Раздел I логическая природа версий

1. Версия как разновидность гипотезы

Познание, осуществляемое в каждой отрасли человеческой деятельности, имеет своей целью установление истины либо такое приближение к ней, которое позволяет накапливать данные, обусловливающие реальность поставленной цели. Этот процесс предполагает избрание различных путей, наиболее оптималь­ным из которых является диалектический. В различных облас­тях знаний установление истины происходит путем обобщений, поиска, экспериментов, сложных форм анализа, использования прогнозов и других методов.

В юридической деятельности в процессе расследования пре­ступлений поиск истины связан с установленной законом фор­мой, именуемой доказыванием. Расследование преступлений имеет познавательный характер, специфика которого заключа­ется в том, что оно осуществляется в форме доказывания.

Собирание доказательств осуществляется посредством про­ведения следственных действий, а исследование и оценка дока­зательств состоит в уяснении содержания сведений о фактах, проверке этих сведений, установлении их достоверности.

Своеобразие процесса познания при расследовании преступ­лений состоит, главным образом, в том, что предметом его яв­ляются общественно-опасные и противоправные деяния. Их исследование в большинстве случаев осложняется тем, что они не предстают перед лицом, производящим расследование, в виде полной картины. В распоряжении следователя находятся толь­ко немногие следы и сведения, анализируя которые он должен восстановить картину происходящего во всей ее сложности. Поэтому мыслительная и процессуальная деятельность следова­теля протекает в таких условиях, когда не видны нити естествен­ных причинных связей, уничтожены или замаскированы следы, отношения между вещами и событиями предстают нередко в перевернутом виде, а сущность происходящего в ряде случаев извращена. Это определяет характер деятельности следователя как познавательной.

Содержанием познания при расследовании преступлений является мыслительная деятельность, подчиненная общим за-

конам мышления; формой же, в которой протекает познание в названной области, является специфическая, определяемая уго-ловно-процессуальным законом деятельность, регулирующая процесс собирания доказательств.

По своей гносеологической природе познание при расследо­вании преступлений тождественно познанию в любых отраслях и подчинено общим законам и категориям диалектики. Диалек­тика в познании конкретного (в расследовании преступлений) проявляется в восхождении от живого созерцания (чувственного познания) к абстрактному мышлению (логическому познанию).

Чувственная ступень познания в области расследования пре­ступлений не носит такого непосредственного характера, как в области знаний, имеющих своим предметом физические, хими­ческие, биологические явления. О непосредственном восприя­тии здесь можно говорить только в отношении результатов про­исходящего события, выступающих в виде следов преступления в широком понимании этого слова. К таким следам относятся как следы в прямом смысле — следы рук, обуви, орудий взлома, транспорта, так и следы, выраженные в иных формах — показа­ния свидетелей, обвиняемых, заключения экспертиз и др. Но и такая ограниченная непосредственность восприятия относитель­но события преступления создает необходимые предпосылки для его познания.

Процесс познания в расследовании преступлений осуществ­ляется с использованием категорий анализа и синтеза, причины и следствия, сущности и явления, тождества и различия и др., являющихся ступенями познания. Применению их соответствен­но в каждой области знания присущи особенности, определяе­мые соотношением общего диалектического метода и специаль­ных методов частных наук.

Так, названные категории в процессе познания при рассле­довании преступлений приобретают свою специфику. В частно­сти, анализ в процессе расследования выступает в разных фор­мах, в зависимости от того, какие функции он выполняет. Ана­лиз события преступления по его следам, производимый при осмотре места происшествия, выступает как условное, мыслен­ное расчленение, обособленное рассмотрение обстановки, об­стоятельств, следов и др. Анализ при подготовке и производстве такого следственного действия, как допрос, заключается в изу-

чении имеющихся в распоряжении следователя материалов, формулировании вопросов, определении тактической линии допроса, ситуаций применения тактических приемов и т.п.

Категория синтеза находит свое наибольшее применение в оценке результатов анализа, формулировании юридически зна­чимых выводов.

Специфика использования категорий сущности и явления в процессе познания в области расследования также определена предметом исследования. Сущность отдельных явлений, пред­ставляющих собой результат преступного действия, не только не выступает на поверхности, но маскируется, является в пере­вернутом виде, тщательно вуалируется. Такие трудности в по­знании сущности отдельных явлений при расследовании имеют место в случаях, когда сокрыты следы преступления, инсцени­рована обстановка события преступления. Ошибки в умозаклю­чениях следователей в этих случаях объясняются отсутствием анализа ситуации либо отдельных следов, игнорированием так называемых «негативных» обстоятельств (противоречащих пред­ставлению об естественном развитии события), с достаточной точностью указывающих на то, что явление (характер обстанов­ки, следов) не соответствует сущности происходящего, проти­воречит ему по тем или иным признакам. Правильное уяснение того, что сущность того или иного события может являться в искаженном виде, во многих случаях способствует четкому по­ниманию содеянного, выдвижению обоснованных версий.

Деятельность следователя по расследованию преступлений в качестве одной из важнейших задач предполагает установле­ние причин событий или явлений, попадающих в орбиту след­ственного процесса. Последний связан с глубокой и сложной работой по установлению причин определенных действий, тех необходимых причинных связей, которые проливают свет на событие преступления, способствуют его раскрытию.

Установление причинной связи между действием и его по­следствием имеет место на протяжении всего процесса рассле­дования. Специфика установления причинной связи при рас­следовании состоит в следующем: а) причинные связи устанав­ливаются в отношении обстоятельств, имевших место в прошлом; б) причинные связи устанавливаются посредством фактов, до­бываемых действиями с соблюдением процессуального поряд­ка; в) связи устанавливаются на основе неполных фактов; г) ус-

тановление причинных связей усложняется маскировкой истин­ного характера событий; д) методом установления причинных связей является построение общих и частных версий расследо­вания.

Установление причинных связей может иметь частный ха­рактер (в тех случаях, когда устанавливается причинное отно­шение обнаруженного к событию преступления) и общий харак­тер (установление события преступления, личности преступни­ка, мотивов совершения преступления и т.п.).

В установлении причинных связей между действиями и их последствиями большое значение имеет специальное кримина­листическое образование следователя, которое способствует бо­лее углубленному анализу следствий в каждом случае. В опреде­лении причинных связей значительная роль принадлежит логи­ческим методам их установления. К числу таких методов относятся: метод сходства, метод различия, соединенный метод сходства и различия, метод сопутствующих изменений, метод остатков.

В криминалистической литературе предложены новые логи­ческие связи косвенных доказательств, позволяющие в наиболее приемлемом в конкретной ситуации сочетании установить при­чинное отношение доказательств к событию преступления. Так, АЛ. Эйсманом сформулированы системы связи косвенных дока­зательств и формы логического отношения между доказываемым и доказывающим фактами. В числе последних названы такие формы: 1) отношение обусловленности; 2) отношение соответ­ствия; 3) отношение совместимости; 4) отношение сопутствия; 5) отношение несовместимости; 6) отношение конкуренции¹. Применение перечисленных форм отношений к доказыванию конкретных фактов способствует установлению причинных свя­зей, обусловливающих в конечном счете установление объектив­ной истины по делу. Схема предлагаемых А.А. Эйсманом логи­ческих систем связи доказательственных фактов отражает есте­ственную сложность восстановления происшедшего события и в этом отношении определяет пути, позволяющие обнаружить при­чинные отношения как достоверные. Указанные системы явля­ются дополнением к формально-логическим методам установле­ния причинных связей.

¹ См.: Эйсман А.А. О некоторых логических системах связи косвенных дока­зательств // Вопросы криминалистики. М, 1964. С. 50.

Наряду с названными категориями диалектики, познаватель­ные функции в расследовании преступлений выполняет катего­рия тождества и различия. Огромное значение ее применение имеет в экспертной тактике, где проблема установления тожде­ства объектов, обнаруживаемых в процессе расследования, при­обретает роль установления доказательственного отношения к событию преступления, а также установления лиц, совершив­ших преступления. Последнее имеет место при предъявлении для опознания, где решение идентификационных процессов обусловливает установление личности и предметов, участвую­щих в совершении преступления.

Одной из форм познания неизвестного является гипотеза. Отмечая важнейшее значение гипотез в познании, Ф. Энгельс указывал: «Наблюдение открывает какой-нибудь новый факт, делающий невозможным прежний способ объяснения фактов, относящихся к той же самой группе. С этого момента возникает потребность в новых способах объяснения, опирающихся толь­ко на ограниченное количество фактов и наблюдений. Дальней­ший опытный материал приводит к очищению этих гипотез, устраняет одни из них, исправляет другие, пока наконец не бу­дет установлен в чистом виде закон»¹.

В науке гипотезой называют предположения о непосредст­венно не наблюдаемом факте либо о предполагаемом непосред­ственно не наблюдаемом закономерном порядке, объясняющем известную из опыта совокупность явлений². Если принять дан­ное определение гипотезы, то нетрудно усмотреть ее равноцен­ность криминалистической версии. Как и выдвижение гипотез разной значимости и сложности, так и выдвижение версий раз­личного порядка и трудности представляет собой сложную фор­му мышления. В этом смысле нельзя криминалистическую вер­сию считать более простой формой мышления. Определение сложности данной формы возможно в каждом конкретном слу­чае и не может идти по линии противопоставления «гипотезе вообще». Криминалистическая версия в некоторых случаях мо­жет быть более сложной формой познания, чем конкретная ги­потеза. Сопоставление степени их сложности допустимо лишь в строго конкретных случаях.

' Энгельс Ф. Диалектика природы. М.. 1956. ² См.: Логика. М., 1956. С. 211.

Сложность такой мыслительной формы, как криминалисти­ческая версия, приводила отдельных авторов (Г.Н. Александ­ров)' к утверждению о том, что она может конструироваться только применительно к значительным фактам или обстоятель­ствам расследуемого преступления. Что же касается частностей, или «деталей», то версии по их поводу не строятся, следователь ограничивается в каждом случае догадками, как в случае обна­ружения пуговицы, относительно которой у следователя возни­кает мысль о ее принадлежности убийце.

Приведенное представление автора противоречит понима­нию целей версии как метода исследования. Предположение, касающееся частного факта, детали, не потеряет характера вер­сии, последняя в этом случае, преследуя выяснение задачи, бу­дет именоваться частной, но глубоко отличной по своей логи­ческой структуре от догадки, поскольку частная версия (и об­щая) является результатом анализа исходного материала или одного доказательства и методом установления его причинного отношения к событию преступления.

Обращение к исследованию природы криминалистических версий и их функций в судопроизводстве, главным образом в расследовании преступлений, представлено в криминалистиче­ской литературе многочисленными статьями и кандидатскими диссертациями.

