорошо известно различие между душою и телом; если же сказанного мною недостаточно, чтобы дать понятие о различии этих двух субстанций, то пусть читатель прочтет и продумает некоторые места из блаженного Августина, как-то: главу 10-ю 10-й книги о Троице, главы 4-ю и 14-ю книги «Множественность души» или «Размышления» г-на Декарта, главным образом то, что относится к различию между душою и телом, или, наконец, шестую беседу в сочинении г-на Де Кордемуа (de Cordemoy) «Различие души и тела».

II. Я предполагаю также, что читателю известна анатомия органов чувств, известно, что они состоят из маленьких волокон, которые

' См. Пояснения. — Беседы о метафизике. — Беседы 1, 2.

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

97

начинаются в мозгу; что эти волокна разветвляются во всех наших членах, обладающих чувствительностью, и, наконец, достигают, нигде не прерываясь, до внешних частей тела; что, когда мы здоровы и бодрствуем, мы не можем шевельнуть одним концом этих волокон без того, чтобы одновременно не шевельнуть другим, потому что они всегда несколько натянуты; подобно тому как это бывает с натянутой веревкой: если тронуть один конец ее, то другой также придет в колебание.

Нужно также знать, что эти волокна могут быть приведены в движение двумя способами, т. е. движение начнется или с того конца, который лежит вне мозга, или с того, который находится в мозгу. Если эти волокна приводятся в колебание извне в силу воздействия предметов и если их колебание не передается мозгу, как это случается во время сна, то душа не воспринимает никакого нового ощущения. Но если эти маленькие волокна приводятся в колебание в мозгу в силу движения жизненных духов или какой-либо иной причины, тогда душа воспринимает нечто, хотя бы части этих волокон, лежащие вне мозга и разветвляющиеся во всех частях нашего тела, и находились в совершенном покое, как это бывает также во время сна.

III. Здесь уместно будет мимоходом упомянуть, что, как известно из опыта, мы иногда чувствуем боль в тех частях тела, которые у нас отняты, ибо если соответствующие им волокна в мозгу испытывают то же колебание, как при действительном повреждении этих членов, то душа чувствует в этих воображаемых членах весьма действительную боль. Все это ясно показывает, что душа непосредственно пребывает в той части мозга, в которой собираются все нервы, идущие от органов чувств; я хочу сказать, что здесь она ощущает все изменения, происходящие в этой части мозга соответственно предметам, которые их причинили или обыкновенно причиняют их;

и то, что происходит вне этой части мозга, душа замечает лишь через посредство фибр, которые сходятся в ней, или, если угодно, через различные колебания (secousses) духов, находящихся в этих фибрах. Раз это установлено и усвоено, то не трудно будет понять, как совершается ощущение. Это следует пояснить каким-нибудь примером.

IV. Если дотронуться кончиком иглы до руки, то острие ее задевает и разъединяет фибры мяса. От этого места данные фибры тянутся до мозга, и, когда мы бодрствуем, они настолько натянуты, что не могут колебаться, не приводя в колебания тех фибр, которые находятся в мозгу. Поэтому те концы фибр, которые находятся в мозгу, также испытывают колебание. Если движение фибр в руке не сильно, то таково же будет движение мозговых фибр; а если это движение будет настолько сильно, что порвет что-нибудь в руке, то оно будет также сильнее и ощутительнее и в мозгу.

Точно так же, если приблизить свою руку к огню, то маленькие частички дерева, постоянно в весьма большом количестве и с

7 Разыскания истины

 

98

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

большою силою отбрасываемые огнем, как это доказывает рассудок, а не зрение, ударяются об эти фибры и сообщают им отчасти свое движение. Если это воздействие не сильно, то и колебание концов мозговых фибр, соответствующих руке, также будет умеренно; но если это колебание в руке будет настолько сильно, что отделит от нее некоторые частицы, как это случается при ожоге, то движение внутренних мозговых фибр будет соразмерно сильнее и ощутительнее. Вот что происходит, как можно думать, с нашим телом, когда на нас воздействуют предметы. Теперь нужно посмотреть, что происходит с нашею душою.

V. Она пребывает главным образом, если можно так выразиться, в той части мозга, где сходятся все волокна наших нервов; она находится там для того, чтобы поддерживать и охранять все части нашего тела, а следовательно, она должна быть предупреждаема о всех изменениях, которые происходят в них, и иметь возможность различать те изменения, которые соответствуют устройству ее тела, от других, потому что ей бесполезно различать их все безусловно и независимо от отношения их к ее телу. Так что хотя все эти изменения в наших фибрах состоят, в сущности, лишь в движениях, которые обыкновенно разнятся только по степени, но душе необходимо смотреть на них как на существенно различные изменения;

ибо, хотя бы они сами по себе разнились весьма немного, тем не менее по отношению к поддержанию тела их следует рассматривать как имеющие существенное различие.

Движение, например, причиняющее боль, довольно часто разнится очень немного от того движения, которое вызывает щекотание.

Нет необходимости в том, чтобы эти два движения существенно разнились друг от друга, но необходимо должно существовать существенное различие между ощущением приятности и болью, вызываемыми этими двумя движениями в душе; ибо колебание фибр, сопровождающее ощущение приятности, указывает душе на хорошее состояние ее тела, свидетельствует, что оно обладает достаточною силою, чтобы противостоять воздействию предмета, и что ей нечего опасаться, что тело будет повреждено предметом. Но движение, сопровождающее боль, будучи несколько сильнее, способно порвать какую-нибудь фибру в теле, и душа должна быть предупреждена о том каким-нибудь неприятным ощущением, чтобы остеречься. Итак, хотя движения, происходящие в теле, сами по себе отличаются друг от друга только по степени, тем не менее если их рассматривать по отношению к поддержанию нашей жизни, то можно сказать, что они существенно разнятся друг от друга.'

