6. История ментальностей. К реконструкции духовных про-

ЦЕССОВ. СВОРНИК СТАТЕЙ ПОД РЕД. У.РЛУЛЬФА.

Составитель сборыикп Ульрих Раульс^, пуб.чицист и историк

науки из Западного Берлина^ поставил своей задачей дать немец-

ким читателям представление об истории ментальностей, ее

задачах, трудностях, внутренних противоречиях. Он выбрал для

этого девять проблемных статей, большинство из которых было

опубликовано ранее (это работы Ж.Ле Гоффа, М.Вовеля, А.Бюр-

гьера, Р.Шартье, П.Берка и П.Хаттона). Статьи немецких авто-

ров (Р.Шпранделя, Х.Мейера и самого Раульфа) написаны специ-

ально для данного сборника. Все работы относятся к 80-м гг., за

исключением статьи Ле Гоффа, увидевшей свет в 1974 г.

В предисловии Раульф предлагает свое видение происхож.де-

пия, состояния и возможностей истории ментальностеИ. Гумани-

тарная наука, пишет он, переживает в нашем столетии две круп-

ные метаморфозы. Это, во-первых, "лингвистический поворот".

Ученые не могут более рассматривать язык как простой инстру-

мент познания, но должны считаться с теми "эффектами", кото-

рые порождены культурно-историческим происхождением этого

инструмента, должны вдумываться в свои собственные отноше-

ния с ним. Определить характер второго сдвига, переживаемого

гуманитарным знанием, как признается сам Раульф. труднее,

смысл его до конца пока не ясен. Повсеместно происходит смеще-

ние интереса исследователей от "центральных" областей действи-

тельности к "периферийным": от высокой политики - к повсе-

дневной ?киз1111, от науки -- к вере и оккультизму, от сознания

к оессоз^ательному и т.д.

Итогом этой "центробежности" современной гуманитарной

науки стало зарождение нескольких новых научных направле-

ний, к которым принадлежат и историческая антропологии, и ис-

тория ментальностей. Вместо о^шсания деяний "готового" челове-

ка историческая наука обращается теперь к изучению определен-

ных способов быть человеком, к изучению разных типов рацио-

нальности, что и превращает ее в историческую антропологию.

Вновь выдвигается и казавшийся давно решенным вопрос о роли

"субъективного фактора". Французские историки поставили его в

форме истории ментальностей. Другие историографические тра-

диции уточняют и переформулируют его.

38

О соотношении этих дисциплин пока спорят, но их родство

между собой очевидно. Их объединяет преимущественный инте-

рес к тому, что молчаливо признается данной культурой.

Истоки этих дисциплин (или дисциплины) можно проследить

до Гердера, а можно и до Вико. Однако о возникновении научно-

го направления следует, по мнению Раульфа, всерьез говорить

лишь после того, как складывается свойственный ему тип дис-

курса, т.е. специфический характер постановки проблем и набор

методов их разрешения. В случае истории ментальностей это про-

исходит, по-видимому, не ранее конца прошлого века и связано с

именами Буркхардта, Лампрехта, Дильтея, Варбурга, с немецкой

стороны, Берра, Дюркгейма, Симиана, Февра, с французской.

С 60-х гг. XX в. начинается новый этап в развитии данного

научного направления - процесс его самоосмысления, сопровож-

дающийся, в частности, спорами о соотношении истории мен-

тальностей с исторической антропологией. Однако теории самого

предмета все еще не существует. Не было предложено теории

(функционирования и смены ментальностей, нет единства и в по-

нимании того, что такое сама ментальность.

Главный источник этих трудностей Раульф видит в том, что

историки ментальности имеют дело с тремя разными формами

человеческого сознания и поведения - категориями мышления,

нормами поведения и сферой чувств. Ментальность же, по его

предположению, "находится" глубже этих (форм, это нечто еще

не структурированное, некая предрасположенность, внутренняя

готовность человека действовать определенным образом, область

возможного для него. Это "нечто" проявляется, только проециру-

я';ь на экраны различных символических практик, материализу-

ется в мышлении, чувствах и действиях. Возможность науки "до-

браться" до самой ментальности, уловить и теоретически опреде-

лить ее представляется Раульфу весьма проблематичной.

Более реально, по его мнению, приблизиться к пониманию фе-

номена с другой стороны, эмпирически; для этого надо проанали-

зировать, в каких областях применение этого понятия наиболее

плодотворно.

Совершенно очевидно, что такой областью истории является

прежде всего европейское Средневековье, точнее христианский

космос Средневековья. Симптоматично, что в поле зрения исто-

риков ментальности не попадает ни медленное вычленение хри-

стианского мира из античного, ни даже собственное его становле-

ние; они прямо начинают с его расцвета и прослеживают его ре-

ликты в современном постхристианском мире. Вопрос о том, ка-

кого рода новые связи возникают в Новое время на месте старых,

религиозных, в рамках этого направления тоже практически не

ставится. К "идеологическим" столетиям - Х1Х-му и ХХ-му - по-

нятие ментал.>нс2ти применялось до последнего времени лишь

спорадически. Пот:1. делает вывод Раульф, история ментально-

стей ра:!В1'вается "как историческая с^еноменология форм веры в

христианской Европе" (с. 14). В связи с этим он задастся вопро-

сом, не. следует ли нам быть готовыми к тому, что категория мен-

тальности окажется не применимой к иным эпохам и культурам

и ке является ли само это слово просто современным обозначени-

ем того. что в христианском мире называли верой^.

Ж.Ли 1'офф. Ментальности: двусмысленная история

Открывает сборник почти классическая, часто цитируемая в

литературе работа Жака Ле Гоффа, которая была первоначально

опубликована в трехтомнике "Издать историю" ("Faire de

l'hiHToire" \.3. P., 1974).

Псяятие ментальности {писал Ле Гофф в 1974 г.). оставаясь

все еще новым, уже достаточно избито. Будучи модным, оно не-

редко подвергаетсй решительной критике. Возникает вопрос, ка-

кая реальность стоит за этим понятием, стоит ли хлопотать о его

прояснении или лучше дать ему возможность исчезнуть. Отвечая

на ;)тот вопрос, Ле Гофф выдвигает свой главный тезис: сильная

сторона исгории ментальностей заключается именно в том, в чем

ее часто упрекают - в расплывчатости ее предмета, в ее попытках

уловить упускаемый другими науками "осадок" исторического

анализа, отыскать нечто, от него ускользающее. Такое "нечто"

может перевесить гораздо более "вещественные" (факторы.

Далее следуют примеры. На вопрос, что такое <феодализм,

пишет Ле Гофф, ответы давались историками самые разные - ин-

ституты, способы производства, тип военной организации и т.п.

По Ж.Дюби. пользуясь представлением о монтальностл, показал,

что, быть может, наиболее характерная черта феодализма опре-

деленные представления о служении.

Другой пример. С XVI в. в Европе складывается общество но-

в'д'о

l'll)la. ^')l

oт процесс тоже изучался с разных сторон. Но толь

ко Макс Бебер заметил образование новых представлений о тру-

де, получивших название протьстантской этики.

Еще одна обновленная область исследований - королевская

власть. М.Блок, П.Шрамм, Э.Канторович и Б.Гене открыли в ней

мистическую сторону, проявляющуюся в ритуале, и тем вдохну-

ли новую жизнь в политическую историю Средневер:ОБЬЯ, превра-

щая ее в пол11тич."скую антропологию.

Возникло новое измерение и в истории религии - это тема свя-

тости, психологии верующих, что тоже придает этой области зна-

ния антропологическую окраску.

Помогает понятие ментальности и в историко-биографическом

исследовании. Карл V Французский, осмотрительный и бережли-

вый монарх, всегда радевший о государственных (финансах, на

смертном одре внезапно отменяет часть налогов. Историки лома-

ют голову над логикой этого поступка, ищут в нем хитроумие

или политическую ошибку. Но не вернее ли предположить, что в

последний миг жизни короля все верхние этажи его познания -

политика, идеология, расчет - отступили перед глубинными мен-

тальными представлениями: король убоялся предстать перед не-

бесным судом, проклинаемый своими подданными.

История ментальностей не просто занимается тем, чему не на-

шлось места в других науках. По мнению Ле Гоффа, она нахо-

дится в точке пересечения присущих этим наукам исследователь-

ских тенденций, в поле возможного диалога между ними, на пе-

репутье между индивидуальным и коллективным, долговремен-

ным и сиюминутным, неосознанным и осознаваемым, структури-

рованным и текучим, маргинальным и универсальным. Поэтому-

то Ле Гофф называет ее "историей на перекрестке", "двусмыслен-

ной историей".