Предметом обстоятельного рассмотрения версий являются диссертации А.Н. Колесниченко, О.В. Никренц, И.М. Лузгина, Л.Я. Драпкина, А.М. Ларина, В.Н. Левкова, а также работы дру­гих авторов, рассматривающих проблемы криминалистических версий применительно к исследуемым областям криминалисти­ческой тактики и методики расследования отдельных видов пре­ступлений. Каждым из авторов были предприняты попытки сформулировать определение понятия «версия», исследовать ее многофункциональную роль в расследовании преступлений и судебном разбирательстве. Следует отметить плодотворность такого поиска, несмотря на единообразный подход к понятию версии и стремление в отдельных случаях такие определения представить как описание ролевых значений версии.

Если в этом отношении обратиться к отдельным определе­ниям, станет очевидным, несмотря на некоторое разнообразие,

¹ См.: Александров Г.Н. Некоторые вопросы теории криминалистической вер­сии // Вопросы криминалистики. М., 1962. Вып. IV. С. 8.

10

11

их единство в понимании и описании проблемы. Так, в своем определении А.Н. Васильев отмечает: «Следственную версию можно охарактеризовать как индуктивное умозаключение сле­дователя в форме предположения, основанное на фактических данных о событии преступления и его отдельных обстоятель­ствах, подлежащее проверке по логическим правилам дедукции»¹.

При рассмотрении этого определения, можно сразу придти к выводу о смешении логических категорий индукции и дедук­ции в построении версий и ошибочном подходе к их роли в формировании последней. Известно, что при формировании версий объективно выступают такие приемы, как индукция, де­дукция и аналогия, традиционно обеспечивающие выдвижение предположений в зависимости от анализа доказательственного материала (индукция), его отсутствия (дедукция) и обстоятельств об информации, сходной в отдельных своих сторонах с имев­шей место ранее (аналогия). Между тем автор преимуществен­ное значение придает индуктивному ходу рассуждений, что ог­раничивает выдвижение версий, оставляя неиспользованными иные методы построения версий.

Определение версии, по своей сути переходящее в описа­ние, принадлежит А.М. Ларину. «Следственная версия, — отме­чает он, — это строящаяся в целях установления объективной истины по делу интегральная идея, образ, несущий функции модели исследуемых обстоятельств, созданный воображением (фантазией), содержащий предположительную оценку наличных данных, служащий объяснением этих данных и выраженный в форме гипотезы»². Приведенное определение отличается излиш­ней громоздкостью и, более того, содержит неточности в опери­ровании отдельными терминами. Так, в частности, при постро­ении версии, как и любой гипотезы, как правило, исходят из определенных обстоятельств, в нашем случае — фактов, позво­ляющих дать обоснование выдвигаемому предположению. Имен­но поэтому элементы фантазии как беспочвенного воображе­ния в построении версии не могут иметь места.

Более близким к требованиям, предъявляемым к построе­нию криминалистической версии, является определение, сфор­мулированное И.Ф. Герасимовым и Л.Я. Драпкиным. Так, по

мнению авторов, «криминалистическая версия — это обосно­ванное предположение субъектов познавательной деятельности (следователь, прокурор, оперативный работник, судья, эксперт), дающее одно из возможных и допустимых объяснений выяв­ленным исходным данным (фактическая база), позволяющее на их основе во взаимодействии с теоретической базой вероятнос­тно (неоднозначно) установить еще не известные обстоятель­ства, имеющие значение для дела»¹. Приведенное определение не является в чистом виде дефиницией, так как наряду с сущно­стью версии содержит в себе не только ее функции (использова­ние фактической и теоретической базы), но и указание на ее роль в познании (предположение субъектов познавательной де­ятельности). В этом плане заслуживает внимание акцентирова­ние авторами положения о том, что версия — это обоснованное предположение. Остальные характеристики версии суть выяс­нение ее роли и методов в познании конкретного.

В числе определений криминалистической версии нельзя не отметить определение, предложенное Р.С. Белкиным, как ре­зультат анализа понятийного аппарата учения о криминалисти­ческой версии. «Криминалистическая версия — это обоснован­ное предположение относительно отдельного факта или группы фактов, имеющих или могущих иметь значение для дела, указы­вающее на наличие и объясняющее происхождение этих фак­тов, их связь между собой и содержание и служащее целям объек­тивной истины»².

В приведенном определении исключено слово «преступле­ние», что придает ему абстрактный характер объяснения каких-либо фактов или их суммы. Автор попытался дать объяснение не только сути версий, но и путей ее формирования «объясняю­щее происхождение этих фактов и их связь между собой», что не входит в задачи определения дефиниции. Слишком простран­ная интерпретация понятия «версия» не дает четкого представ­ления о ее задачах в судопроизводстве. Поэтому представляется наиболее лаконичным определение понятия версии как обосно­ванного предположения о событии преступления и личности пре­ступника, где термин «событие преступления» охватывает все возможные связанные с ним обстоятельства, в том числе их про-

¹ Васильев А.Н. Следственная тактика. М., 1976. С. 55.

² Марин А.М. От следственной версии к истине. М., 1976. С. 13.

Криминалистика. М., 1994. С. 58.

Белкин Р.С. Курс криминалистики. М., 1977. Т. 11. С. 371—372.

12

13

нахождение, причинные зависимости, механизм и другие дан­ные, предположение о наличии которых и позволяет установить объективную истину — раскрыть преступление.

В понимании логической природы версии как разновиднос­ти гипотезы превалирующая роль принадлежит философским исследованиям гипотезы и ее роли в познании действительнос­ти. В этом отношении наиболее привлекательными, на наш взгляд, являются труды А.А. Старченко¹ и П.В. Копнина², спе­циально посвященные проблемам гипотезы и ее функций в по­знании, в том числе и в судопроизводстве (А.А. Старченко).

Следственная (криминалистическая) версия представляет собой разновидность гипотезы, определяемую и особенностями и характером области, в которой происходит исследование. Ло­гическая природа следственной версии, равно как и требова­ния, предъявляемые к ней, проистекают из сущности и приро­ды гипотезы. Гипотезой не может считаться предположение произвольное, фантастическое, надуманное, а только предпо­ложение, удовлетворяющее определенному комплексу условий: 1) предположение, не противоречащее достоверным научным значениям; 2) объясняющее факты, для объяснения которых оно применяется; 3) достаточное для того, чтобы с его помощью можно было объяснить все факты. Аналогично и криминалис­тическая версия может считаться таковой, если она удовлетво­ряет соответственным требованиям, предъявляемым к ней зада­чами расследования.

Из названных общих условий вытекает такое частное для версии требование, как ее обоснованность. Обоснованность вер­сии означает ее логическую последовательность и определен­ность, зависимость от конкретных фактов, являющихся осно­вой ее построения. Версия должна находиться в тесном взаимо­действии с фактами, породившими ее, и объяснять их лучше и полнее, чем любое иное предположение. Важным требованием в отношении криминалистической версии является и то, что она должна объяснять не только часть фактов, нуждающихся в объяснении, а всю их совокупность. При удовлетворении таким требованиям версия будет наиболее полной и обстоятельной.

Гносеологическая природа гипотезы и криминалистической версии тождественны. Некоторая специфика версии, обусловлен­ная ее функциональным назначением в расследовании, не явля­ется основанием для противопоставления ее гипотезе или выде­ления в нечто самостоятельно существующее, глубоко отличное от гипотезы. Так, М.С. Строгович отмечает, что версии по сво­ей природе очень близки к рабочим гипотезам и отличаются от последних тем, что касаются отдельного факта или явления, а не их группы¹. Иной смысл в понятие версии вкладывает П.В. Коп-нин, полагая, что гносеологическая функция предположения одинакова, независимо от того, для объяснения сколь большой группы явлений данное предположение возникло. Определяя версию как одно из возможных рабочих предположений, возни­кающих для объяснения изучаемого предмета, П.В. Копнин ука­зывает, что версия отличается от гипотезы сугубо ограниченной рабочей функцией в исследовании предмета².

Отдельные ученые-криминалисты, исследующие проблему криминалистической версии, особо подчеркивают то, что от­личает версию от научной гипотезы. Так, А.Н. Колесниченко отмечает: «В противоположность научным гипотезам, следствен­ные версии не преследуют цели создания научной теории... В отличие от проверки научных гипотез, проверка следственных версий ограничена во времени и производится в процессуаль­ной форме»³.

Стремление авторов обозначить специфические черты вер­сии, отличающие ее от научной гипотезы, объясняются жела­нием более детально осветить вопрос о природе и функциях версии.

Выявление таких специфических черт версий способствует ее лучшему пониманию, однако в некоторых случаях упрощает ее познавательное значение. Не всякая гипотеза в конечном счете ставит своей целью установление научной теории. Известно много гипотез, превращение которых в достоверные знания не влекло за собой создание научных теорий. В этом смысле кри­миналистическая версия мало отлична от научной гипотезы, так как их общими целями является познание определенных фак-

¹ Старченко А.А. Логика в судебном исследовании. М., 1958; Его же. Гипоте­за. М., 1962.

² Копнин П.В. Гипотеза и познание действительности. К., 1962.

14

См.: Строгович М.С. Логика. М., С. 309. См.: Копнин П.В. Указ. соч. С. 90.

Колесниченко А.Н. Роль следственных версий и построение их при расследо­вании преступлений // Учен. зап. Харьк. юрид. ин-та, 1957. Вып. 9. С. 165.

15 '

тов¹. Утверждение о том, что версия отлична от гипотезы огра­ниченным временем проверки, малоубедительно. Гипотеза так­же ограничена временем проверки, задачами развития науки.

Рассматривая гипотезу как сложную форму познания науч­ных закономерностей, отдельные авторы полагают, что версия, не имеющая своей целью создание теорий, может быть опреде­лена как более простая форма мышления. С таким выводом со­гласиться нельзя.

В науке гипотезой называют предположение о непосредствен­но не наблюдаемом факте либо о предполагаемом непосредствен­но не наблюдаемом закономерном порядке, объясняющем изве­стную из опыта совокупность явлений. Если принять данное определение гипотезы, то нетрудно усмотреть ее равноценность версии. Как выдвижение гипотез разной значимости и сложно­сти, так и выдвижение версий различного порядка и трудности представляют собой сложную форму мышления. В этом смысле нельзя версию считать более простой формой мышления. Опре­деление сложности этой формы возможно в каждом конкрет­ном случае. Версия в некоторых случаях может быть более слож­ной формой познания, чем конкретная гипотеза. Степень их сложности, как уже упоминалось, может быть сравнима только в конкретных случаях.

Версия как разновидность гипотезы имеет одинаковые с ней стадии развития. Первой стадией является анализ и обобщение фактического материала, необходимого для дальнейшего раз­вития знаний об отдельном факте либо совокупности фактов. Вторая стадия состоит в конструировании собственно версии, обоснованной имеющейся информацией. Третья стадия пред­полагает разработку ряда следствий, вытекающих из сформу­лированного предположения. Четвертая стадия предполагает проверку теоретически выведенных следствий. Решение этой стадии в положительном смысле доказывает большую степень достоверности версии и полную достоверность в том случае, если выведенные следствия не вытекают и не могут вытекать из другого рода оснований. Другими словами, если факты, под­тверждающие следствия, не обусловлены какими-либо иными данными.