Вот почему душа не замечает колебаний, вызванных предметами в фибрах нашего тела. Ей было бы довольно бесполезно знать о

¹ Это смутное умозаключение или это природное суждение, которое относит к телу то, что чувствует душа, есть не что иное, как сложное ощущение. Смотри то, что было мною раньше сказано о природных суждениях, и первую главу третьей книги.

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

99

них, и этого знания ей было бы недостаточно, чтобы решить, способны ли окружающие нас тела нарушить или поддержать экономию нашего тела; но она чувствует, как ее затрагивают ощущения существенно различные, которые, точно указывая, как относятся качества предметов к ее телу, заставляют ее очень ясно чувствовать, могут ли эти предметы повредить ей.

Далее, следует заметить, что если бы душа воспринимала лишь то, что происходит в ее руке во время ожога, если бы она видела в этом только движение и разъединение некоторых фибр, то это нимало не обеспокоило бы ее, и даже иногда из прихоти или каприза она могла бы находить в этом некоторое удовлетворение, как те причудники, которые не останавливаются ни перед чем в своих увлечениях и кутежах.

Или же, подобно тому как узник не только не станет беспокоиться, видя, как рушатся стены, в которых он заключен, но даже будет радоваться этому в надежде на скорое освобождение, — так и если мы при ожоге или каком-нибудь другом повреждении станем замечать только разъединение частиц нашего тела, то вскоре можем убедить себя, что наше счастье состоит не в том, чтобы быть заключенным в теле, мешающем нам наслаждаться тем, что должно сделать нас счастливыми, и, следовательно, мы будем радоваться при виде, как оно уничтожается.

Велика, следовательно, была мудрость Того, Кто, установив связь между нашею душою и телом, повелел нам чувствовать боль, когда в теле происходит изменение, способное повредить ему; например, если иголка входит в тело или огонь отделяет от него некоторые частицы, и повелел испытывать ощущение приятности или приятную теплоту, когда эти движения умеренны, и мы не замечаем того, что в действительности происходит в нашем теле, ни движений этих фибр, о которых идет речь.

Во-первых, чувствуя страдание и удовольствие, между которыми существует гораздо большее различие, чем по степени, мы различаем с большею легкостью предметы, вызывающие их; во-вторых, этим путем мы скорее всего узнаем, должны ли мы сблизиться с телами, окружающими нас, или отдалиться от них, и этот способ познания менее поглощает способность разума, созданного лишь для Бога; и наконец, так как страдание и удовольствие, будучи модификациями нашей души, испытываются ею как относящиеся к ее телу и затрагивают ее гораздо более, чем познание движения каких-нибудь фибр, принадлежащих телу, то это заставляет душу гораздо больше озабочиваться ими и создает более тесное единение между тою и другою половиною человека. Итак, из всего этого очевидно, что чувства нам даны лишь ради поддержания нашего тела, а не для того, чтобы открыть нам истину.

То, что было сказано об ощущении приятности и о страдании относится ко всем вообще ощущениям, как это будет видно еще лучше далее. Мы предпочли начать с этих двух чувств, а не с

 

100

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

других, потому что они более сильны и на них нагляднее можно показать то, что мы хотели сказать.

Теперь очень легко показать, что мы впадаем в бесчисленные заблуждения касательно света и вообще касательно всех чувственных свойств, как-то: тепла, холода, запаха, вкуса, звука, боли и ощущения приятности, — и если бы я захотел остановиться над исследованием, в частности, всех заблуждений, в какие мы впадаем относительно всех объектов наших чувств, то целые годы ушли бы на подробное изложение их, потому что они почти бесчисленны. Итак, будет достаточно, если мы скажем о них в общем.

Почти во всех ощущениях есть четыре различных акта, которые смешивают, потому что они совершаются все вместе и как бы в один момент. В этом лежит начало всех других обманов наших чувств.

VI. Первый акт есть воздействие предмета, т. е. ощущение теплоты, например движение и удары мельчайших частиц дерева о фибры руки.

Второй — состояние органа чувства, т. е. колебание фибр руки, причиненное колебанием частиц огня, — колебание, которое передается мозгу, потому что иначе душа ничего не почувствовала бы.

Третий — состояние, ощущение или восприятие души, т. е. то, что чувствует каждый, стоя у огня.

Четвертый — суждение души, утверждающее, что ощущаемое ею находится в ее владении. Это суждение непроизвольное, или, вернее, оно есть лишь сложное ощущение; но это ощущение или это непроизвольное суждение почти всегда сопровождается другим суждением произвольным, которое душа уже настолько привыкла совершать, что почти не может удержаться от него.

Вот четыре весьма различных, как это можно видеть, акта, которые, однако, обычно не различаются и которые смешивают, вследствие тесной связи между душою и телом, препятствующей нам разграничивать свойства материи от свойств духа.

Легко, однако, видеть, что из этих четырех актов, совершающихся в нас, когда мы ощущаем какой-нибудь предмет, первые два принадлежат телу, а два других могут принадлежать только душе;

легко видеть, если мы, как я это предположил, хоть немного поразмыслим о природе души и тела; но объяснить все эти акты нужно порознь.

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

101