Особенно благодетельным и освобождающим, пишет Ле Гофф,

оказалось представление о ментальности для тех, "кто присягнул

экономической и социальной истории и особенно вульгарному

марксизму" (с. 21). Избавившись от грехов старой науки (веры в

предопределение, преувеличения роли личности, узкого позити-

визма) экономическая и социальная история не смогли подняться

от "базиса" к "надстройке". В результате "в зеркале, которое эко-

номическая история держит перед обществом, отражаются не ли-

ца, не воскрешенные люди, а бледные абстрактные схемы. Не

хлебом единым жив человек, но такая история не имела и хлеба,

она пробавлялась скелетами, движущимися в автоматическом

танце. Против этих бестелесных механизмов нужно было найти

противоядие. Нужно было найти для истории нечто иное. Этим

иным стала ментальность" (с. 21).

Ментальность разнородна. Возникшие вчера представления

уживаются в ней с фрагментами древнего магического сознания.

Ведь инерционность свойственна духу еще больше, чем материи.

Люди, создающие машины, непостижимым образом несут в себе

сознание ремесленников; водители автомобилей недалеко ушли

от тех, кто ездил верхом, а (фабриканты XIX в. сильно напомина-

ют крестьян, которыми были их отцы и деты. "История менталь-

ностей есть история замедлений" (с. 23). Кардинальная задач."> -

разгадать ту связь, скорее духовную, чем логическую, в которой

находятся эти разнообразные обломки ушедших миров. Другая

проблема - понять, каким образом эта мешанина передается от

поколения к поколению. Линейные концепции эволюции здесь,

конечно, не годятся.

Далее Ле Гофф характеризует этапы становления истории мен-

тальностей, начиная с возникновения самого этого понятия. Про-

исходящее от латинского слова mens прилагательное mentalis ро-

дилось в XIV в. в языке средневековой схоластики. Существи-

тельное же mentality возникает только через триста лет в Анг-

лии: оно - плод английской философии XVII в. Однако здесь оно

так и остается философским термином, в то время как во Фран-

ции (отчасти благодаря Вольтеру, пересадившему английские

идеи на (французскую почву) оно проникает в обыденный язык.

Правда, к началу XX в. слово все еще ощущалось как неологизм,

что отразил, в частности, М.Пруст в своем романе "В поисках ут-

раченного времени". Текст доносит до нас и пренебрежительный

оттенок слова. "Ну и ментальность!" - говоря так, герои романа

имеют в виду хаотичное и вместе с тем стереотипное сознание,

нечто противоположное "мировоззрению".

Тот же оттенок некоторой ущербности сохранился, когда сло-

во вошло в науку. В этнологии оно употреблялось для обозначе-

ния сознания дикаря (Л.Леви-Брюль), в психологии сознания

ребенка (А. Баллон). Но общей психологией понятие воспринято

не было (Ле Гофф, впрочем, предполагает, что это ище может

произойти в будущем). Сегодня научным понятием считают мен-

тальность только историки. Правда, и здесь ощущается его "гене-

тическая отягощенность": историки ментальностей чувствуют се-

бя комфортно в основном в области маргинального, аномального,

иррационального.

Затем Ле Гофф обращается к проблеме источником. Историк

ментальностей, по его мнению, может пользоваться любыми ис-

точниками, но читать их нужно под определенным углом зрения,

обращая внимание не столько на "что", сколько на "как", выяв-

ляя прежде всего топосы, эту "соединительную ткань духа"

(с. 27). Существуют и особо предпочтительные источники. Для

Средневековья это прежде всего агиографическая литература, в

которой открываются основные "духовные структуры" времени:

взаимопроницаемость человеческого и сверхъестественного, те-

лесного и духовного, вытекающая отсюда возможность чуда. Об

этом же говорят материалы инквизиционных процессов. Важны

также собственно литературные источники, возможности кото-

рых блестяще продемонстрировал Хейзинга. Нельзя только забы-

вать, замечает Ле Гофф, что литература и искусство живут своей

жизнью, не во всем схожей с жизнью общества. Так, например,

неизвестно, насколько были распространены те представления о

перспективе, которые вырабатывались живописцами Кватроченто.

Историк ментальности, пишет Ле Гофф, должен научиться

различать в культуре модели поведения, конденсирующие в себе

определенные представления и выступающие как своего рода ду-

ховные полюса. Так, тема одиночества и аскезы воплотилась в

эпоху Высокого Средневековья в образе монастыря. Модель .шм-

ка вобрала в себя представления о широте, мужестве, красоте,

верности. Эти традиции вырабатывались в разных средах и "по-

ступали" в общество из определенных центров. Во времена Сред-

невековья такими центрами, где "выковывались менталитеты",

помимо монастыря и замка, были школа, мельница, кузница,

трактир...

Перед историей ментальностей, пишет в заключения Ле Гофф,

много трудных проблем. Но, может быть, именно ей суждено

стать той "иной историей, которая отважится заглянуть за зерка-

ло" (с. 31).

А.Бюргьер. Понятие ментальности у Блока и Февра:

две точки зрения, два пути

В статье, опубликованной в журнале "RCVIIC dc synthcsc" в

1983 г. (№ 111/112), Андре Бюргьер (см. о нем с. 30 настоящего

сборника), обращаясь к наследию отцов-основателей "новой исто-

рической науки", анализирует незаметные на первый взгляд раз-

личия в научных установках Блока и Февра, которые, по его

мнению, воплощали в себе разные тенденции ее развития.

Эти тенденции, как считает Бюргьер, теоретически определи-

лись еще раньше, в "доанналистский" период - в кипевшей мето-

дологическим спорами французской гуманитарной науке начала

XX в.

Наиболее шумной была тогда полемика социологов школы

Дюркгейма с приверженцами традиционного историзма. Социоло-

ги отказывали традиционной истории в звании науки: на этот

статус, считал Дюркгейм, история сможет претендовать только

после освоения ею сравнительного метода, фактического превра-

щения в историческую социологию и, соответственно, отказа от

изображения особенного. На противоположном полюсе Л.Альфан

и Ш.Сеньобос отстаивали традиционное представление об исто-

рии.

Но, по мнению Бюргьера, гораздо более важной, хотя и менее

заметной, была другая оппозиция - между двумя разными про-

граммами обновления истории. В противовес выдвигавшейся

Дюркгеймом программе социологизации истории Анри Берр раз-

вивал идею исторического синтеза. Он тоже критиковал традици-

онную историографию, но по-иному - как науку еще не дорос-

шую до самой себя. Истории, считал Берр, суждено сыграть клю-

чевую роль в грядущем синтезе гуманитарных наук, но для этого

она должна не уподобляться социологии, а, напротив, двигаться

от простого описания особенного к анализу его сердцевины - к

тайне сознания отдельного человека, каждый раз по-разному пре-

ломляющего сверхиндивидуальные явления и структуры. Разга-

дывание этой тайны, как надеялся Берр, будет способно объеди-

нить гуманитарные науки. Этой идеей был продиктован план соз-

дания "Журнала исторического синтеза" (хотя, добавляет Бюргь-

ер, на практике он реализован не был, и полем встречи гумани-

тарных наук в журнале Берра оказалась историческая геогра-

фия).

"Анналы", возникшие спустя четверть века после формулиров-

ки Дюркгеймом и Берром своих программ обновления историче-

ской науки, по мнению автора статьи, явились, сознавали это из-

датели журнала или нет, попыткой реализовать эти программы в

практической работе историков. При этом Блок и Февр тоже

двигались, с его точки зрения, разными путями. Хотя "интеллек-

туальный пакт" между ними, пишет Бюргьер, был длительным и

успешным, но не менее важно задуматься о расхождениях. По

его мнению, более перспективные идеи Берра унаследовал Февр,

в то время как Блок тяготел к социологизму Дюркгейма. Соот-

ветственно, по-разному трактовалось ими важнейшее для обоих

понятие ментальности: Блок принимал его как групповое, кол-

лективное сознание, а Февр - как преломление коллективного в

индивидуальном.

Противостояние почти не проявилось в открытой полемике

(если не считать двух рецензий Февра на "Феодальное общество"

Блока), и Бюргьер, доказывая выдвинутый им тезис, опирается

на анализ направлений, в которых развивались интересы двух

ученых. В то время как Блок от "Королей-целителей", от магиче-

ской концепции власти пришел в "Феодальном обществе" к пока-

зу социальной укорененности идей, их экономической и демогра-

фической обусловленности. Февр, по мнению автора, проделал

обратный путь, приближаясь к намеченной Берром проблемати-

ке. От ранней, проникнутой географическим детерминизмом ста-

тьи "Земля и человеческая эволюция" он пришел к "Проблемам

неверия в XVI в.", где стремился "разведать все измерения мен-

тального универсума", понять его как целостность, вписать в не-

го и интеллектуальные, и психологические явления. Он мечтал,

что историки смогут проникнуть туда, где осуществляется реаль-

ный синтез пронизывающих общество сил - в сознание живуще-

го в обществе человека.

