5. Указание на содержание опыта

Еще раз взглянем на чистый опыт. Что содержит он, проходя перед нашим сознанием без нашей мысленной переработки? Опыт этот есть не что иное, как простая соположность вещей в пространстве и их последовательность во времени; скопище совершенно не связанных друг с другом частных моментов. Никакой из предметов, попадающих сюда и отсюда исчезающих, не имеет с прочими ничего общего. На данной ступени воспринимаемые нами, внутренне переживаемые нами факты совершенно друг для друга безразличны.

Мир является здесь многообразием совершенно равнозначных вещей. Ни одна вещь, никакое событие не может обладать претензией на то, чтобы играть в мировой механике большую роль, чем любой другой член мира опыта. Чтобы уяснить, что тот или иной факт обладает большим значением, чем другой, нам следует не просто наблюдать вещи, но уже приводить их в мысленные отношения. Рудиментарный орган животного, который, быть может, не обладает никаким, даже самым малым значением для его органических функций, совершенно равнозначен для опыта с самым важным органом его тела. А это большее или меньшее значение делается нам ясным лишь тогда, когда мы обдумываем отношения единичных элементов наблюдения, т. е. когда перерабатываем опыт.

Стоящая на низшей ступени организации улитка равнозначна для опыта с высокоразвитым животным. Различие в совершенстве организации открывается нам лишь тогда, когда мы постигаем даваемое нам разнообразие на понятийном уровне и его перерабатываем. Равнозначны с этой точки зрения и культура эскимоса – с культурой образованного европейца; значение Цезаря для хода исторического развития оказывается для голого опыта не большим, чем одного из его воинов. Если речь будет идти о голой опытной фактичности, Гёте не поднимается в истории литературы выше Готшеда.

На данной стадии созерцания мир является для нас в плане мыслительном совершенно плоской поверхностью. Никакая часть этой поверхности не выдается над прочими; ни в какой не обнаруживается какое-либо мысленное различие от других. Лишь после того, как об эту поверхность ударяется искра мысли, обнаруживаются возвышения и понижения, одно оказывается в большей или меньшей степени выступающим над другим, все определенным образом оформляется, от одного образования к другому оказываются протянутыми нити; все в целом становится совершенной в самой себе гармонией.

Полагаем, наши примеры вполне достаточно продемонстрировали, что понимаем мы под большим или меньшим значением предметов восприятия (означающих в данном случае то же, что предметы опыта), что мыслим мы под знанием, возникающим лишь тогда, когда мы рассматриваем эти предметы в их взаимосвязи. Полагаем, тем самым мы в достаточной степени гарантированы и от возражений, что наш мир опыта уже обнаруживает бесконечное разнообразие своих объектов еще до того, как за них возьмется мышление. И верно, красная поверхность отличается от зеленой и без применения мышления. Это так. Однако если кто желает нас тем самым опровергнуть, совершенно неверно понял наше утверждение. Именно это-то мы и утверждаем, что опыт предлагает нам бесконечное число частных моментов. Разумеется, эти частности должны отличаться друг от друга, поскольку в противном случае они не являлись бы нам как бесконечное бессвязное многообразие. Речь шла вовсе не об отсутствии различий между воспринимаемыми вещами, но об их полной бессвязности, о безусловной незначительности отдельных чувственных фактов для целого нашей картины действительности. Именно потому, что мы признаём это бесконечное качественное разнообразие, мы и оказываемся вынуждены выступить со своими утверждениями.

Если бы мы столкнулись с замкнутым в себе, гармонически расчлененным единством, мы не смогли бы говорить о безразличии отдельных членов этого единства друг в отношении друга.

Так что тот, кто находит использованное нами выше уподобление ненадлежащим именно в силу этого, не уловил в нем тех моментов, по которым уподобление проводилось. Разумеется, было бы неверно, если бы мы желали сравнить оформленный бесконечно разнообразно мир восприятий с единообразной равномерностью поверхности. Однако наша поверхность должна олицетворять не разнообразный мир явлений, но единую целостную картину, возникающую в нас от этого мира, пока за него не примется мышление. После же приведения мышления в действие всякая частность обнаруживается на этой целостной картине не так, как ее сообщают голые чувства, но уже с тем значением, которое она имеет для действительности в целом. Так что частность эта является уже с такими свойствами, которые у нее полностью отсутствовали в форме опыта.

По нашему убеждению, Иоганну Фолькельту великолепно, яркими чертами удалось обрисовать то, что мы вправе называть чистым опытом. Еще пять лет назад в своей книге "Кантовская теория познания" он прекрасно его охарактеризовал, а в новой публикации "Опыт и мышление" эта тема получила у него дальнейшее развитие. Разумеется, он сделал это, чтобы обосновать воззрение, фундаментальным образом отличное от нашего, и имея в виду цели, существенно отличающиеся от тех, которые мы поставили перед собой теперь. Однако это не может нам помешать привести здесь его великолепную характеристику чистого опыта. Она просто представляет нам образы, совершенно бессвязно проходящие перед нашим сознанием за ограниченный временной отрезок. Фолькельт пишет: "К примеру, теперь мое сознание имеет в качестве содержания представление, что сегодня я прилежно поработал; непосредственно за него зацепляется содержание представления, что я со спокойной совестью могу отправиться на прогулку; однако внезапно сюда вторгается воспринимаемый мной образ открывающейся двери и входящего письмоносца; образ письмоносца представляется мне то протягивающим руку, то раскрывающим рот, то его закрывающим; между тем с содержанием восприятия открывающегося рта связываются всевозможные слуховые впечатления, среди которых присутствует и впечатление начавшегося снаружи дождя. Образ письмоносца пропадает из моего сознания, и представления, появляющиеся теперь, имеют в качестве своего содержания, по порядку, следующее: доставание ножниц, открывание письма, сетование на неразборчивость почерка, зрительные образы письменных значков самой разной формы, множественные связывающиеся с ними образы воображения и мысли; едва закончился этот ряд, как вновь является представление о прилежной работе и здесь же – сопровождающееся досадой восприятие продолжающегося дождя; однако оба они исчезают из моего сознания, а выныривает представление с тем содержанием, что затруднение, которое, как я полагал, было в ходе сегодняшней работы разрешено, на самом деле разрешено не было; одновременно с этим являются и связываются друг с другом на разнообразный, в высшей степени усложненный манер следующие представления: свобода воли, эмпирическая необходимость, ответственность, ценность добродетели, абсолютная случайность, непостижимость и т. д.; подобным же образом все продолжается и дальше".

Мы отразили здесь для определенного, ограниченного временного отрезка то, что реально имеем в опыте, те формы действительности, в которых мышление не принимает совершенно никакого участия.

Ни в коем случае не следует полагать, что иной результат получился бы у нас в том случае, если бы вместо этого повседневного опыта мы отразили бы, к примеру, тот, который возникает у нас в ходе научного эксперимента или какого-нибудь особенного явления природы. Как там, так и здесь это отдельные бессвязные образы, проходящие перед нашим сознанием. Лишь мышление устанавливает взаимосвязь.

Также и за небольшой работой д‑ра Рихарда Вале (Wahle) "Мозг и сознание" (Вена, 1884) мы должны признать одну заслугу – в ней резкими контурами обрисовано, что дает нам лишенный всякого мыслительного элемента опыт, с тем лишь ограничением, что моменты, полагаемые Вале в качестве безусловно значимых свойств явлений внешнего и внутреннего мира, значимы лишь для охарактеризованной нами выше первой ступени созерцания мира. Согласно Вале, мы знаем лишь о соположности в пространстве и последовательности во времени. Согласно ему, о какой-либо связи существующих друг подле друга или одна за другой вещей не может быть и речи. Например, пускай даже где-либо обнаруживается тесная взаимосвязь между теплым солнечным лучом и нагреванием камня; мы не знаем о причинной их связи; нам ясно только то, что за первым фактом следует второй. Также где-либо, в недоступном нам мире, может существовать внутренняя взаимосвязь между устройством нашего мозга и нашей духовной деятельностью; мы знаем только то, что оба они являются проходящими параллельно процессами; предполагать, к примеру, наличие причинной связи тех и других явлений мы совершенно не вправе.

Разумеется, когда Вале выдвигает это утверждение в качестве последней научной истины, с таким его распространением вширь мы будем спорить; однако для первой формы, в которой мы воспринимаем действительность, оно вполне справедливо.

Бессвязность на этой ступени нашего знания характерна не только для предметов внешнего и процессов внутреннего мира; наша собственная личность оказывается изолированной частностью перед лицом прочего мира. Для самих себя мы также оказываемся одним из бесчисленных восприятий, не имеющих связи с окружающими нас предметами.