В практике расследования преступлений особая роль принад­лежит методам построения версий. В своем законченном виде криминалистическая версия всегда является результатом индук­ции, дедукции или выводов по аналогии. Индуктивные умозак­лючения — умозаключения от частного к общему — наибольшее применение находят в тех случаях, когда следственная версия проистекает из анализа доказательств, обнаруженных в процес­се расследования.

Первоначальное индуктивное накопление доказательствен­ного материала играет существенную роль в исследовании, ибо создает тот фундамент из фактических данных, опираясь на ко­торый можно построить версию о происхождении этих данных¹.

Тогда от установления отдельных частных причин происхож­дения доказательств путем индуктивного мышления мы прихо­дим к установлению общего предположения о характере и при­чинах события преступления.

Рассмотрим значение индукции на конкретном случае из следственной практики.

По делу об убийстве гражданки Малкиной в совершении преступления подозревалась совместно проживающая с нею свек­ровь. Основанием для подозрения явилось недоброжелательное отношение последней к своей невестке. Труп был обнаружен спустя значительный период времени после убийства, и поэто­му расследование было крайне осложнено, тем более что обна­руженный труп был расчленен и обезглавлен.

В данном случае версия расследования могла быть построе­на только на основании обнаружения тех или иных доказательств на месте происшествия. В ходе осмотра помещения, где ранее проживала потерпевшая, следователю удалось обнаружить сле­дующие доказательства: 1) брызги крови, имеющие определен­ную давность; 2) ткань, сходную с той, в которую были упакова­ны части расчлененного трупа; 3) краску на цветочных горшках, сходную по цвету с краской, обнаруженной на упаковочном материале, в который был обернут труп; 4) при осмотре золы в печке — несгоревшие полностью кости, вызвавшие у следовате­ля предположения о принадлежности их к черепу человека.

В отношении всех обнаруженных доказательств подозревае­мая дала объяснения, исключающие на первый взгляд ее прича-

См.: Старченко А.А. Указ. соч. С. 21.

17

Это обстоятельство подчеркивает АЛ. Старменко. (См.: Старченко А.А. Ги­потеза. М., 1962. С. 68).

16

стность к преступлению. Обнаружив эти доказательства, следо­ватель только на основании их анализа не мог построить вер­сию относительно личности убийцы и способа совершения пре­ступления, так как их характер требовал специального исследо­вания. В результате проведенных экспертиз было установлено, что кровь по своей группе не совпадает с группой крови подо­зреваемой, наличие которой она объясняла кровотечением из пальца. Кроме того, исследованием ткани была установлена ее однородность с тканью, в которую был обернут труп. Краска на цветочных горшках была однородной с обнаруженной на упа­ковочном материале, и, наконец, исследование золы показало, что она органического происхождения, а обнаруженные облом­ки костей являются фрагментами черепа человека.

При таких обстоятельствах следователь, пользуясь индуктив­ными умозаключениями, мог придти к следующим выводам, которые и легли в основу построения следственной версии. Кровь не принадлежала подозреваемой, следовательно, ее объяснения несостоятельны, и можно предполагать, что это кровь убитой Малкиной.

Факт обнаружения в квартире подозреваемой ткани, одно­родной с упаковкой трупа, еще не означает причастности подо­зреваемой к убийству, однако то, что совпадают не только рису­нок ткани, но и краска, обнаруженная на нем, дает основание полагать, что подозреваемая причастна к убийству. Обнаружен­ные в печке остатки несгоревших костей черепа человека также являются основанием к построению версии о причастности к убийству свекрови Малкиной. Так, от отдельных доказательств, путем их анализа и рассмотрения во взаимосвязи, следователь пришел к общему выводу о причастности свекрови Малкиной к преступлению, о характере преступления, способах его совер­шения и сокрытия.

Приведенный метод построения индуктивного умозаключе­ния от частного к общему является формой научной индукции, которая основана на знании необходимых причинных связей и признаков. Правда, в приведенном случае необходимые при­чинные связи между событием и его результатами не установле­ны, но знание необходимых признаков имеет место.

При использовании индуктивного метода в ходе построения версий следователь должен знать о тех ошибках, которые могут иметь место в процессе индуктивного умозаключения. В прак-

18

тике'расследования наиболее часты ошибки «поспешности обоб-щени)р и выводы «после этого — значит вследствие этого».

Такого рода ошибки влекут за собой не только неправиль­ное построение версий, но и неверное определение путей рас­следования преступлений. Логические ошибки поспешности обобщения заключаются в том, что вывод от частного к общему основывается не на полном и всестороннем анализе признаков объекта и в связи с этим не на определении необходимых при­чинных связей. Вывод строится на основе изучения части при­знаков. В связи с этим вывод может быть ложным, так как по­ложенные в его основание оценки не соответствуют действи­тельности.

Большое число логических ошибок при построении след­ственных версий проистекает от игнорирования негативных об­стоятельств, представляющих собой нарушение естественного хода событий, обнаруживаемых в результате оценки причинно-следственных связей.

Следует отметить, что индуктивный метод наиболее широко применяется в случаях, когда в наличии имеется хотя бы мини­мальное число доказательств.

В случаях отсутствия доказательств преступления методом построения версий может быть дедукция и в отдельных случаях аналогия. Дедукция, будучи предметом научного исследования, не является самостоятельным методом познания, ибо недоста­точна для всестороннего исследования. В конкретном примене­нии для построения следственных версий дедукция может быть использована наряду с индукцией.

Под дедукцией мы понимаем логический вывод от общего к частному. Иными словами, дедукция предполагает суждение о частных признаках по характеру события в целом. Дедуктивное умозаключение при построении следственных версий вытекает из общих положений методики расследования отдельных видов преступлений, которые характеризуют признаки, свойственные определенному событию преступления.

Как отмечалось, дедуктивный метод может иметь место при явно недостаточном числе обнаруженных по делу доказательств. В этом случае построение версий исходит не из анализа опреде­ленных доказательств, а из общего предположения, из которого выводятся следствия, проверяемые в процессе расследования.

Так, в случае пожара в суде следов поджога обнаружено не было. В результате осмотра был обнаружен обуглившийся труп

19

сторожа суда и остатки полуобгоревших дел в канцелярии. Сле­дователь мог строить версии дедуктивным путем. Исходя из об­щих положений уголовного права и рекомендаций методики расследования отдельных видов преступлений, версии могли сводиться к следующим: 1) поджог совершен в целях уничтоже­ния уголовного дела; 2) поджог совершен из мести судье; 3) под­жог совершен в целях убийства сторожа из каких-либо побуж­дений; 4) пожар возник по причине неисправности электропро­водки.

Не включив предположение, представляющееся наиболее вероятным, следователь допустит логическую ошибку, в частно­сти, ошибку неполноты большей посылки в умозаключении, дающую неправильные выводы. Однако, если большая посылка умозаключения содержит в себе предположения неопределен­ного характера, например «поджог производился по каким-либо мотивам», то этого уже достаточно для его полноты и правиль­ности выводов впоследствии. Однако дедуктивное умозаключе­ние, как и сама дедукция, не может дать достоверных выводов, поэтому дедукция в процессе проверки гипотез неразрывно свя­зана с индуктивной формой мышления.

Интересный пример логической ошибки при дедуктивном умозаключении приводит А.И. Уемов. Рассматривая случай ло­гической ошибки при конструировании следственных версий относительно личности убийцы в повести А.П. Чехова «Драма на охоте», А.И. Уемов отмечает, что можно составить следую­щее рассуждение о причине смерти героини повести Ольги: Ольга покончила жизнь самоубийством; ее убил наемник графа.

В процессе расследования было установлено, что Ольга не кончала жизнь самоубийством и не была убита ни цыганами, ни наемником графа. Следовательно, ее убил Урбенин. К такому выводу пришел следователь и судья. Между тем этот вывод ока­зался неправильным потому, что в логическом рассуждении была допущена ошибка — была исключена еще одна возможность — сам следователь. Поскольку логически построенное расследова­ние должно предусматривать в большей посылке все возможные случаи, постольку в конкретном случае помимо лиц, на кото­рых падало подозрение, должны быть включены иные лица или неопределенное «кто-нибудь другой». Большая посылка при этом включении приобретает известную неопределенность, но она отражает только ту неопределенность знаний об убийстве, кото-

20

рая имела место. В приведенном случае логическая ошибка при построении дедуктивным путем версии о личности убийцы при­вела к фактической ошибке — к обвинению невиновного¹.

Для формирования криминалистической версии большое значение имеет такая форма мышления, как умозаключение по аналогии. Аналогия является определенным толчком для выска­зывания гипотезы. Как отмечает П.В. Копнин, «обнаружение сходства определенной общности изучаемых явлений с типом связи и явлений, характер которой уже установлен, дает основа­ние предположить, что в данном случае может действовать по­добный же тип закономерной связи»².

В сходной ситуации события преступления или отдельных его обстоятельств с расследованными уже преступлениями, кри­миналистические версии могут возникать по аналогии³. Не сле­дует, однако, полагать, что роль аналогии в самом процессе по­строения и проверки версий определяющая. Умозаключение по аналогии большое значение имеет только на начальном этапе конструирования версий. Аналогия подсказывает возможное направление версии и ее проверки. Аналогии недостаточно для объяснения всего процесса формирования версии, уже в про­цессе развития версии аналогия дополняется индукцией и де­дукцией. Можно сказать, что аналогия только подсказывает рож­дение версии, между тем как индукция обосновывает ее суще­ствование.

Источниками аналогии при конструировании версий в про­цессе расследования могут быть: 1) оперативные и следствен­ные данные о сходных по составу и способам совершения рас­крытых преступлениях; 2) оперативные и следственные данные об однотипных нераскрытых преступлениях; 3) общие теорети­ческие положения, основанные на обобщении следственной практики и позволяющие наметить определенные версии по конкретной категории преступлений; 4) теоретические позна­ния следователя и собственный опыт в расследовании преступ­лений.

¹ См.: Уемов А.И. Логические ошибки. Как они мешают правильно мыслить.

М„ 1958. С. 88. - Копнин П.В. Место и значение гипотезы в познании // Вопр. философии,

1954. № 4. С. 52. ³ Старченко А.А. Роль аналогии в познании на материалах исторического

и правового исследования // Высш. школа, 1961. С. 41.