Однако и по отношению в Февру можно говорить, считает

Бюргьер, скорее, о намерениях, чем о реальном результате. Февр

видел проблему, но не имел для ее разрешения необходимых тео-

ретических средств.

Не приблизилась к ее разрешению и современная история мен-

тальностей. Как автор 'Лютера", "Рабле", "Маргариты Наварр-

ской" Февр, по мнению Бюргьера, не имел последователей. Вспо-

миная его знаменитую статью "Колдовство: глупость ^ли перево-

рот в сознании?"^, Бюргьер приходит к выводу, что и в этой об-

ласти идеи Февра должного развития не получили. Если для

Февра было величайший загадкой существование в XVI-XVII вв.

системы мироотношения, включавшей в себя, наряду с нарождав-

шимися научными понятиями, представления о демоническом,

то историки, пошедшие по его стопам, и прежде всего Р.Мандру,

тщательно реконструировав этапы "бесшумной революции разу-

ма", в ходе которой это мироотношение исчезло, не только не

разгадали загадки, но даже как бы не увидели ее. Вопрос о том,

чем поддерживалось в сознании людей раннего Нового времени

равновесие столь различных понятий, чувств, стремлений и ка-

ким образом это равновесие исчезло, остается пока без ответа.

История ментальностей и тем более вытесняющая ее историче-

ская антропология, считает Бюргьер, пошли по иному пути - эм-

пирического описания свойственных различным социальным

группам полуавтоматических логик восприятия и поведения, не

слишком интересуясь сознанием и волей отдельных людей.

У.Раульф. Рождение понятия. Разговоры о "ментальности"

во времена дела Дрейфуса

Научная биография понятия "ментальность", пишет Раульф,

выяснена уже достаточно хорошо, в частности, благодаря работам

Ле Гоффа. Однако существует и другая сторона дела. Смысловой

заряд слова образовался раньше, когда, еще находясь в пределах

обыденного языка, оно оказалось в фокусе идейной и политиче-

ской борьбы (Ле Гофф кратко упоминает об этом, ссылаясь на ро-

ман Пруста "В поисках утраченного времени"). Раульф поставил

своей задачей воссоздать, на основе анализа французской

публицистики рубежа XIX - XX вв., духовный климат времени,

родившего это понятие.

То, что наука начала XX в. обнаружила архаический пласт в

сознании человека, по мнению Раульфа, явилось следствием вне-

запного социального проявления этого архаизма.

Речь идет о драматическом моменте в истории Франции, когда

в результате развернувшейся в 1897-1899 гг. борьбы за пересмотр

приговора по делу офицера генерального штаба еврея А.Дрейфу-

са, обвиненного в шпионаже в пользу Германии, страна расколо-

лась на два враждебных лагеря и фактически находилась на по-

роге гражданской войны. В считанные месяцы изменился при-

вычный культурный ландшафт. Классовые и религиозные проти-

воречия перестали ощущаться, их сменили новые, а вернее -

древние "идеологические и аффективные комплексы". Антидрей-

фусарская ненависть сблизила многие буржуазные семьи с ари-

стократическими домами, образ мысли герцога Германта из рома-

на Пруста оказался родственным настроениям его кучера. Като-

лики, высшее офицерство, большая часть средних слоев, низы об-

щества объединились против "врагов отечества и верь'" - интел-

лектуалов, социалистов, масонов, евреев, германофилов, вообще

- "полуфранцузов". Все они рассматривались теперь правыми

как "меньшинства", несущие угрозу "(французской душе". Тут-то

и заговорили о том, что немцы оккупировали не только француз-

скую территорию, но и французскую "ментальность". Слово сразу

приобрело идеологическую остроту. Ментальность понималась

как ценное национальное достояние, как антитеза разъедающему

нацию интеллектуализму. Одновременно начали употреблять сло-

во "ментальность" и в отрицательном смысле, говорит1. о чуждых

ментальностях, прежде всего о немецкой и об иудейской. Немец-

кая "темная" романтика противопоставлялась ясной французской

классике, а в иудейской ментальности находили "фермент мяте-

жа". Особая же опасность чудилась в объединении разных "мень-

шинств", в частности евреев и масонов, в сознании многих замая-

чил призрак "жидомасонства" (Judenmaurerei).

Левые в этом противостоянии были стороной обороняющейся.

При этом они тоже взяли на вооружение слово "ментальность",

усматривая, однако, главные черты "французской ментальности"

в другом - в духе терпимости и либерализма. Они. Е свою оче-

редь, обвиняли ' патриотов" в раскалывании нации и националь-

ной души.

В научный оборот слово ввглп именно левые. Оно получило

хождение в кружке Дюркгейма, а затем в ею журнале появилась

рубрика "Групповая ментальность". Дюркгейм использовал это

Г1он;.п'11^ в своих поисках основ человеческой солидарности.

С этих пор оно ьос.принималось уже как "собственность" ин-

теллектуалов. находящихся на левом фланге политико-идеологи-

ческого спектра. Однако до конца "своим" оно для левых, по

мнению Раульфа, так и не стало, и причина этого - "о отврати-

тетьное обличье, в котором понятие впервые появилось на обще-

ственной арене. В гамме его значений, пишет Раульф, до сих пор

можно услышать отголоски породившего его времени, когда, по

выражению Сартра, "социальной связью стала ярость". Хотя, ка-

залось бы, левые интеллектуалы отвоевали понятие у правых.

оно, как считает Раульф, в какой-то мере само завоевало их. Вре-

мя от времени в нем просыпалась породившая его враждебность

к Иному, и тогда оно использовалось не как средство гознания, а

как идеологическое оружие. Это прояви ^сь, например, в годы

первой мировой войны. Даже Анри Берр заговорил тогда о "вар-

варском менталитете" немцев, а Дюркгейму привиделась в 'гру-

дах Трейчке "целостная ментальная и моральная система, кото-

рая с необходимостью ведет к войне" (с. 62).

Р.Шартье. Интеллектуальная история и история

ментальностей

Роже Шартье - один из самых заметных в современной фран-

цузской историографии историков среднего поколения, сочетаю-

щий изучение истории книгоиздательства и чтения в эпоху Ста-

рого порядка с интенсивными методологическими поисками.

Данная статья первоначально была опубликована в сб. "Modern

European intellectual history" (lthaca, London, 1982).

Интеллектуальную историю, пишет Шартье, вряд ли можно

считать единым исследовательским направлением, обладающим

определенной научной парадигмой. К ней причисляют разнород-

ные по происхождению и методам научные траднчии историю

духа, историю идей, историю литературы, философт!, науки,

ичогда историю идеологчи и религий, а иногда л изу^е'-гие кате-

гориального строя мьипления. П целом же под ингел.пжтуальиой

историей понимают обычно историю r

иcтeмaтич-

cкor

o мышле-

ния, противопоставляемого, особенно во французской науке, мен-

тальности как диффузному коллективному сознанию. Однако, по

мнению Шартье, эта характерная для современн'л'0 гуманитарно-

го знания ситуация, когда разные "этажи" сознания изучаются

порознь, каждый "в себе", мало способствуит продвижению ппе-

ред и должна быть преодолена. К тому же само деление HI' "эта

жи" не продумано.

Ответственность за это положение дел Шартье позлагает, не в

последнюю очередь, на основателей "Анналов". Our. безусловно

отвергли историю идей как одну из тех "бестелесных' наук., ко-

торые "создают универсум из абстракций' (с. 73). Возникшая в

60-е гг. история ментальностей закрепила разрыв между идей

ным и ментальным, введя разделение культуры на ученую и на.-

родную. Сегодня и историки школы "Анналов", и американские

культурантропологи считают не вызывающим сомнения как само

это разделение, так и использование разных методов для изуче-

ния ученой и народной культуры: герменевтические, качествен-

ные методы применяются в первом случае, количественные - во

втором.

Однако, по мнению Шартье, оппозицию ученой и народной

культуры пора подвергнуть рефлексии. При ближайшем рассмот-

рении она оказывается крайне сомнительной, прежде всего пото-

му, что проблематично само понятие "народ". Кто этэ - только

крестьяне, только миряне? Подпадает ли под это понятие какая-

то часть господствующего класса? Это никому не ведомо. Отсутст-

вуют и качественные характеристики народной культуры, она

определяется только через противопоставление чему-то иному -

высокой литературе, нормативному католицизму.

Может показаться, размышляет далее Шартье, что оппозицию

ученой и народной культуры целесообразно переформулировать

как оппозицию творчества и потребления, духовного производст-

ва и пассивного восприятия. Именно так предлагают иногда раз-

делить сферы влияния истории идей и истории ментальностей.

Однако, если подвергнуть рефлексии и эту оппозицию, она, по

мнению Шартье, тоже окажется некорректной. В области духа

потребление нельзя противопоставлять производству. Идеи твор-

цов не пересаживаются механически в головы "народа". Каждый

человек - и представитель элиты, и представитель "народа" - ус-

ваивая что-то из коллективного фонда идей, мнений, стереоти-

пов, активно отбирает, пересоздает, по-своему фокусирует чужое,

выстраивая свой собственный внутренний мир. "Культурное "по-

требление, - пишет Шартье, - следовало бы понять как своего

рода производство, результатом которого является хотя и не

"произведение", но все же представления, никогда не идентич-

ные тем, что были заложены в произведения писателем или ху-

дожником" (с. 89). Понять способы присвоения человеком или

группой бытующих в обществе представлений и культурных

форм - самая актуальная, по мнению Шартье, задачи для исто-

рии ментальностей и для интеллектуальной истории. Эти спосо-

бы представляют собой особые культурные, социальные практи-

ки. Одной из наиболее ярких практик такого рода является чте-

ние, которое составляет главный предмет интересов самого Шар-

тье как исследователя'.

Однако интереса к этой стороне дела в современной истории

ментальностей Шартье почти не видит (исключением он считает

работы Натали Дэвис и особенно книгу Карло Гинцбурга о мель-

нике Меноккьо, показывающую, как человек "из народа", чело

век устной культуры строит спое мировидение из элементов куль-

туры книжной). Изучая народную культуру "в себе", игнорируя

те средостения, что соединяют ее с высокой культурой, ту цирку-

ляцию идей, представлений, стереотипов, которая между ними

осуществляется, история ментальностей предопределила тем са-

мым невозможность понять и движение ментальной сферы в це-

лом.

Хотя изначально, по мнению Шартье, история ментальностей

была нацелена именно на эту проблему. Отвергая современную

ему историю идей, Февр тем не менее горячо интересовался свя-

зями идейного мира с повседневной жизнью. Он пытался пере-

смотреть под этим углом зрения традиционные понятия истории

идей, введя собственную категорию "духовного инструментария"

эпохи (outillage mental). Близкое к нему, по мнению UJapTbe, по-

нятие "духовных привычек" (habitus) использовал тогда же Эр-

вин Панофский в книге "Готика и схоластика". Правда, если

"хабитус", согласно Панофскому, прочно и навсегда "нстраивает-

ся" в человека в процессе социализации^, то Февра занимает во-

прос о выборе конкретным человеком потребного именно ему

"инструментария".

Однако ни Февр, ни тем более Панофский не смогли опреде-

лить механизмов, превращающих господствующие в обществе ка-

тегории мышления во внутренний мир отдельного человека. При

этом они не воспользовались средствами решения этой проблемы,

вырабатывавшимися в философии и истории науки. В частности,

Г.Башляр, А.Койре, Ж.Кангильем на материале истории позна-

ния ставили те же проблемы; соотношение игры идей и глубин-

ных структур сознания, механизмы включения нового содержа-

ния в устойчивый фонд знаний, характер разрывов, разделяю-

щих качественно своеобразные этапы познания и т.д. Симптома-

тично, что на страницах "Анналов" появилась всего сдна рецен-

зия на работу Башляра, а о Койре и Кангильеме не появилось ни

строчки. Эта "поразительная слепота", пишет Шартье. имела тя-

желые последствия, лишив историков ценных эвристических воз

можностей.

Взаимное отчуждение, заключает он, существующее и сегодня

между историей ментальностей и историей идей, пагубно для

обоих направлений науки.

Р.Шпрандель. Мои опыты в области истории ментильностей

Известный немецкий медиевист Рольф Шпрандель, автор кни-

ги "Менталитеты и системы: новые подходы к средневековой ис-

тории" (1972), подробно описывает ряд проведенных им конкрет-

ных исследовании и делает некоторые выводы относительно

проблем, встающих перед историками ментальностей.

Хотя последние, пишет он, явным образом предпочитают се-

рийные источники, возможно построить исследование и вокруг

одного-единственного источника. Шпрандель проделал это со

сборником нравоучительных историй "Gesta romaiioruiii" ("Дея-

ния римлян"). В XIV-XV вв. книга пользовалась в Европе боль-

шой популярностью: сохранилось 330 ее списков для (Средневе-

ковья это бестселлер. Одна из причин такого успеха (впрочем не

главная) заключается, по предположению Шпранделя, в менталь-

ной многослойности новелл, воздействующей на различные пла-

сты культурной памяти людей. Большинство новелл возникло, по

всей вероятности, в позднеантичное время в городскон среде. Но

сами сюжеты несли в себе изначально элементы древнего магиче-

ского сознания, а затем вобрали в себя мотивы средневековой

аристократической культуры. Однако, единство этой ментальной

разноголосице придал все же тот, кто в середине XIV в. собрал

новеллы в одну книгу и прокомментировал их, наделив новым,

спиритуалистическим смыслом. Глубинная идея книги - во вто-

ричности, относительности всего земного, в том числе ;т формаль-

ной набожности. Сквозь вполне светские сюжеты и здравый

смысл рассказчиков просвечивает, благодаря комментарию, иной,

высший смысл, нередко противоположный буквальному (обыч-

ный ручей оказывается источником истинной веры и т.п.). В по-

вседневных житейских происшествиях открывается борьба Бога

и дьявола за человеческую душу. По мнению Шпран/.еля, успех

книги можно считать признаком широкого распространения в

XIV-XV вв. такого рода умонастроения, которое он характеризует

как предреформационное.

По предположению Шпранделя, составителем сбоэника был

некий францисканец из Оксфорда. Но для историка монтально-

стей, считает он. интереснее определить круг читателей. Правда,

не очевидно, что на основании содержания книги можно судить

об умонастроении ее владельца. Ведь в наших собственных биб-

лиотеках много книг, с авторами которых мы ни в коей мере не

можем себя идентифицировать. Однако даже сегодня социологи

пытаются определять менталитет определенных групп населения

по популярности телепередач. Во времена же Срецневековья

связь между читателем и книгой была гораздо более интимной. В

XIV - начале XV в. севернее Альп книжный рынок ьряд ли су-

ществовал. Чтобы иметь книгу, ее надо было заказать переписчи-

ку или переписать самому, что было дорого и хлопотно. Поэтому

сам факт обладания книгой для того времени, по мнению Шнран-

деля, весьма значим.

Однако определить первоначальных владельцев списков за-

труднительно, и эта работа пока не закончена. Подтверждается

широкое географическое распространение книги: обнаружены пе-

реводы с латинского на немецкий, английский, русский, поль-

ский, чешский и венгерский языки (списков на французском и

итальянском языках пока не найдено). Очевидно также, что ши-

рок и социальный состав владельцев (среди них были и богатые,

и бедные, и клирики, и миряне).

В ходе другого исследования Шпрандель поставил двоей зада-

чей выявить изменения ментальности во времени. Это, как из-

вестно, одна из самых трудных и плохо поддающихся решению

проблем. Она сложна не только теоретически, не ясно также и

то, как эмпирически описывать ментальные изменения. Шпран-

дель определяет некоторые подходы к этой проблеме. По его мне-

нию, констатировать изменение ментальности допустимо лишь

тогда, когда можно быть уверенным, что остается неизменным

носитель менталитета (определенная группа людей). При этом

важно делать выводы на материале источников одногэ типа, со-

храняющегося на протяжении длительного времени.

Такому требованию отвечают, например, толкования Библии.

С их помощью Шпрандель попытался выявить эволюцию пред-

ставлений о старости на протяжении XII-XV вв. Выбрав те

(фрагменты из Псалмов и посланий ап. Павла, где гэворится о

старости, он сравнил характер их истолкования теологами Па-

рижского университета на протяжении указанного периода (про-

межутки между такими "пробами" были взяты краткие - от 6 до

12 лет). Свой (опять-таки предварительный) вывод о направлении

эволюции воззрений теологов на возраст Шпрандель формулирует

так: от примитивного полуязыческого почтения к старости - че-

рез сугубо аллегорическое истолкование темы возрастов человека

- к христианскому гуманизму. Неясно однако, замечает он, на-

сколько воззрения теологов соответствовали массовым представ-

лениям.

Наибольший интерес Шпранделя вызывает вопрос о соотноше-

нии ментальности и ее носителя, конкретной групты людей.

Важно различать, полагает он, два рода принципиально разных

групп. В первом случае менталитет (каким-либо образом материа-

лизованный, например, в определенном литературном произведе-

нии) предшествует образованию группы и стимулирует его. Когда

в обществе существуют "умы, ищущие ориентации", чтение кни-

ги может сыграть в их самоидентификации значительную роль.

Возможно, именно такую роль играли "Gesta romaiiorum", содей-

ствуя самоопределению и сближению тех, кто явился человече-

ским материалом Реформации.

Существуют и группы другого рода, чей "духовный профиль"

задается их объективным социальным положением. Так, при-

дворные французские клирики XII в., посвятившие себя соедине-

нию христианской и аристократической культуры, были подго-

товлены к этому всей своей жизненной судьбой.

Шпрандель признает, однако, что намеченные им два типа

групп есть идеально-типические полюса и что большинство ре-

альных сообществ занимает промежуточное положение между

ними.

Следует также, по мнению Шпранделя, различать группы, ак-

тивно выковывающие новый менталитет (это, как правило, ма-

лые группы с интенсивной внутренней коммуникацией) и широ-

кие сообщества незнакомых друг с другом людей, улавливающих

и "использующих" разлитые в обществе настроения.

В заключение Шпрандель обращается к вопросу о том, что же

такое ментальность. Хотя обычно к ней относят все коллектив-

ные представления, но внутри этого многообразия, по его мне-

нию, следовало бы выделить какие-то "центры тяжести". Важ-

нейшими, конституирующими ментальную сферу Шпрандель

считает представления о человеке, во-первых, и представления о

собственной группе, во-вторых. Поскольку представления о чело-

веке крайне изменчивы, пишет он, может показаться, что духов-

ных антропологических констант вообще не существует. Однако

одна такая константа все же есть - это сама потребность человека

найти ответ на вопрос о предназначении человека. Важнейшая

функция группы, кстати, состоит в том, чтобы помочь индивиду

найти такой ответ. Так что две вышеозначенные области пред-

ставлений тесно между собой связаны.

Шпрандель останавливается также на проблеме самоидентифи-

кации группы. Сообщества, каким-либо образом зафиксиропав-

шие представления о себе - гербом, символом, самоназванием

являются наиболее интегрированными. В группах, не достигших

этого уровня, самоидентификация проявляется каким .'iiioc "час-

тичным" образом - например, в агрессивности, направленной

против других, отвращении к меньшинствам и т.п. Шпрандель

ссылается на свою работу о дискриминации незаконнорожденных

в эпоху Средневековья. В этом вполне "частичном" аспекте созна-

ния обнаруживаются тем не менее такие различия, которые сиг-

нализируют о разном социальном самоощущении групп.

Оказывается, наиболее последовательно практиковало дискрими-

нацию незаконнорожденных низшее бюргерство. Так, в Любеке

торговцы мелочным товаром просто изгоняли их из сьоеН среды.

Люди же знатные, напротив, относились к "детям любви" с го-

раздо большей терпимостью и нередко узаконивали их права. В

чем тут дело? Причина, считает Шпрандель, в том, что дворянст-

во как социальная группа было более других защищено не толь-

ко экономически, но и психологически - сознанием своего высо-

кого общественного статуса, кодексом чести, являвшихся состав-

ной частью рыцарской культуры. Бюргерство же, особенно мел-

кое, еще не обладавшее собственной культурой, было тем самым

"открыто" для церковной проповеди, воспринимало все запреты

буквально и готово было перещеголять своих пастырей. Занижен-

ное представление группы о себе самой, ее социальная "заком-

плексованность" ведет к невозможности противостоять внешним

авторитетам и нетерпимости в собственной среде.

М.Вовель. Серийная история или "case studies":

дилемма реальная или мнимая?

Мишель Вовель - французский историк-марксист, известный

специалист по истории Великой французской революг.ии, актив-

но разрабатывающий историко-антропологические подходы, за-

нимавшийся такими темами, как смерть, дехристпанизация,

праздники. Он - автор множества монографий, в числе которых

"Смерть и Запад с 1300 г. до наших дней", "От подвала к черда-

ку", "Ментальность и идеология". Данная статья был? помещена

в сборнике "Histoii'c socialc. scnsihililcs ciilicclive^ L'I mcntalilc^"

(P., 1985).

В 60-е гг., пишет Вовель. социальная история открыла воз-

можности изучения городской и крестьянской жизни ;

помощью

количественных методов. Массовые однотипные источники юри-

дического, административного и хозяйственного характера были

заново оценены историками, поскольку делали возможными 'се-

рийные исследования". Эти методы завоевали всеобшее призна-

ние. История ментальностей, "искавшая собственную идентич-

ность в тени социальной истории" (с. 115), тоже не могла пройти

мимо этого инструмента исследования "миров молчания", что и

принесло очевидные плоды. В качестве примера Вовель приводит

изучение Робером Мандру изданий для народа - книг г.н. "Голу-

бой библиотеки", а также исследование всей системы книгоизда-

ния, книгораспространения и чтения в эпоху Старог;) порядка,

осуществлявшееся под руководством А.Дюпрони, а за ['ем Ф.Фю-

ре. Серийные методы были применены также к источникам, ос-

вещающим мир преступности судебным архивам, архивам

по-

рем п работных домов. Историки ментальностп откры.ш и новые

типы серийных источников: так, прекрасным материалом для ре-

конструкции представлений о смерти оказались завещания (что

стало предметом исследований самого Вовеля прлм. реф.). За-

тем в их поле зрения попали массовые иконографические источ-

ники, в частности, надгробия (по мнению Вовеля, в последнее

время это одно из самых перспективных направлений работы).

В результате стало привычным отождествлять исчорию мен-

тальностеН и серийную историю. Однако с начала 80-х гг. в адрес

серийных исследований как инструмента истории ментальностей

все чаще раздается критика. Бурно растет интерес историков к

качественному, индивидуальному, к исследованию отдельных

"казусов", "случаев" (case studies), которое, будто бы, призвано

заменить собою и вытеснить серийные методы.

Наиболее решительно сформулировал свою критическую по-

зицию Карло Гинзбург. Серийная история, с его точки зрения, не

просто скользит по поверхности исторической реальности, она

эту реальность деформирует. Так, в работах Фюре Гинзбург видит

попытку затушевать внутреннюю конфликтность истории, из-

гнать из нее революции. В результате возникает мистифициро-

ванное представление о единодушном менталитете, очищенном от

тех напряжений, которыми он пронизан в действительности.

Гинзбурга поддержал Р.Шартье. При изучении культуры се-

рийными методами, считает он, удается отследить только ее рас-

пространение, усвоение, но невозможно увидеть точечные очаги

"культурного производства". Для последнего же требуется не

анализ серий, а осуществляемое микроисторическим1 методами

"плотное описание" единичных случаев.

Вовель считает эту критику не вполне справедливой. Но его

мнению (он ссылается в том числе на собственную исследователь-

скую практику) именно серийный анализ источников позволяет

разглядеть в менталитете различия временные, региональные,

социальные.

Однако критика такого рода, как и вообще увлечение единич-

ным, считает он, не является только данью преходяи.ей моде, а

о'1'вечает некоей глубинной потребности современного сознания.

Та же тенденция проявляется в повальном увлечении биография-

ми, 'устной историей". Для истории ментальностей эго явление

принципиально новое, поскольку биографии, написанные Фев-

ром. по мнению Вовеля, не в счет. Каждая из созданных им био-

графий - "не столько одиссея определенного героя, сколько кол-

лективная одиссея. Неповторимость индивидуального жизненно-

го пути здесь одновременно и подтверждена, и оспорена" (с. II,5).

Нынешние же авторы биографий жаждут прикоснуться к непо-

и торимой судьбе конкретного человека, расслышать его собствен-

ный голос. Таков Меноккьо Карло Гинзбурга, таков и Мартен

Герр Натали Дэвис, таков Пьер Ривьер Мишеля Фуко и его соав-

торов. Возникла уже целая галерея подобных портретов "малень-

ких людей" - рабочих, пастухов, служанок... Долгое время доми-

нировавший в сознании историков образ молчащей деревни, где

время остановилось, исчезает: его сменяет представление о мно-

жестве звучавших в ней голосов.

Мы безусловно имеем дело, считает Вовель, с HOBoi[ серьезной

атакой на "мир молчания", с попыткой нарушить его иным спо-

собом. и это можно только приветствовать. Но дальше начинают-

ся сомнения, новые тупики и вопросы.

Одна личная история, личная исповедь, действительно по)).i-

жает. Но потом обнаруживаются повторы, клише, за сугубо лич-

ными обстоятельствами начинают просвечивать общие модели и

шаблоны. Чтобы отделить стереотипное от индивидуального, не-

обходимо организовать эти биографии ... в серии, что возвращает

нас к исходному пункту рассуждений.

Вовель безусловно за использование такого рода "челонече-ких

документов", но не согласен с их абсолютизацией, с противопос-

тавлением их массовым источникам. Непомерные упования, но.ч-

лагаемые на плотное описание "случаев" кажутся ему возрожде-

нием веры в возможность непосредственного улавливания истори-

ческой действительности "как она была на самом деле". Наив-

ным представляется ему и стремление к nod.'inmiocn'.ii. Подлин-

ный голос человека прошлого никак не содержит всой истины об

этом прошлом. Вовель сомневается в том, что истина амгочирчаи

стся современниками. Если историю Мартена 1'ерра лишить того

исторического контекста, в который ее поместила Н.Дэвис, она

покажется всего лини) курьезом.

Возможности и ограниченность биографического уетода Во

р'ль демонстрирует на примере истории жизни стекольных дел

мастера Менетра, написанной им самим^. Менетра был современ-

ником и участником Великой французской революции. Пока он

рассказывает о годах учения и странствий, он подражает лит^р;

турным образцам изложения, его речь гладка и свободна. Но вот

он сталкивается с невиданным с революцией. Изложгнле стано-

вится темным и бессвязным. Активист Парижской секции, сопе-

реживающей революции, не понимает, что происходи'1, и даже

нс може1 об этом рассказать. Становятся очевидны гианицы по-

нимания событий их современником и участником. II :

lo еще тот

не слишком частый случай, когда человек брался за перо. Огром-

ное же большинство людей оставалось в стихни устной культуры.

насыщенной разного рода клише.

Трудности обнаружения в истории "подлинного", спонтанного,

индивидуального - не только методического, но и онтологическо-

го свойства. Испытываемые историком трудности отражают ре-

альную сложность соотношения индивидуального и кочлективно-

го в самой ушедшей действительности. Размышляя об этом, Во-

вель развивает высказанную теоретиками микроистории идею о

"нормальном исключении". Интерпретация Вовелем итого пара-

доксального определения такова. "Нормальным исключением"

можно считать того, кто, будучи приговорен условиями жизни к

"молчанию" (т.е. к норме), однажды нарушил его и подал о себе

весть - письменно или каким-то необычным поступком. Этот

"случаи", лежащий на границе нормы, нарушающий е", высвечи-

вает тем самым и самое норму и позволяет увидеть разэывы в мо-

нолитной массе судеб. "Исследование случая" - это глубокий

шурф в толщу "нормального", которое можно описать только се-

рийными методами. "Случай" же пробивает в этой толще брешь

и потому делает возможным мгновенный взгляд историка вглубь

исторической реальности.

Сочетание двух различных методов еще принесет, по мнению

Вовеля, богатые плоды. Я верю, заключает он, что мы находимся

только в самом начале пути.

П.Бёрк. Сила и слабости истории ментальностей

Английский историк Питер Бёрк - автор книг, посвященных

средневековой народной культуре, истории повседневной жизни и

ренессансной Италии, истории школы "Анналов". Данная статья

была опубликована в журнале "History of European ideas" (v.7,

1986, N 5).

С точки зрения Бёрка, истории ментальностей как научному

направлению свойственны следующие характерные черты: 1) пре-

имущественный интерес к коллективным психологическим уста-

новкам; 2) внимание к невысказанному и неосознанному, к прак-

тическому разуму и повседневному мышлению: 3) интерес к ус-

тойчивым формам мышления (а не только к его содержанию) - к

метафорам, категориям, символам.

Хотя существование такого феномена как ментальпость часто

подвергается сомнению, особенно английскими историками, Бёрк

решительно высказывается в его пользу. По его убеждению, с

чем-то подобным сталкиваются многие исследователи, даже зани-

мающиеся далекими от культуры сюжетами. Так, Витольд Кула

в своей блестящей работе о [феодальной системе в Польше XVII-

XVIII вв. пришел к выводу, что необходимым элементом этой

системы являются поведенческие установки и ценности польских

магнатов. Эдвард Томпсон обнаружил, что голодные бунты народ-

ных масс в Англии Х\1П в. - не просто реакция на недостаток

пищи, а выражение коллективных моральных установок.

Бёрк признается, что и сам он, для объяснения некоторых яв-

лений, был вынужден допустить существование типа сознания,

совершенно отличного от нашего. Например, нашему современни-

ку не дано вполне понять схоластическую идею "корреспонден-

ции" между семью планетами, семью днями недели, семью ме-

таллами и т.д. Ведь "корреспонденция" - не тождество и не подо-

бие. Более уместен здесь, по мнению Бёрка, термин "мистическое

сопричастие", с помощью которого Л.Леви-Брюль описывал отно-

шение человека к его тотему.

Бёрк приводит и другие примеры столь же "несообразных", с

нашей точки зрения, представлений. Например, неприятно пора-

жающая современного человека средневековая идея о том, что

детство - это самое презренное, если не считать смерти, состоя-

ние человеческой природы.

Еще один пример. В "кодексе", составленном в ко^це XVII в.

восставшими крестьянами Бретани, запрещалось доставлять про-

питание gabelle и ее детям и, напротив, предписывалось уничто-

жать их "как бешеных собак". А поскольку gabelle - не что иное

как соляная пошлина, то приходится признать: мы бессильны

понять, что именно имели в виду крестьяне. Так >ке как не

можем понять боевого клича тосканцев XV в.: "Смерть кадаст-

рам!"

Встречаясь в средневековых источниках с этими и целым ря-

дом других персонификаций - чумы, смерти и т.п., мы склон-

ны воспринимать это как метафору. Но контексты, :~io мнению

Бёрка, подсказывают, что это не метафора и не буквальный

смысл, а нечто третье, нам не известное. Очевидно, чтс' умы сред-

невековых людей были устроены иначе и что без понятия мен-

тальности здесь не обойтись.

Однако, предостерегает Бёрк, прибегая в таких случаях к это-

му понятию, историк не должен тем самым просто снимать про-

блему. На самом деле этим проблема только обозначаечея.

Объявив себя, таким образом, решительным сторонником ис-

тории ментальностей, автор статьи переходит к разбору тех воз-

ражений, которые против нее обычно выдвигаются.

Часто говорят, что историкам ментальностей свойственно пре-

увеличивать уровень духовного консенсуса людей определенной

эпохи. Допустимо ли, например, говорить о "менталитете средне-

векового француза"? Вопрос, с точки зрения Бёрка, достаточно

резонный и трудный. Ведь если уменьшить масштаб обобщения и

вести речь не о нации, а о классе или группе, проблема воспроиз-

. водится и на этом уровне. Существовал ли, например, менталитет

английских юристов XVII в.? Выход, по мне-нию Бёрка, заключа-

ется в том, чтобы, следуя предложению Ле Гоффа, включать в

менталитет только "общие места", но не весь духовный мир.

Следующий справедливый упрек состоит в том, что историки

не могут пока объяснить изменение ментальности во времени. Ес-

ли ментальная система внутренне увязана таким образом, что од-

на психологическая установка "держит" другую, а все они вместе

- Друг друга, то такую систему следует считать закрьтой и объ-

яснить ее трансформацию теоретически невозможно (Бёрк

ссылается на слова Э.Эванса-Причарда: в подобной сетке мнений

все нити сплетены так плотно, что человеку из ловушки не вы-

рваться - ему известен один-единственный мир). Однако на прак-

тике изменения ментальности все же происходили и происходят.

Для Италии с XIII до XVII в., как и для всей Западной Европы,

совершенно очевидно нарастание "арифметической ментально-

сти", склонности людей все считать и учитывать. Нихто не ста-

нет отрицать и того, что в XVII в. в картине мира небольшой

группы интеллектуалов, происходит резкий и быстрый скачок

научная революция. Подобные изменения, считает Бёрк. следует

пока описывать хотя бы эмпирически.

Наконец, многие считают, что в основе истории ментальности

лежат устаревшие эволюционистские представления о развитии

мышления, прежде всего предложенное Л.Леви-Брюлем различе-

ние логического и пралогического мышления. Действительно,

пишет Бёрк, эволюционистские представления о стадиальном ха-

рактере развития мышления были свойственны и Леви-Брюлю

(хотя его взгляды много глубже, чем это кажется его критикам и

их еще предстоит заново оценить), и Февру. и Мандру, и многим

современным историкам. Однако это беда не только истории мен-

тальностей, но всей гуманитарной мысли и даже обыденного соз-

нания. Ярким образчиком эволюционизма Бёрк считает, напри-

мер, расхожее противопоставление "традиционной" и соиремен-

ной культуры.

В целом перечисленные претензии, считает автор статьи, дале-

ко не безосновательны, и историкам ментальности следовало бы

ответить на них новыми исследованиями. К разрешению многих

вопросов можно было бы, по его мнению, приблизиться, интен-

сивнее изучая три рода феноменов: 1) интересы, 2) категории,

3) метафоры.

Далее Бёрк разъясняет смысл своего предложения.

Интересы. Напрасно, пишет он, анализируя природу веры в

целительные свойства короля, Марк Блок совсем обошел вопрос о

том, кому она была (негодна. Между тем вопрос эточ актуален,

особенно когда речь идет о Карле II и Людовике XIV, которые са-

ми в свою целительную силу вряд ли верили. Иначе говоря, с

точки зрения Бёрка, историки ментальности не должны пренеб-

регать марксистской традицией анализа интересов. Хотя пред-

ставления марксистов и историков ментальности о человеческом

мышлении в этом пункте диаметрально противоположны (для

первых оно воплощение "цинизма", для вторых - "нег.инности"),

стремиться к их синтезу все же необходимо. Особенно интересны

с этой точки зрения переживаемые человеком моменты конфлик-

та разных интересов в сознании человека, поскольку в эти мо-

менты он может внезапно "увидеть" свои бессознательные им-

пульсы. Изучение таких эпизодов поможет выявить диалектику

сознательного и бессознательного, намеренного и непроизвольно-

го.

Категории. Автор статьи предлагает историкам ментальности

специально изучать категориальные, классификационные схемы,

структурирующие различные картины мира. При этом можно

воспользоваться теми средствами анализа парадигм и эпистем,

которые разработаны в эпистемологии и истории науки. Особен-

ные надежды Бёрк возлагает на введенное Фуко понятие о "сет-

ках" представлений (Grille, Raster) и на принадлежащее Аби

Варбургу понятие Schemata. Ментальность, предполагает Бёрк,

возможно представить не как единую систему, а как сумму или

пересечение разных "сеток" (микропарадигм, стереотипов), кото-

рые не т')лько взаимно увязаны, но и могут приходить в противо-

речие. Не исключено, что с помощью такого представления ока-

жется возможным теоретически объяснить трансформации мен-

тальной сферы.

Метафоры. Наконец, изучение менталитетов, считает Бёрк,

невозможно без углубленного изучения языка, особенно "господ-

ствующих метафор", которые, как это все более признается со-

временной наукой, структурируют мышление. (Например, в ходе

научной революции XVII в. на смену господствовавшей ранее ме-

тафоре мире как тела, организма, зверя, приходит уподобление

мира машине).

Итак, заключает Бёрк, если в первом пункте (интересы) пред-

полагается посмотреть на ментальность "снаружи", со стороны

социальных условий, а в третьем (метафоры) - "изнутри", из глу-

бин языка, то второй пункт (категориальные схемы) объединяет

оба взгляда и играет поэтому центральную роль. Мыслительные

схемы, приближаясь, с одной стороны, к господствующим

метафорам, с другой стороны., связаны с интересами и стремлени-

ем к власти различных социальных групп (социологи говорят в

этой связи о власти называть, власти к.чассчфчьировать^).

Поэтому анализ категорий, и лингвистический, и социологиче-

ский, призван, с точки зрения Бёрка, сыграть в истории менталь-

ностей самую существенную роль.

П.Хаттон. Психоистория Эрика Эриксона

в свете истории ментальностей

Статья американского исследователя Патрика Хаттона перво-

начально была помещена в журнале "The Psychohistory Review",

1983, Vol. 12, N 1.

Психоанализ, пишет Хаттон, приобрел права гражданства в

историографии США с 1958 г., когда вышла в свет книга амери-

канского психоаналитика Эрика Эриксона "Молодой Лютер"

Эриксон также автор книг "Детство и общество" (1950) и "Исти-

на Ганди" (1969) - прим. реф., Эта работа послужи.га моделью

для целого направления, полнившего название психоистории.

Что касается истории ментальностей в ее французском варианте,

то ее влияние стало ощущаться в США только с KOHI.B 70-х гг.,

зато с этого времени она существенно потеснила психоисторию. К

сожалению, констатирует автор статьи, между двумя этими на-

правлениями нет ни взаимодействия, ни даже полемики. Своей

задачей он ставит сопоставление проблематики исследований

двух дисциплин и определение возможных точек пересечения.

Хаттон начинает с характеристики произведений Фрейда.

Фрейд занимался и историей личности, и историей цивилизации,

но его трактовка истории весьма своеобразна: он придает значе-

ние главным образом истокам. В разгадке личности мешающую

роль Фрейд отводит изучению детства. Так, Леонардо да Винчи,

в его изображении, хотя духовно рос и развивался всю жизнь, од-

нако на каждом этапе актуализировались все те же детские пси-

хологические коллизии, ii именно их неразрешимость служила

постоянным стимулом развития. В истории человечества причи-

ны новых явлений Фрейд также ищет в правременах. Так, тоте-

мизм, как определенная ступень в развитии общества, порожда-

ется, в его трактовке, воспоминанием о практике убийства отца

сыновьями в первобытной орде: тотем олицетворял убитого и съе-

денного отца (см. его работу "Тотем и табу"). В работе "Моисей и

монотеистические религии" он толкует монотеизм как реставра-

цию Toil же власти праотца. Таким образом, развитие и лично-

сти, и цивилизации для Фрейда заранее задано, предопределено

своими истоками.

Но современная психоистория, считает автор, далеко ушла от

Фрейда. Исторические изыскания Эриксона выглядят существен-

но иначе. Развитие личности предстает в его изображении как го-

раздо более открытое: Эриксон видит возможность действитель-

ного обновления, которая сохраняется на протяжении всей жиз-

ни. Вместо безуспешной борьбы с заранее предопределенной судь-

бой перед нами драма индивидуальных поисков более зрелой

идентичности. Согласно Эриксону, человек (по крайней мере че-

ловек Нового времени) переживает на протяжении жизни ряд ду-

ховных кризисов и, в случае успешного преодоления их, спосо-

бен обрести новую идентичность. Таков Лютер, сумевший сделать

это, несмотря на удары судьбы (а может быть, и благодаря им).

Духовный кризис более зрелого возраста Эриксон обрисовал, об-

ратившись к биографии Махатмы Ганди.

История ментальностей, констатирует Хаттон, o'i подобной

проблематики весьма далека. Так, Февра интересовали не столь-

ко возможности личности, сколько ее границы: ему важно то,

что объединяет героя с его современниками - внешние по отно-

шению к личности социокультурные детерминанты, нормы все

то, что на языке психоанализа носит название "Сверх-Я". Пси-

хоисториков же интересует собственно "Я".

Тем не менее Хаттон обнаруживает "территорию", на которой

исследовательские поля психоистории и истории ментальностей

соприкасаются. Чтобы человек мог свободно переопределят), свою

идентичность, рассуждает он, социальные нормы должны быть

достаточно гибкими, должны допускать сосуществование, говоря

опять-таки психоаналитическим языком, разных Я-идеалов. Об-

щество должно выработать и легитимировать определенный на-

бор образов человека, чтобы людям было из чего выбирать. Имен-

но проблема "общественного производства" разных Я-идеалов, по

мнению автора статьи, способна объединить историю ментально-

с"ей и психоисторию.

Причем, с его точки зрения, в области истории ментальностей,

исторической антропологии, исторической демографии уже дос-

тигнуты реальные успехи, позволяющие углубить подходы Эрик-

сона. Так, обнаружено усложните в ходе истории представлений

о возрасте человека. Детство, как особый, богатый возможностя-

ми период человеческой жизни, было "открыто" в корце Средне-

вековья. Это повлекло за собой происходившее на протяжении

XVI-XVIII вв. изменение характера семейной жизни, в которой

все большую роль стало играть воспитание детей. В XVUI в. та-

ким же образом была "открыта" юность, а в XIX в. от юности

стали отличать отрочество. Наконец, только в XX в приходит

постепенно понимание того, что психологическая потребность в

"новом начале" свойственна и зрелому, и даже позднему возрас-

ту. Обнаружение этих ментальных сдвигов выдвигает, но мнению

Хаттона, вопрос о том, приложима ли эриксоновсьая модель

развития личности ко всем историческим эпохам.

Кроме того, наряду с тенденцией к расширению возможностеН

такого развития (на чем основывает свою концепцию Эриксоя),

обнаруживается и противоположная тенденция (Хаттсн ссылает-

ся на работы Ж.Донзело и Ч.Лэша): переход в Ново? время от

традиционной семьи к малой сужает пространство оби.екия н иг-

ры, потребное для самоопределения личности, их место занимает

дисциплина. Нормы, стандарты поведения не умножаются боль-

ше стихийно - они становятся предметом заботы государства, по-

лиции. В XIX в. семья перестает быть моделью мира. 1'оль воспи-

тателя переходит от нее к общественным институтам, ее прини

мают на себя духовник, врач, педагог, наконец, с начала XX в., -

психотерапевт, психоаналитик. Психология может быть не толь-

ко средством самораскрытия человека (как это считает Эрпксоп),

но и средством самоограничения, орудием внедрения в сознание

человека господствующих в обществе императизов.

Таким образом, заключает Хаттон, результаты, достигнутые

историками ментальности, могут существенно видоизменить ны-

нешние представления психоаналитиков о том, как люди обрета-

ют свою идентичность.

Разговор (

Хрис-тианом Мейсром

Последний опубликованный в сборнике текст - интервью, ко-

торое дал Раульфу известный немецкий аптиковед Христиан

Мейер.

Сначала Мейеру был задан вопрос об отличии историко-антро-

пологического исследования от традиционной политической исто-

рии. Последняя, по его мнению, исходит из принципиальной

одинаковости людей разных .эпох, что и позволяет историку лег-

ко "понимать" их цели и мотивы. Согласно такому подходу спе-

цифика времени выражается всего лишь в некотором преоблада-

нии в обществе тех или иных интересов. Например, .для рикляп

главными были представления о чести, в других культурах пре-

обладали экономические интересы и т.д. Историческая антропо-

логия, напротив, постулирует существование в разные эпохи

принципиально различных типов личности, различны?: "способов

быть человеком". И, главное, историк-антрополог изучает эти

способы не для того, чтобы лучше понять мотивации людей, они

интересны ему сами по себе. Смещается, таким образом, центр

интересов исследователя.

Каковы же методы реконструкции исчезнувших культурных

миров? Нужно выявить, полагает Мейер, самые необь чные, бро-

сающиеся в глаза особенности чуждой культуры, а затем попы-

таться связать их друг с другом. Это удается, однако, только в

том случае, если постоянно держать в уме ппрпллели 11,4 других

культур. Наттример, глядя в целом на историю Дрявн^й Греции,

нельзя не заметить, что греки, как никакой другой народ, сдела-

ли поразительные успехи в философии. Объяснить ото по-настоя

щему пока не удалось. Чаще всего от ответа на этот вопрос отде-

лываются банальностями, вроде ^ого, что греки были народом

одаренным. Ж.-П.Вернан - один из немногих, кто попытался ра-

зобраться в действительных причинах, дал следующий отверг:

"матерью" философии была демократия. По мнению Мейера, :)

lo

ответ упрощенный, хотя Верная и был на верпом пути. Безуслов.

но существует связь между демократией и философией, но ас

прямая: она опосредована чем-то более глубоким, а именно обра-

зом жизни древних треков. Несмотря на обилие разрозненных

сведений, мы в сущности, утверждает Мейер, не имеем цело^тно-

io понятия об их жизни, которая была полна скрытого драматиз

ма. Мы видим пока лишь отдельные составляющие .УГОЙ редкосч-

ной исторической конфигурации.

Демократия лишь одна из этих составляющих, по и ее мы

плохо себе представляем. Что мы знаем о феномене афинского

гражданства V в.? Чтобы его понять, надо проникнуть в суть из-

менений, происходивших с людьми, которые внезапно из обыч

ного провинциального существования поднимаются на совсем

иной уровень бытия и должны принести в соответствие с новыми

отношениями собственное традиционное мышление. Ведь мало

сказать, что афиняне интересовались" политикой, они жп.чч ею.

Они стали гражданами "до мозга костей". Они кик-то освоились с

той невиданной и в чем то абсурдной ситуацией, кигдп люди две-

"адцать дней подряд присутствуют в народном собрании, выраба-

тывая жизненно важные для полиса решения. Вопрос о повсе

дневной жизни афинян - все еще вопрос открытый.

Вновь возникшая традиция гражданства соединилась, считае')

Майер, с другой составляющей образа жизни греков, сформиро-

вавшейся несколько раньше (о стилем, понятием о красоте.

Выработанное аристократией еще в архаическое время, оно y'i-

вердилось в жизни полиса благодаря новации гражданства. Пар-

фенон и гражданство оказались сопряженными, Kpaco'ia зданий и

скульптур приобрела социально значимую роль. Причем стиль

оказался в итоге даже более важным, чем демократия, ибо пре-

вратился в знак национальной идентичности. Расл.еевшиеся по

всему Средиземноморью, не имевшие единого государства, греки

нуждались в подобном знаке, который позволял бы им везде чув-

ствовать себя эллинами. Демократия не могла стать таким

знаком, ведь существовали и аристократии, и тирании. Эту роль,

наряду с языком, взял на себя стиль.

Здесь, замечает Мейер, напрашивается сравнение

" иудеями,

еще более разбросанными по миру и сохранившими не менее

сильную национальную идентичность. Стилистику жизни иудеев

определяла вера. По мнению Мейера, Священное Писание было

для иудеев все же более значимо, чем красота для греков.

Еще один непроясненный момент образа жизни древних гре-

ков - их религиозность. Несмотря на все поразительнье прорывы

в будущее, религиозность оставалась у них почти на первобытном

уровне. В глубине радикально обновленной культуры сохраня-

лись древние пласты. В пристрастии греков к жертвоприношени-

ям есть что-то темное, демоническое. Необходимо понять, как

объединялись в единое целое рациональное и архаическое, тем-

ная и светлая стороны их жизни. Мейер предлагает две догадки

на этот счет.

Первая. Можно предположить, что роль связующего звена ме-

жду рационализированной культурой и архаическим сознанием

играла трагедия. В трагедии неожиданно много архаических по-

нятий, связанных с жертвоприношениями, много мифологиче-

ских элементов, больше чем даже у Гомера. По-видимому, это не

случайно. Не исключено, что задачей трагедии было привести

старые понятия в новые отношения, рационально перемонтиро-

вать миф, причем публично. Это соответствовало тем процессам,

которые по-видимому происходили тогда и в умах рядовых лю-

дей, отсюда популярность трагедии. Внутри трагедии рождалось

некое новое понимание рока, не только слепого, но и требующего

участия воли и сознания человека.

Другая догадка Мейера заключается в том, что существует, по-

видимому, определенный баланс между рациональным и архаиче-

ским мышлением, который нельзя нарушать. Греки зашли слиш-

ком далеко в обновлении своего бытия, и это вызывало традицио-

налистскую реакцию. Таким консервативным

уравновешивающим элементом явилось жертвоприношение, очи-

щение перед богами.

Мейер высказывает еще одно предположение. В Греции суще-

ствовала резкая грань между полноправными и неполноправны-

ми: между мужчинами и женщинами, свободными и несвободны-

ми, гражданами и не гражданами. При этом всякая работа, вооб-

ще специализированная деятельность были уделом неполноправ-

ных членов общества. Полноправные же прежде всего ревностно

оберегали свой статус - мужчины, свободного, гражданина. Лю-

бая специализация была им противопоказана, их идеалом было

гармоническое развитие. Оборотной стороной этого была, по-

видимому, некоторая одинаковость людей высшего сгатуса, не-

развитость их индивидуальности. Неизвестно, кстати, насколько

была допустима для граждан личная независимость, как

ставился столь важный для нас сегодня вопрос о личной ответст-

венности.

Достоинства и недостатки образа жизни древних греков, как

представляется Мейеру, обратны относительно специализирован-

ного новоевропейского общества. В последнем люди болезненно

ощущают как раз недостаток "всеобщего". Именно этим, скорее

всего, порождена их острая потребность в национальной идентич-

ности. Ибо человек наделен стремлением либо быть чем-то це-

лым, либо так или иначе соотнести себя с каким-то целым. В гре-

ческом полисе первое оказалось в неслыханной мере возможным,

что и породило совершенно особый тип человеческогс существо-

вания.

' В 1995 г. вышла книга Раульфа о Марке Блоке: Ruulf U. Eiii

Historikel- iiii 20. Jli.: Marc Bloch. B., 1995.

' Как кажется, Раульф впадает здесь в противоречие с тем, что писал

выше. Если связывать ментальность с таким древним пластсм сознания,

который предшествует расчленению мышления, волн и эмоции, то поче-

му она обнаруживается в наибольшей мере лишь в одной и:! множества

культур, причем сравнительно поздней?

' Фсчр .7. Бои за историю. М., 1990.

' Приведем удачную характеристику того угла зрения, i од которым

рассматривает чтение Шартье: "фактически все работы и Шартье. и его

последователей ставят одну главную проблему: проблему гричиц культу

phi, внутренних и внешних, которые, смещаясь под действием книгопе-

чатания, тем самым проступают ясней". Отсюда "внимание к народной

культуре: проникновение печатного слова в сферу устного pir exclicnce.

способы рецепции, подчас весьма неожиданные, издательской продук-

ции малограмотной или новее неграмотной средой, нзаимодгйстпие кни-

ги или иного текста как с традиционными коллективными ритуалами,

так и с бытовыми поведенческими нормами простых горожан или кре-

стьян, - все это позволяет проследить важнейшие культурные сдвиги,

ускользающие при изучении книги в "естественной", "ученой социо-

культурной среде (Стаф И.К. Печатный текст и народная культура /

Arbor iimiidi. 1992. N 1.С. 173-174)

'' Понятие "хабптуса" является одним из основополагающих и для

современного французского этнолога и социолога Пьера Бурдье, идеи ко-

торого Шартье активно использует в своих теоретических юстроениях

(см. Бурдм П. