6. Исправление неверного представления о целостном опыте

Здесь будет уместно указать на существующее со времен Канта предубеждение, настолько прижившееся в определенных кругах, что оно воспринимается в качестве аксиомы. Всякий, кто пожелал бы в нем усомниться, заявил бы о себе как о дилетанте, как о человеке, не постигшем даже азов современной науки. Я говорю о том воззрении, как будто уже заранее установлено, что весь мир восприятий, это бесконечное разнообразие цветов и форм, звуков и тепловых различий и пр. есть не более, чем мир наших субъективных представлений, существующий лишь до тех пор, пока мы держим чувства открытыми для воздействий неведомого нам мира. В соответствии с этим воззрением, весь мир явлений истолковывается как представление внутри нашего индивидуального сознания, и на фундаменте этой предпосылки строятся дальнейшие утверждения относительно природы познания. К воззрению этому присоединился и Фолькельт, и на этом основывается его образцово, в смысле научной последовательности, выстроенная теория познания. Однако это вовсе никакая не фундаментальная истина, и на то, чтобы помещаться во главе угла науки о познании она годится чрезвычайно плохо.

Не хотелось бы, чтобы нас неверно поняли. Мы нисколько не желаем возвышать свой (понятно, бессильный) голос против физиологических достижений современности. Однако то, что вполне оправдано в смысле физиологии, еще никоим образом не призвано к тому, чтобы быть поставленным у врат теории познания. Неопровержимой физиологической истиной может считаться то, что комплекс восприятий и созерцаний, называемый нами опытом, возникает лишь при содействии нашего организма. Безусловно верным, однако, остается то, что познание этого может явиться результатом лишь многих раздумий и исследований. И данная характерная особенность, что явленный нам мир имеет субъективную природу в физиологическом смысле, уже представляет собой его мысленное определение; а значит, у особенности этой нет совершенно ничего общего с первым явлением этого мира нам. Она уже предполагает применение мышления к опыту. Поэтому ей должно предшествовать исследование двух этих моментов познания.

Люди полагают, что с помощью такого воззрения они оказываются в состоянии подняться над докантовской "наивностью", почитавшей вещи в пространстве и времени за действительность, как это и теперь делает неискушенный человек, не имеющий философского образования.

Фолькельт утверждает, "что все акты, притязающие на то, чтобы быть объективным познанием, неразрывно связаны с познающим индивидуальным сознанием, что они изначально и непосредственно не происходят нигде, кроме как в сознании индивидуума, и что они совершенно не в состоянии покинуть сферу индивидуума и постичь сферу лежащего вне него действительного или в нее вступить".

Однако непредубежденное мышление совершенно не в состоянии взять в толк, $чту же все-таки в непосредственно приходящей к нам форме действительности (опыте) имеется такого, что побудило бы нас обозвать ее чистым представлением.

Уже самое простейшее соображение, что наивный человек вовсе не замечает в вещах ничего, что могло бы его навести на такое воззрение, указывает нам, что в самих объектах необходимого основания для его принятия не имеется. Есть ли в дереве или в столе как таковом нечто такое, что могло бы побудить меня рассматривать их как голые мысленные образования? И уж по крайней мере не следует это выдвигать в качестве само собой разумеющейся истины.

Фолькельт же, делая это, приходит в противоречие со своими собственными фундаментальными принципами. Мы убеждены: чтобы быть в состоянии утверждать субъективную природу опыта, ему пришлось отступиться от признанной им же самим истины, что этот опыт не содержит ничего, кроме бессвязного хаоса образов без какого бы то ни было мыслительного определения. В противном случае ему пришлось бы убедиться в том, что субъект познания, наблюдатель, пребывает внутри мира опыта в такой же бессвязности, как и любой другой предмет из этого мира. Однако если воспринимаемому миру присваивается предикат субъективности, это есть такое же мысленное определение, как усмотрение в упавшем камне причины вмятины в земле. Но Фолькельт никак не желает признавать справедливость взаимосвязи между предметами опыта. В этом и состоит противоречие в его взглядах, здесь он отступает от своего принципа, провозглашаемого им относительно чистого опыта. Тем самым он замыкается в своей индивидуальности, так что более не в состоянии выйти за ее пределы. Да он нисколько от этого и не отказывается. Все выходящее за пределы изолированных образов восприятия остается для него сомнительным. Правда, наше мышление, как полагает он, прилагает усилия к тому, чтобы заключить от этого мира представлений к объективной действительности; однако любой такой выход за его пределы не может привести нас к подлинно надежным истинам. Согласно Фолькельту, все знание, которое мы приобретаем через мышление, от сомнения не защищено. Оно никоим образом не способно сравняться по достоверности с непосредственным опытом. Лишь этот последний дает несомненное знание. Но мы уже видели, насколько оно ущербно.

Однако все это происходит лишь по той причине, что Фолькельт связывает с чувственной действительностью (опытом) свойство, которое ей никоим образом принадлежать не может, а на этой предпосылке строит все свои дальнейшие положения.

Нам следует отнестись к работе Фолькельта с особым вниманием потому, что она является наиболее значительным в своей сфере достижением современности, а также потому, что она может служить характерным примером всех предпринимаемых в области теории познания усилий, принципиально противостоящих тому направлению, которое отстаиваем на основе гётевского мировоззрения мы.