21

Изложенные основания конструирования версий по анало­гии могут быть использованы следователем каждая в отдельнос­ти или в совокупности, в зависимости от конкретных обстоя­тельств расследуемого преступления. В конструировании след­ственных версий по аналогии важное значение имеет анализ способа совершения преступлений, так как в последнем можно скорее всего обнаружить аналогичное. Другие элементы состава преступления также имеют значение для выводов по аналогии при выдвижении версий. При использовании аналогии для вы­движения версий расследования важно, чтобы данные аналогии были правильно определены и не оказались ложными. Ложной аналогия может быть в тех случаях, когда сопоставляются вто­ростепенные черты сравниваемых событий и остаются незаме­ченными наиболее существенные. Порочность таких поверхно­стных выводов по аналогии очевидна, ее последствия особенно пагубны в тех случаях, когда выдвигаются версии по аналогии второстепенных данных. Для построения версий по аналогии должны быть сходными наиболее существенные обстоятельства.

Формирование версии, как отмечалось ранее, проходит че­тыре основные этапа: анализ фактического материала; выдви­жение версии; выведение следствий и их проверку. Одним из важных этапов является выведение следствий или допущений. Следствия выводятся из версии как предположения в результате ее анализа. Часть следствий может быть налицо, существование же других следствий может подтвердиться путем их проверки, посредством обнаружения новых фактов или сопоставления об­наруженных фактов с теми следствиями, которые выводятся из версии. Анализируя ту или иную следственную версию, следо­ватель мысленно представляет, какие обстоятельства должны иметь место в действительности, если его версия истинна. Вы­явление этих обстоятельств может происходить двояким путем: непосредственным установлением искомого в результате прове­дения отдельных следственных действий либо посредством ло­гического доказывания.

Так, на основании анализа имеющихся доказательств при расследовании хищения из магазина следователь строит версию о том, что хищение совершил один из продавцов. Выдвинув та­кую версию относительно продавца А., следователь выводит из нее все возможные следствия (допущения). Такими следствия­ми могут быть: 1) у А. и его родственников должны быть това-

22

ры, похищенные из магазина; 2) А. ведет разгульный образ жиз­ни; 3) А. в последнее время приобрел дорогостоящую машину; 4) в отделе, в котором работал А., может быть обнаружена недо­стача; 5) следы пальцев, обнаруженные на разбитом стекле окна магазина (инсценирование события), принадлежат А. и т.п. Чем большее число следствий будет выдвинуто, тем больше вероят­ность доказывания истинности или ложности выдвинутого пред­положения (версии). В процессе планирования расследования из выведенных следствий (мысленно) формулируются обстоя­тельства, подлежащие выяснению. Так, выведенное следствие относительно того, что у А. и его родственников должны быть товары, похищенные из магазина, влечет за собой формулиро­вание в плане соответствующего обстоятельства — имеются ли у А. в доме или у его родственников похищенные товары.

Выведение следствий носит теоретический характер. При проверке выведенные следствия могут совпадать, подтверждать версию расследования. В каждом случае расследования провер­ка выведенного следствия может вести к достоверному знанию только тогда, когда установлено, что основание данного след­ствия находится в причинной связи с событием преступления. Но совпадения следствий с фактами, имеющими место в дей­ствительности, недостаточно для обоснования выдвинутой вер­сии. Необходимо также установить, что возможные следствия есть логическое завершение определенного основания, которое является их единственной причиной и находится во взаимосвя­зи с событием преступления.

При проверке следствий, выведенных из версии, достовер­ность последней будет тем больше, чем большее число след­ствий будет подтверждено обстоятельствами дела. Истинность версии будет определяться тем, насколько она способна объяс­нить не только ранее известные обстоятельства, но и такие, ко­торые стали известными в процессе проверки следствий.

Не всегда истинность или ложность версии может быть ус­тановлена на первых этапах расследования. Иногда этот момент может быть отдален ввиду многочисленности проверяемых след­ствий или сложности их проверки. Данное положение подтвер­ждают многочисленные примеры из следственной практики. Рассмотрим один из них. В прокуратуру поступило сообщение о том, что на окраине города обнаружен труп женщины. Осмот­ром места происшествия было установлено: в балке, неподалеку

23

от жилых домов, полупогруженный в яму с водой, лежит труп молодой женщины. В местах, прилегающих к нему, обнаруже­ны следы тачки, не доходящие до ямы и обрывающиеся на рас­стоянии двух метров от нее. Поза трупа и состояние одежды привели к мысли о том, что в данном случае имело место изна­силование с последующим убийством. Однако версия об из­насиловании отпала после производства судебно-медицинского исследования трупа. Эксперт пришел к выводу, что причиной смерти является асфиксия. Кроме того, эксперт установил, что потерпевшая была на восьмом месяце беременности и пыталась ее прервать механическим вмешательством. Эксперт отметил и наличие многочисленных царапин на веках и сетчатке глаз по­терпевшей.

Таким образом, из заключения судебно-медицинского экс­перта следователь почерпнул ряд фактов, позволивших ему прид­ти к определенному предположению.

К этому времени были установлены личность потерпевшей и некоторые обстоятельства ее жизни. В частности, то, что она работала на шлакоблочном заводе, жила в общежитии, будучи не замужем, тяготилась своей беременностью и неоднократно высказывала желание избавиться от плода. Из допроса свидете­лей стало известно о существовании некой «тети Маши», пред­лагавшей потерпевшей сделать аборт.

Имея такие доказательства, следователь выдвинул версию: во время производства аборта наступило состояние шока, ана­логичное состоянию смерти потерпевшей, и абортмахерша, же­лая избавиться от трупа, вывезла его. Выдвинув версию, следо­ватель стал выводить из нее необходимые следствия, а именно:

1) местом производства аборта явилась квартира «тети Маши»;

2) в квартире могут оказаться следы преступления, а также но­сильные вещи, принадлежащие потерпевшей; 3) у «тети Маши» должна быть тачка, на которой транспортировался труп потер­певшей к месту его обнаружения; 4) к преступлению причастны иные лица, помогавшие «тете Маше» в транспортировке; 5) в помещении должен быть острый предмет, имеющий на себе сле­ды крови, которым наносились царапины на сетчатую оболочку глаз потерпевшей; 6) повреждения сетчатки оболочки глаз по­терпевшей наносились в целях сокрытия или «устранения обли­ка лица, запечатленного в глазах». К такого рода выводам могло придти лицо, заблуждавшееся в этом отношении и желавшее

24

скрыть свою причастность к преступлению. Выведенные след­ствия не исчерпываются названными, однако их достаточно для первоначальной проверки следственной версии. Проверкой вы­веденных следствий установлено: 1) местом производства абор­та действительно являлась комната «тети Маши». Этот факт был установлен не только показаниями свидетелей, видевших, как потерпевшая входила к ней, но и производством обыска, под­твердившим наличие следов крови на полу и других доказательств пребывания потерпевшей в этом доме; 2) производством обыс­ка была обнаружена тачка, колесо которой, имевшее харак­терные признаки, вместе со слепком следа, изготовленным на месте происшествия, было направлено на трасологическую экс­пертизу, давшую заключение о том, что след оставлен данным колесом; 3) допросом хозяев квартиры выяснено, что один из них — сапожник помогал транспортировать тело потерпевшей, он же предложил скрыть следы преступления, поцарапав сет­чатку глаз и веки потерпевшей, на которых, по его словам, мог запечатлеться облик человека, совершившего преступление. При осмотре шила были обнаружены следы, напоминающие кровь. Впоследствии это предположение было подтверждено производ­ством судебно-медицинской экспертизы.

Таким образом, проверкой выведенных следствий версия, выдвинутая следователем, подтвердилась.

Проверка следствий одной версии менее сложна, чем про­верка следствий нескольких версий. Однако во всех случаях они должны проверяться параллельно. Нередко проверкой одного следствия подтверждается две или три версии. Проверив след­ствия, нужно тщательно их проанализировать, в частности, их причинное отношение к событию преступления.

Анализ логической природы и функций версии в процессе расследования дает основание утверждать, что версия может рас­сматриваться в качестве формы систематизации доказательствен­ного материала, метода установления частных и общих причин­ных связей, определяющих пути познания при расследовании преступления.

В процессе расследования криминалистическая версия тес­но связана с планированием. Роль версии по отношению к плану расследования можно назвать определяющей, поскольку версия является тем направлением расследования, которое обусловли­вает построение в плане комплекса следственных и розыскных мер, осуществляемых в целях ее проверки.

25

Определяющая роль версии не означает ее обособленности по отношению к планированию. Построение версий и планиро­вание столь тесно взаимосвязаны, что самостоятельное суще­ствование каждого из них невозможно. В практике расследова­ния план является формой проверки выдвинутой версии, вер­сия же, в свою очередь, является необходимой предпосылкой (основной идеей) для составления плана. Их тесная взаимообу­словленность лишает принципиальной основы дискуссии о су­бординации версии и плана расследования. Версии и план рас­следования являются единым целым, осуществляющим позна­ние объективной истины при расследовании.

Роль версий как одной из форм познания в расследовании преступлений определяется многозначностью ее функций. Так, прежде всего версия выступает как форма установления при­чинного отношения обнаруженных доказательств к событию преступления. Названная роль версии важна для обнаружения и систематизации доказательственного материала. От установле­ния частных причинных связей версии расследования поднима­ются до установления причинных связей более общего порядка и значимости. На этом этапе функция версии заключается в основном не в систематизации доказательного материала, а в определении направления расследования. Дальнейшее развитие ее в результате выведения следствий и их проверки связано с определением конкретных путей расследования, производства следственных и розыскных действий. Подтверждение версии рас­следования, ее превращение из вероятного знания в истинное завершает ее познавательную функцию в расследовании.

2. Источники гипотетических представлений. Интуиция

Гипотетические представления, именуемые применительно к судебно-следственной деятельности версиями, не могут воз­никать беспочвенно. Базой для их формирования являются об­стоятельства реальной жизни, те или иные факты, относящиеся к событию преступления. Многообразие и сложность крими­нальных ситуаций — убийство или хищение в банковской струк­туре, разбойное нападение или вымогательство, изнасилование или валютные операции — создает обстановку для решения многочисленных мыслительных задач, подавляющее число ко­торых носит не алгоритмический характер, а творческий.

Большинство ситуаций носит фрагментарный характер, вы­ражающийся в отдельных следах, свидетельских показаниях, тех

26

или иных вещественных доказательствах. В то же время комп­лекс сведений, относящихся к событию преступления, нерезко осложнен инсценированием обстановки преступления, фальси­фикацией следов, созданием ложной информации, не позволя­ющими придти к определенным выводам путем анализа имею­щейся информации. Разрыв естественных, закономерных при­чинно-следственных связей при создании инсценировки не позволяет путем элементарных логических суждений придти к правильным выводам и предположениям и поэтому нередко направляет расследование по ложному пути, ведет к утрате до­казательственной информации. Все названное свидетельствует о сложной мыслительной деятельности следователя, прокурора, судьи, связанной с расследованием преступления и с судебным разбирательством. Если в этом отношении обратиться к услов­ному делению (классификации) мыслительных задач, решаемых в процессе расследования, можно в их огромном числе, различ­ном по уровню сложности, определить следующие: 1) задачи по обнаружению доказательственной информации; 2) задачи по оценке доказательств и оперативной информации; 3) задачи по выдвижению версий различной направленности; 4) задачи по принятию юридически значимых решений. Все перечисленные задачи связаны между собой событием преступления и имеют своей целью его раскрытие. В этом плане мыслительные задачи можно разделить на группы: 1) задачи-алгоритмы, где ход реше­ния типичен и заранее известен, определен нормой закона или процессуальной процедурой; 2) задачи эвристические, творче­ские, возникающие в связи с проблемной ситуацией и не имею­щие заранее данного хода решения. Значительная часть мыс­лительных задач, относящихся к расследованию преступлений, являются творческими, то есть требующими поиска таких путей решения, которые выходят за пределы элементарных рассужде­ний. Не всегда поставленные задачи могут быть разрешены на основании только имеющихся исходных данных (обнаружен труп и отсутствует другая информация). Поэтому их решение потре­бует творческого воображения, которое рождает предположе­ния, помогающие установить искомые пробелы.

В качестве источника такого воображения выступают про­шлый опыт, прошлые знания и имеющиеся в распоряжении следователя данные о событии преступления. Толчком к такому воображению являются насущные потребности в решении по-

27

ставленной задачи. Опыт — как основание для воображения рассматривается как совокупность результатов деятельности че­ловека — общественный и личный опыт. Это — теоретические знания, знания следователя, судьи, в том числе их представле­ния о способах совершения преступлений, научных приемах их расследования, осведомленность о явлениях повседневной жиз­ни и данных той области, которая связана с расследуемым со­бытием. Представив себе характер исследуемой задачи, следова­тель и судья мобилизуют запасы знаний, синтез которых и при­водит к образованию предположений, версий.

Таким образом, источником формирования версий является доказательственная информация, анализ и синтез которой со­здает необходимые предпосылки для возникновения и констру­ирования версий различного направления, в том числе розыск­ных, следственных, экспертных, судебных.

Анализ имеющихся доказательств и их рассмотрение во вза­имосвязи при выдвижении версий препятствует имеющему ме­сто в отдельных случаях конформному мышлению и поведению следователя. Известно, что явление конформности, как приспо­собленчества в той или иной ситуации к идеям, взглядам, оцен­кам других лиц, устраняет собственное мнение, придает боль­шую значимость суждениям других лиц и, наконец, при значи­тельной внушаемости расценивается как собственное мнение, суждение, вывод. Конформное поведение особенно опасно в тех ситуациях, когда доказательства лишены определенности, тре­буют экспертного исследования для окончательных выводов, а оцениваются под влиянием суждений других лиц однозначно.

В практике расследования преступлений конформное пове­дение при оценке доказательств и выдвижении версий может иметь место в тех случаях, когда свое мнение высказывает лицо, имеющее значительный опыт в расследовании преступлений либо руководящее расследованием. Подчинение в таких обстоятель­ствах мнению и предположениям других лиц, высказанных не­редко в безапелляционной форме, оказывает достаточно силь­ное психологическое воздействие и влечет за собой согласие с другими, мало обоснованными выводами. Поэтому во всех слу­чаях выдвижения версий необходимо ориентировать следовате­лей на глубокий анализ имеющейся информации, дающей воз­можность придти самостоятельно к определенным выводам и выдвигать версии независимо от мнений и суждений иных лиц, в том числе и руководящих. Конформное поведение может по-

влечь за собой ошибки в выдвижении версий, в избрании на­правления расследования, в отдельных случаях — утрату доказа­тельств, ввиду неправильной ориентации следователя, особенно на первоначальном этапе расследования.

Отрицательно влияет на процесс оценки доказательств и выдвижения версий профессиональная деформация как следо­вателя, так и других лиц, участвующих в процессе расследова­ния и судебного разбирательства. Профессиональная деформа­ция, как косное, лишенное творчества решение мыслительных задач, шаблонное выполнение профессиональных функций, свойственно многим лицам, выполняющим однотипные действия и принимающим однотипные решения. Известная стереотип­ность в осуществлении своей деятельности создает уверенность в ее правильном осуществлении. В психологическом отноше­нии такой шаблон может создавать чувство уверенности и не­погрешимости в предпринимаемых действиях.

Особенно опасна профессиональная деформация для лиц, которые в силу специфики своей деятельности должны выпол­нять ее творчески. Это деятельность дознавателя, следователя, прокурора и судьи. Многообразие обстоятельств, нетрадицион­ный их характер, множество ситуаций, требующих сложных ре­шений, определяют труд этих лиц как творческий, имеющий характер исследования. Именно поэтому шаблон в решении за­дач, связанных с юридически значимыми последствиями для судеб людей, требует особого внимания и тщательности в пра-воприменительной деятельности. В следственной и судебной деятельности профессиональная деформация находит свое про­явление в принятии шаблонных решений судьями, однотипно­сти приговоров и назначении сроков наказания и др. У лиц, производящих расследование преступлений, профессиональная деформация проявляется в обвинительном уклоне — как соби­рании доказательств обвинительного характера и игнорирова­ние оправдательных доказательств, в неправильном выдвиже­нии версий, исходя из традиционных представлений, отсутствии творчества в проведении отдельных следственных действий, шаблонном планировании расследования преступлений различ­ных категорий.

Следственная практика, к сожалению, знает множество слу­чаев, когда профессиональная деформация следователя не по­зволила раскрыть преступление.

29

28

На чердаке одного из частных домостроений был обнаружен труп женщины, висящий под балкой в петле. Прибывшему на место происшествия следователю брат потерпевшей сразу пока­зал предсмертное письмо, написанное, по его словам, сестрой. В письме была часто встречающаяся в такого рода случаях фра­за: «...в моей смерти не надо никого винить, ухожу, так как не желаю больше жить». Следователь прочитал письмо и напра­вился на чердак производить осмотр места происшествия. Вме­сте с приехавшим с ним судебно-медицинским экспертом они сняли труп и осмотрели его. По заявлению эксперта, странгуля-ционная борозда была слабо выраженной, и утверждать, являет­ся ли она посмертной либо прижизненной, можно было только после производства судебно-медицинского вскрытия. Обстоя­тельства самоубийства были для следователя очевидными. Тща­тельный осмотр места происшествия и трупа произведен не был. Судебно-медицинский эксперт после вскрытия сообщил следо­вателю, что причиной смерти является кровоизлияние в ткани мозга в результате удара тупым орудием по теменной части го­ловы. Странгуляционная борозда на шее потерпевшей имела по­смертный характер. Указанная информация послужила основа­нием для выдвижения версии об убийстве. Однако повторный осмотр места происшествия, как и допросы задержанного по подозрению брата убитой, не дали никаких результатов. Уго­ловное дело было прекращено ввиду отсутствия доказательств.

Традиционное представление следователя о значении пред­смертной записки при обнаружении повешенного как свиде­тельства самоубийства привело к утрате доказательств, могущих способствовать раскрытию преступления.

Профессиональная деформация приводит к узкому понима­нию задач, связанных с профессиональной деятельностью, шаб­лонным представлениям и выводам, отсутствию творческого поиска. Более того, следователь или судья, оставаясь в плену имеющихся ранее выводов по тем или иным обстоятельствам, слепо движутся в указанном направлении, игнорируя иные дан­ные, противоречащие устоявшемуся мнению. В этих случаях нередки такие обстоятельства, когда следователь, не анализируя заключения эксперта, выдвигает версию исходя из данных тако­го заключения, что искажает перспективу раскрытия преступле­ния. Это утверждение достаточно полно иллюстрирует практи­ка расследования преступлений. Так, в одном из скверов круп-

ного шахтерского города был обнаружен труп молодого челове­ка с многочисленными ранениями. Личность убитого была ус­тановлена, им оказался шахтер Л., характеризующийся весьма положительно. При производстве судебно-медицинской экспер­тизы эксперт пришел к заключению, что смерть Л. наступила в результате многочисленных колотых ранений острым орудием типа отвертки.

Данные экспертизы были взяты следователем на вооруже­ние и при обыске, проведенном у подозреваемого Г., друга Л., искали именно такое орудие убийства. Отвертки, как и других острых орудий, при обыске не обнаружили. Подозреваемый со­общил о конфликте между друзьями, происшедшем незадолго до убийства, однако заявил, что вечером в день убийства с по­терпевшим не общался и ничего не знает о его времяпре­провождении. Дальнейшее расследование результатов не дало, и уголовное дело было приостановлено. Приехавший на работу молодой следователь обратился к этому нераскрытому преступ­лению, тщательно проанализировав материалы дела. Читая один из протоколов допроса, он обратил внимание на показания сви­детеля о том, что потерпевший не раз ему говорил, что его това­рищ Г. очень вспыльчивый, несдержанный и при ссоре всегда заявляет, что с обидчиком он расправится, застрелив его из ру­жья. Желая проверить некоторые обстоятельства преступления, следователь вызвал Г. для допроса. Однако, как оказалось, Г. с семьей внезапно переехал в другой город, продав перед отъез­дом охотничье ружье, хотя и был охотником. Такие обстоятель­ства заставили следователя усомниться в непричастности Г. к совершенному убийству. Более того, оперативными данными было установлено, что Г. продал ружье очень дешево, заявив, что «оно ему жжет руки и он никогда к нему больше не притро­нется». Анализируя заключение судебно-медицинского экспер­та, следователь обратил внимание на его неполноту. Возникшие сомнения явились основанием для эксгумации трупа и назначе­ния повторной комиссионной судебно-медицинской эксперти­зы. Последняя выявила совершенно новые обстоятельства, а именно то, что семнадцать раневых каналов есть следствие по­падания дробинок при выстреле из охотничьего ружья и не яв­ляются следами удара отверткой.

Таким образом, возникла и начала подтверждаться новая версия — убийство из охотничьего ружья. Проведением даль-

30

31

нейших следственных действий была полностью доказана ви­на Г. в совершении убийства. Преступник признал себя винов­ным и сообщил, что в ходе возникшей ссоры его друг оскорбил его, что и послужило основанием для расправы.

В приведенном случае мы наблюдаем профессиональную де­формацию, повлекшую за собой выдвижение ложных версий, у двух субъектов — судебно-медицинского эксперта и следовате­ля. Первый в результате небрежного, поверхностного медицин­ского исследования дал неправильное заключение о причине смерти и об орудии, используемом преступником. Следователь же, используя неправильную информацию эксперта, игнориро­вал иные доказательства преступления, сосредоточив свое вни­мание только на подсказанной версии. Отсутствие анализа име­ющихся доказательств как следствие профессиональной де­формации явилось основанием для выдвижения необоснованной версии, не нашедшей впоследствии подтверждения.

Одним из источников выдвижения версий являются опера­тивные данные, получаемые в результате проведения оператив­но-розыскной деятельности, осуществляемой при расследова­нии каждого преступления. В соответствии с Законом об опера­тивно-розыскной деятельности следственные органы могут использовать получаемую оперативную информацию для нужд расследования. Такая информация, не имея доказательственно­го значения, ориентирует следователя на путь возможного об­наружения доказательств преступления и преступника.

В этом отношении полученные данные могут быть использо­ваны для конструирования следственных версий. Последние свя­заны и в определенной мере вытекают из розыскных версий, которые подсказывают их направление. Так, предположение со­трудника розыска относительно возможного пребывания преступ­ника в определенном месте, вытекающее из данных оперативной деятельности (поквартирного обхода, наблюдения, опросов граж­дан и т.п.), позволяет организовать задержание преступника след­ственными органами и провести целый ряд неотложных след­ственных действий, таких, как освидетельствование, личный обыск, допрос и др. Иными словами, оперативная информация подсказывает версию, позволяющую следователю сформировать собственную либо принять розыскную и в соответствии с ней проводить расследование.

Следует отметить, что в практике оперативно-розыскной деятельности, как и следственной, широко используются опе­ративные данные как по нераскрытым преступлениям, так и по раскрытым. В первом случае обобщается имеющаяся информа­ция, которая может помочь создать достаточно полную картину обо всех нераскрытых преступлениях того или иного вида. Та­кое обобщение во всех случаях способствует расследованию пре­ступлений. Данные, имеющиеся по раскрытым преступлениям, при их анализе также способствуют выдвижению как розыск­ных, так и следственных версий. Повторение способов совер­шения преступлений, однотипность их механизма также дают основания для выдвижения версий о личности преступника. Так, в Киевской и других областях Украины имели место многочис­ленные случаи вскрытия сейфов в отделениях Сбербанка, а так­же в учреждениях. Способ совершения преступления был весь­ма оригинальным. С помощью предмета, судя по его действию, имитирующего консервный нож, преступник вырезал в боковой стенке сейфа отверстие, достаточное для извлечения содержи­мого. Тщательно собранные опилки и их последующее исследо­вание позволило выявить следы особого сорта твердой стали, которая использовалась только на одном производстве г. Киева. Оперативными данными было установлено, что один из слеса­рей, работавших на заводе, систематически оставаясь после ра­боты, изготавливал некоторые предметы (ножи, отвертки) «для себя». Внезапно проведенный обыск у подозреваемого позволил обнаружить крупные суммы денег, происхождение которых по­дозреваемый не смог объяснить. В ходе обыска был обнаружен в разобранном виде предмет, имитирующий консервный нож, которым преступник вскрывал сейфы. Проведением металло­графической экспертизы был установлен однородный состав металла изъятого приспособления и опилок, найденных на мес­те происшествия. Преступление было раскрыто. Анализ меха­низма совершения преступления позволил выдвинуть версию о производстве, где был металл, достаточно редкий по своим свой­ствам и марке, и выявить лицо, совершившее несколько пре­ступлений.

Как уже отмечалось, одним из источников формирования версий является использование специальных знаний. Во мно­гих случаях при расследовании преступлений специальные зна­ния приоткрывают завесу тайного, загадочного, позволяют по-

32

33

2 В Ь Коновалова

новому сформулировать следственную версию, опровергнуть прежние выводы, а в отдельных случаях стать той информаци­ей, которая позволяет раскрыть тщательно завуалированное пре­ступление.

Развитие науки, ее интегральные и дифференциальные про­цессы обнаружили значительное число новелл, которые могут быть адаптированы как для расследования в целом, так и для таких его направлений, как экспертная деятельность. Огром­ные возможности научных достижений во всех областях зна­ний позволили широко использовать данные физики для ис­следования документов (ультрафиолетовые, инфракрасные лучи), химии — для исследования составов тех или иных ве­ществ (газовый хроматограф), биологии — для исследования микрочастиц тканей и растительных веществ и, наконец, ме­дицины, открытие в которой ДНК позволило решать пробле­мы, связанные с идентификацией личности по крови и другим атрибутам тела человека.

Очень важным является распространение этой информации для следователей и судей в целях не только обновления имею­щихся знаний, но и внедрения иных достижений наук, исполь­зование которых столь плодотворно для деятельности правоох­ранительных органов.

Рассмотрим роль специальных знаний и использование их данных для расследования преступлений и выдвижения след­ственных версий на примерах дел из следственной практики.

Летом, в июне, на краю лесопосадки, идущей вдоль шоссе, была обнаружена ученица шестого класса В. в бессознательном состоянии со следами изнасилования. Прибывший на место про­исшествия следователь, не сумев опросить потерпевшую, уже пришедшую в себя, произвел осмотр места происшествия. Про­веденным осмотром ничего не было обнаружено. Спустя не­сколько часов потерпевшая сообщила некоторые данные, в час­тности, то, что насильник был шофером грузовой машины, и описала его внешность («высокий черный дядя»). Розыскными мерами было установлено, что в предполагаемое время совер­шения преступления по обозначенной трассе проходило не ме­нее двадцати грузовых машин.

В соответствии с названными приметами внешности были задержаны три шофера, которых подвергли освидетельствова­нию, однако никаких следов не было обнаружено. Следователь

во время осмотра места происшествия обратил внимание на то, что непосредственным местом события была поляна, обильно покрытая низкостелющимися желтыми цветами. Приглашенный в качестве специалиста биолог заметил, что пыльца от цветов может остаться на ботинках и обшлагах брюк преступника, ука­зав при этом, что она достаточно липкая и долго сохраняется. Повторно произведенным освидетельствованием с участием спе­циалиста-биолога на обуви и брюках одного из подозреваемых такая пыльца была обнаружена и изъята. Произведенное иссле­дование этой пыльцы и пыльцы (цветов), изъятых следователем при повторном осмотре места происшествия, установило, что она однородна по цвету, периоду развития, принадлежности цветку — «едкому лютику». Поначалу шофер отрицал при доп­росе свое нахождение вне дома, потом утверждал, что он проез­жал по этому маршруту, но не выходил из кабины и вообще не останавливался ни в какие дни. Предъявление ему заключения ботанической экспертизы повлекло за собой признание в со­вершенном преступлении.

Анализ данных места происшествия, мысленное моделиро­вание события позволяют обнаружить такие вещественные до­казательства, которые предположительно должны или могут быть на этом месте. Привлечение для исследования обнаруженного специальных знаний во многих случаях может подсказать вер­сию как о событии, так и о личности преступника.

В этом плане весьма показательно расследование так назы­ваемого «Севастопольского дела». Поздней осенью, ранним ут­ром на окраине Севастополя, на асфальтированной дорожке, ведущей к многоэтажному дому, был обнаружен труп восемна­дцатилетней девушки, поза и состояние одежды которого вызыва­ли предположение об изнасиловании с последующим убийством.

При осмотре места происшествия следователь не обнаружил следов, которые могли быть использованы для предположений о личности преступника. Личность потерпевшей была установ­лена, она проживала во многоэтажном доме, расположенном неподалеку. Осматривая труп, следователь отметил, что потер­певшая оказывала сопротивление, так как ее руки и лицо были поцарапаны, а состояние одежды свидетельствовало о волоче­нии потерпевшей от асфальтированной дорожки к придорож­ным кустам, где, по предположению следователя, могло быть нападение; были также обнаружены многочисленные следы муж­ской и женской обуви, однако затоптанные и не пригодные для

35

34

идентификации. На ветках кустарника следователь обнаружил несколько черных нитей, оставшихся от соприкосновения с одеж­дой. Приглашенные специалисты — биолог и товаровед при­шли к выводу о том, что нити представляют собой фрагменты сукна, используемого для пошива форменной морской одеж­ды — бушлата. Однако эта информация не была достаточной для формирования версии о личности, поскольку такая одежда была на значительном числе лиц. Дополнительное указание на артикул ткани, используемой для пошива одежды для лиц раз­личного воинского звания, подсказало и то обстоятельство, что бушлат мог принадлежать лицу мичманского состава. Приняты­ми оперативными мерами был установлен круг лиц, которые могли быть причастными к совершению преступления. Задер­жание троих из них и освидетельствование позволило обнару­жить следы крови на белье А., царапины на шее и руках, по поводу которых он не мог дать объяснения. Последующее про­ведение экспертизы установило однородность спермы подозре­ваемого и обнаруженной у потерпевшей. Преступление было раскрыто. Так, анализ обнаруженных доказательств и оператив­ных данных позволил сформировать предположение, перешед­шее впоследствии в следственную версию о личности преступ­ника.

Источником формирования версий являются также сведе­ния, получаемые из информационных писем о работе лучших следователей, распространяющие передовой опыт в расследова­нии преступлений. Такие письма имеют обучающий характер, ориентируя следователей на наиболее эффективные методы рас­следования отдельных видов преступлений. Их изучение спо­собствует накоплению профессионального опыта, повышению профессионального уровня. Наряду с этим большое значение для повышения квалификации имеет и информация, получае­мая в процессе расследования преступлений другими следовате­лями, обмен опытом с которыми помогает расширить профес­сиональный кругозор, овладеть новыми методиками расследо­вания преступлений.

Следует отметить, что в Информационных бюллетенях, рас­пространяемых Генеральной прокуратурой Украины, как и в вы­пусках журнала «Следственная практика», нередко описывают­ся способы совершения преступлений столь оригинальные, что методы их расследования не вписываются в традиционные ме­тодики. Поэтому такая информация служит своего рода про-

фессиональной матрицей, позволяющей наиболее эффективно осуществлять расследование в сходных ситуациях.

К названным источникам несомненно примыкает собствен­ный опыт, играющий очень важную роль в моделировании со­бытия преступления по оставленным следам, выявлении инсце­нировок и других обстоятельств, способствующих осуществле­нию сложной мыслительной деятельности в различных ситуациях при выдвижении версий.

Значительная роль в формировании источников гипотетиче­ских представлений различного вида и сложности играют теоре­тические данные, сосредоточенные в издаваемых учебниках кри­миналистики, учебных пособиях, различного рода справочниках по проблемам судебной экспертизы, ее новых направлений.

Следует отметить, что обращение к теоретическим и науч­но-методическим изданиям со стороны следственно-прокурор­ских работников сравнительно редко. Такое положение обу­словлено, как правило, двумя факторами: с одной стороны, не­достаточной распространенностью таких изданий, с другой — недостаточным интересом к их содержанию. Как показывают данные анкетирования следственных работников, в библиоте­ках их ведомств почти отсутствует новая литература по крими­налистике, а те или иные новые сведения из области тактики и методики расследования преступлений они получают преиму­щественно в институтах повышения квалификации на лекциях и семинарских занятиях.

Подобное положение не может считаться приемлемым. В це­лях исправления приведенной ситуации высказываются пред­ложения о пополнениях библиотечного фонда органов проку­ратуры и МВД, систематическом проведении теоретических се­минаров по обучению новым методам расследования и обмену опытом.

Огромное значение в качестве источников формирования версий и организации первоначальных следственных действий могут иметь обобщения способов совершения преступлений, их признаков, типичных следов, сопровождающих то или иное преступление. Это особенно важно для расследования новых преступлений, имеющих место в сфере экономики, таких, как хищения путем осуществления банковских операций, хищения валюты, иные виды экономических преступлений, связанных с хищениями в пищевой промышленности и таких ее отраслях,

36

37

I

как спиртовая, ликеро-водочная, кондитерская и др. Названные обобщения должны быть систематизированы в своеобразные банки признаков и способов совершения преступлений, кото­рые могут выполнять несколько функций. Главными функция­ми являются ориентирующая и обучающая. Если ориентирующая роль заключается в возможности обращения к банкам данных для своеобразной диагностики совершенного преступления пу­тем сравнения его признаков с имеющейся матрицей, то обуча­ющая роль преследует иные цели. Главной целью обучающих сторон банка данных является такая систематизация данных, которые позволяют усвоить комплексы данных, способ совер­шения преступления, присущих тому или иному виду, а также разновидности преступления. При этом логика усвоения таких данных предполагает изучение признаков, информативная цен­ность которых очень высока по своей значимости и ориентиру­ющему характеру. Следователи, независимо от опыта деятельнос­ти, могут обращаться к таким банкам для достаточно быстрого выдвижения версий и организации расследования. Системати­зация данных о преступлении позволяет выделить те из них, которые представляют интерес, и использовать в своей деятель­ности. При этом практически важным является то, что данные банков можно тиражировать и использовать для обучения в раз­личных регионах как для общего, так и для индивидуального обучения.

Интуиция

Мыслительная деятельность следователя, судьи, связанная с оценкой имеющейся информации, не всегда подчинена зако­нам логики, где умозаключения предполагают строгую последо­вательность. Во многих случаях при малом объеме информации либо ее отсутствии рождающиеся предположения могут иметь в своей основе интуитивное мышление.

Процесс познания истины при расследовании преступлений определяется логикой мышления. Правильное осмысливание наблюдаемых фактов, установление их причинных отношений, построение обоснованных версий, оценка полученных данных являются необходимыми этапами процесса установления исти­ны. Их логическая непогрешимость способствует наиболее быст­рому достижению истины при расследовании. Очевидность зна­чения применения законов логики иллюстрируется теми отри­цательными последствиями при расследовании, которые имеют

38

место в результате допущения логических ошибок в отдельных этапах расследования. Еще имеют место факты, когда преступ­ления остаются нераскрытыми не потому, что отсутствуют до­казательства их совершения, а потому, что эти доказательства неправильно осмыслены, неверно оценены, положены в основу ложных версий расследования.

Объективная истина в процессе расследования и судебного разбирательства может быть достигнута только в результате ра­ционального познания. Это подчеркивается в работах ряда авто­ров. Так, М.С. Строгович отмечал: «К истине ведет рациональ­ная, логическая деятельность следователя и судей, всестороннее и объективное исследование обстоятельств дела, анализ и син­тез доказательств в соответствии с логическими законами мыш­ления, построение и проверка всех возможных по обстоятель­ствам дела версий, твердое обоснование каждого утверждения и вывода, строгое соблюдение всех требований процессуального закона»¹. Однако, наряду с правильной трактовкой роли и зна­чения логического мышления в процессе познания истины, в отдельных работах нашли свое отражение взгляды, согласно ко­торым интуиция также может рассматриваться в качестве эле­мента, способствующего достижению истины². Наделяя интуи­цию не свойственным ей содержанием, чрезмерно подчеркивая ее значение, авторы, рассматривающие интуицию как один из путей познания, вольно или невольно противопоставляют ее ло­гическому мышлению и подчас отводят ей место, равноценное по значимости логической деятельности мышления.

Диалектический материализм, критикуя идеалистическое понимание интуиции, рассматривает интуицию как познание без развернутого логического рассуждения в данный момент, но познание, логически доказанное и проверенное практикой. Сле­довательно, диалектический материализм признает интуицию только в том ее виде, который предполагает отсутствие широко­го, развернутого рассуждения. Всякое иное понимание интуи­ции, а именно понимание ее как таинственной способности, несовместимой с логическим мышлением, рассматривается как

¹ Строгович М.С. О рациональном и эмоциональном в судебном исследова­нии // Сов. гос-во и право, 1959. № 5. С. 91.

² См.: Ратинов А. О следственной интуиции // Соц. законность, 1958. № 4; Казимирчук В. Внутреннее судейское убеждение и интуиция // Сов. юсти­ция, 1958. № 5.

39

идеалистическое. Понимание интуиции как подсознательного, непроизвольного, нелогического принятия решения или совер­шения какого-либо действия является идеалистическим пони­манием, перенесение которого в процесс оценки доказательств, формирования внутреннего судейского убеждения, внутреннего убеждения следователя является проявлением идеалистического интуитивизма.

Между тем рекомендации об использовании интуиции в след­ственной и судебной работе имеют место в криминалистиче­ской литературе. Использование интуиции при допросе и обыс­ке рекомендуют А.Р. Ратинов¹, И.К. Шахриманьян² и др. Так, последний, опираясь на результаты выборочного анкетирова­ния следователей, отмечал, что в работе следователя интуиция занимает определенное место и, более того, что использование интуиции свидетельствует о творческом характере этой деятель­ности.

Опасность использования подобных рекомендаций в след­ственной работе объясняется прежде всего тем, что автор, ссы­лаясь на роль вдохновения и интуиции в осуществлении худо­жественного замысла, не различает роли человеческой деятель­ности и специфику использования названных категорий в соответствии с частными задачами конкретной области знания, осуществлением определенных функций. Такое перенесение понятий вдохновения и интуиции в область творчества следова­теля неправомерно уже потому, что сам род следственной дея­тельности предполагает строгую логическую систематизацию доказательственного материала, его поиск, исследование обна­руженного, точное выяснение его причинных функций.

Не должно быть места интуиции при оценке доказательств по внутреннему убеждению следователя, судьи. Ни следователь, ни судья при оценке доказательств не должны полагаться на свои впечатления, тем более если они безотчетны. Логические выводы, к которым приходит судья или следователь в результате оценки, должны основываться на исследовании конкретных доказательств, имеющихся по делу. Пренебрежение этим пра­вилом как при выдвижении версий, так и при оценке всего ком-

' Ратинов А. Указ. соч. С. 28.

² Шахриманьян И.К. Общая психологическая характеристика деятельности со­ветского следователя // Правоведение, 1965. № 2. С. 148—149.

40

плекса доказательств может повлечь за собой неосновательное обвинение и осуждение лица, невиновного в совершении пре­ступления.

Термин «интуиция» употребляется в работах по криминали­стической тактике. Так, некоторые авторы дают материалисти­ческое объяснение интуиции, указывая на то, что необъясни­мость возникновения той или иной догадки является кажущей­ся, так как догадка немыслима без рациональной логической деятельности и является продуктом логической работы ума, чер­пающей свое содержание в анализе конкретных фактов¹.

Интуиция, понимаемая материалистически, является ничем иным как только непрослеженным субъектом процессом рацио­нального логического мышления. Такое объяснение понятия интуиции принадлежит П.В. Копнину, который, в частности, отмечает, что можно говорить об интуиции разума, подразуме­вая под ней своеобразную форму рационального человеческого познания, когда разум достигает новых результатов, не осозна­вая до определенного времени логического хода мысли к ним². Объяснение внезапности решения поставленной задачи он ил­люстрирует рассуждениями академика И.П. Павлова по поводу производимых им экспериментов. И.П. Павлов приводит слу­чай, когда он как бы интуитивно нашел верное объяснение экс­перименту: «...Ведь мне самому сперва не было ясно, откуда шла правильность моего предположения. Выходило, — другой бы сказал, — интуиция, сам догадался, а не понимал отчего». Анализируя этот случай, И.П. Павлов так прояснил сущность интуиции: «Я результат помнил и ответил правильно, а весь свой ранний путь мыслей позабыл. Вот почему и показалось, что это интуиция. Я нахожу, что все интуиции так и нужно понимать, что человек окончательное помнит, и весь путь, которым он подходил, подготовил, он его не подсчитал к данному моменту»³.

Таким образом, как отмечает П.В. Копнин, вся интуитив­ность разума состоит в том, что он в данный момент не осознает логического хода своего мышления, фиксируя внимание на ре­зультате. Но этот логический ход реально существует, он вос-

Васильев А.П., Мудьюгин Г.Н., Якубович Н.А. Планирование расследования преступлений. М., 1957. С. 46.

Копнин П.В. Рассудок и разум и их функции в познании // Вопр. филосо­фии, 1963. № 4. С. 72. Павловские среды. М., 1949. Т. II. С. 227.

41

производится в полном виде и совершенствуется последующей деятельностью мышления¹.

Следует отметить, что наиболее детальному критическому рассмотрению вопросы интуиции в расследовании были под­вергнуты проф. М.С. Строговичем.

Исследуя проблему интуиции в судопроизводстве и отвергая идеалистические трактовки этого понятия, М.С. Строгович сво­дит интуицию к эмоциональному моменту в познании, полагая, что интуитивные выводы проистекают из эмоциональной сто­роны познания, не поднимаясь до логического познания². Это утверждение, на наш взгляд, нуждается в уточнении. Интуиция не сводится только к эмоциональному. Интуитивное «знание» противопоставляется логическому как не выводное, а подска­занное сверхчутьем, наитием, необъяснимыми импульсами. Это означает его оторванность и от эмоциональной, и от логиче­ской ступеней познания. Если бы такое знание выводилось из эмоционального познания, оно могло бы быть неточным, не­верным и т.п., но оно противопоставляется обычному ходу по­знания как «сверхлогика», нечто более глубокое и потому «не­постижимое». В этом как раз и мистический момент идеалисти­ческой трактовки интуиции, и ее вред³.

Мысль о недопустимости использования интуитивных пред­положений в судопроизводстве неоднократно подчеркиваюсь М.С. Строговичем в его произведениях. Так, в частности, рас­сматривая проблемы этики в судопроизводстве, М.С. Строгович отмечал: «Можно было бы привести множество примеров оши­бочных выводов следствия, неправильных приговоров суда, обу­словленных именно тем, что следователи и судьи полагались на свои впечатления, догадки, предположения вместо того, чтобы идти трудным, но плодотворным путем объективного и непред­взятого исследования, — именно того исследования, которого требует закон и нравственность»⁴.

Несомненно, вызывают возражения интуитивные постиже­ния при формировании версий, когда под видом интуиции, под-

¹ Копнип П.В. Рассудок и разум и их функции в познании. С. 73.

² Строгович М.С. О рациональном и эмоциональном в судебном исследова­нии.

' Коновалова В., Колесничепко А. Значения ппущп в розслщуванш и судовому розгляд! кримшальиих справ // Рад. право, 1959. № 6.

⁴ См.: Проблемы судебной этики. М., С. 109.

- 42

сказанной следственным опытом, выдвигаются необоснованные версии, лишенные анализа доказательственного материала либо научных положений, имеющих основания для предположений по аналогии. Они не только затрудняют расследование, но в ряде случаев неправильно ориентируют, что приводит к уграте доказательств, созданию тупиковой ситуации. Поэтому справед­ливо указание А.М. Ларина о том, что «безотчетность интуитив­ных догадок исключает возможность признания их версиями»¹. Представляет определенный интерес стремление подвергнуть анализу интуитивные представления, интерпретированные при­менительно к следственной деятельности. Так, Г.А. Зорин, рас­сматривая кульминацию интуитивного процесса — инсайта, как своего рода озарения, отмечает в нем несколько моментов. При­ведем их для критического рассмотрения.

Инсайт, по мнению автора, включает несколько моментов: «— следователь осознает, что он нашел решение, обеспечи­вающее выход из следственного тупика;

— это решение приходит неожиданно;

— интуитивно найденное решение, как правило, гармонич­но, оригинально, изящно (это обстоятельство подтверждают сле­дователи и представители других творческих профессий);

— в интуитивно найденном решении можно обнаружить и средства его реализации (то есть перспективу), а при желании и определенных навыках интуитивное решение можно подверг­нуть логическому анализу и развернуть его в ретроспективу, то есть предпринять попытку рассмотреть процесс поиска реше­ния в направлении от результата к его истокам;

— интуитивное решение можно рационализировать логиче­скими средствами»².

Как видно из перечисленных характеристик, приведенное решение — инсайт — в сущности, лишено того, чем отличается интуитивный путь к решению от логического.

Автор нашел такое количество психологических, эмоциональ­ных и интеллектуальных характеристик в интуитивном позна­нии, что оно — венец мышления. Действительно, зачем логи­ческие муки, когда следователь осознает, что он нашел реше­ние, обеспечивающее выход из следственного тупика, а также, что найденное решение сопровождается чувством уверенности, что оно верно, да еще и гармонично и изящно...

' Ларин А.М. Указ. соч. С. 101.

² Зорин Г.А. Криминалистическая эвристика. Гродно, 1994. Т. 1. С. 194—195.

43

Ах, если бы так было! При всей романтичности изображе­ния интуитивного решения, последнее, к сожалению, необъяс­нимо, ибо представляет скрытую синтезирующую работу интел­лекта, которая только впоследствии может и не найти логиче­ского объяснения. В последнем случае она утрачивает интерес. Известны в науке многие интуитивные решения, источниками которых явилась многотрудная деятельность исследователя, ко­торая в определенный момент дала синтезирующий эффект мышления. Этот механизм единен во всех областях: физике, математике, химии, биологии, экономике и др. Он находит свое преломление и в сложных задачах, решаемых в судопроизвод­стве, где решения, как правило, связаны с человеческими судь­бами и допускаемые ошибки непростительны.

Прав, на наш взгляд, в отношении использования интуиции Р.С. Белкин, отмечающий, что «в условиях информационной недостаточности, характерной во многих случаях для стадии подготовки тактического решения, — интуиция важное сред­ство выбора цели, особенно в тех случаях, когда решение носит эвристический характер»¹.

В число проблем интуитивного познания как внезапного ре­шения мыслительных задач, без логического объяснения в дан­ный момент, но с последующим логическим объяснением, вхо­дит проблема профессиональной интуиции. Последняя окрашена профессиональной подготовкой лица, которая способствует мгновенно происходящему анализу тех или иных признаков, позволяющих придти к предположению, исключающему обыч­ный логический ход рассуждений. В практике судебно-следствен-ной деятельности интуитивные предположения и решения объяс­няются известной стабильностью решаемых мыслительных задач. Несмотря на их многообразие и нестандартность ситуаций, объяс­няемых изощренностью способов совершения и сокрытия пре­ступлений, существуют своего рода алгоритмы, основывающие­ся на повторении признаков преступления и определенных спо­собах их решения. Такие интуитивные предположения имеют место при расследовании отдельных видов преступлений, таких, в частности, как убийства, в том числе и заказные, все разновид­ности хищения и др. Опыт как накопление признаков, указыва­ющих на характер и механизм события, позволяет мгновенно вычленить те характеристики, которые наиболее присущи совер-

Белкин Р.С. Курс криминалистики. М., 1997. Т. 3. С. 175.

44

шению того или иного преступления. Именно данное обстоятель­ство и объясняет быстрое решение мыслительной задачи, кото­рая для других лиц и ситуаций представляется неразрешимой. В этом отношении представляет интерес такой элемент крими­налистической характеристики преступлений, как «типичная сле­довая картина», то есть совокупность следов, присущих тому или иному виду и разновидности преступления. Следовая картина по своему существу является фрагментом совершаемого преступле­ния, отраженного в следах. Поэтому картина события восстанав-^пивается как мозаичная часть общего, по которому можно иден­тифицировать событие как целое по его части. В этом плане ин­туитивный поиск имеет право на существование.

В настоящее время наблюдается возврат к прежним тенден­циям использования интуиции для решения задач, возникаю­щих в судопроизводстве в широком смысле слова, то есть в рас­следовании и судебном разбирательстве. В дискуссиях и утвер­ждениях высказываются предложения о применении так называемых нетрадиционных знаний и методов, которые могут быть использованы в целях наиболее эффективного расследова­ния преступлений, диагностики причастности к совершению преступления, осуществлению розыска.

В высокой «научной» интерпретации поднимаются обвет­шалые догмы об использовании лайдетекторов для диагностики преступника, кинесики, гипноза и нетрадиционных психоэнер­гетических знаний в виде телепатии и ясновидения, как явле­ний, связанных с мировым разумом, вселенной энергетически­ми и информационными каналами¹. При этом утверждается, что все названные методы обладают высокими познавательными свойствами, позволяющими наиболее эффективно раскрывать преступления. Вместе с тем методики их применения не назы­ваются по той простой причине, что их не существует, либо потому, что их изобретение сразу сделает явным абсурдность приводимых концепций. Для иллюстрации так называемой не­традиционности приведенных знаний и методов обратимся к не­которым из них.

Прежде всего — это лайдетектор (разоблачитель лжи), кото­рый применялся в американском судопроизводстве (полиции) в 30—60-е гг. и был высмеян как несостоятельный еще в пору

Клименко Н., Кливцов О. Можливост! використання в розслщуванж зло-чишв деяких нетрадишйних кримшал1стичних та спешальних знань 1 ме-тод!в // Право Украши, 1998. № 1.

45

ассоциативных экспериментов, предлагаемых Эрихом Штерном в 1908 г.

Современные его модификации (вариограф) ничем новым, кроме большего числа датчиков, регистрирующих психофизио­логические реакции на отдельные слова-раздражители, не отли­чались и так же не были взяты на вооружение. Американские суды не принимали в качестве доказательств показатели лайде-текторов. Юридическая интерпретация физиологических реак­ций показала свои бессмысленность и неадекватность.

Наиболее приближены к проблемам интуитивного позна­ния, как ничем необъяснимого озарения, предложения о при­менении в качестве нетрадиционных методов использования в расследовании телепатии и ясновидения. Телепатия, как утвер­ждают авторы таких предложений¹, это передача и прием мыс­лей и иных элементов психической и интеллектуальной дея­тельности человека на расстоянии с помощью пси-энергии, без помощи органов чувств. Это явление рассматривается как осо­бая форма информации или общения живых существ, выражен­ная в непосредственном воздействии нервно-психических про­цессов одного существа на нервно-психические процессы дру­гого. Прием и передача информации происходят на нескольких уровнях.

Следует отметить, что подобный ход эфемерных рассужде­ний о невидимом и необъяснимом невозможно представить в следственно-судебной деятельности ни в мыслительном, ни в практическом варианте. Более того, эксперименты по телепа­тии, проводимые лабораториями Академии наук СССР еще трид­цать лет назад, подтвердили необоснованность выдвигаемой те­ории, ее полную беспомощность, следствием чего было закры­тие тематик и соответствующих лабораторий.

К категориям, близким по своей сущности к идеалистиче­ски практикуемым интуитивным постижением тех или иных яв­лений или фактов, относится понятие ясновидения. Последнее объясняется как процесс сверхчувственного восприятия объек­тивного мира, способность сенситива воспринимать в процессе биоинформационного обмена изображения объектов, на кото­рые он настроился. Иными словами, ясновидение — это воз­можность восприятия фактов, которая возникает вне анализа определенной информации. Речь идет о надчувствовании, оза­рении, об особом видении объектов, событий, фактов лицом,

См.: Там же. С. 99.

46

обладающим запредельной чувствительностью. В своем более доступном понимании — это суть люди, считающие себя экст­расенсами, постигающими истину неведомыми путями.

Обилие экстрасенсов в настоящее время, их гадательные методики, обращение к астральным силам не может не вызвать скептического отношения на уровне черной и белой магии к умело либо неумело прикрытому шарлатанству. Научный поиск в этом отношении и «сенсационные находки» показали, что об­ращение к ясновидению является ничем иным, как «дьяволь­щиной», далекой от научных исследований. Интересно также и то, что обращение к ясновидцам следователей для оказания по­мощи в розыске убитых и установлении убийц полностью опро­вергли их возможности и тем более научный поиск.

Провозглашение и внедрение таких методов, лишенных на­учной основы, и, более того, создание методических рекоменда­ций по их использованию, ориентируют практику судебно-след-ственной деятельности на внедрение антинаучных методов полу­чения доказательственной информации, отказ от научных постулатов формирования внутреннего убеждения, их замену интуитивными, непостижимыми предположениями, которые легко могут быть использованы в неблаговидных, корыстных целях.

Проникновение в практику судопроизводства результатов такого рода якобы научных исследований влечет за собой нару­шение не только законности, но и этических норм, являющихся одним из главных оснований гуманного отношения к личности, попавшей в орбиту судебного процесса.

Внедрение названных методов грубо противоречит «Конвен­ции против пыток и других жестоких, бесчеловечных и унижа­ющих достоинство видов обращения и наказания», принятой Генеральной Ассамблеей ООН в 1984 году и вступившей в силу для Украины с 26 июня 1997 года.

Законодательная регламентация в судопроизводстве правил, не допускающих психического насилия и унижения личности, явится важной гарантией соблюдения демократических свобод в государстве.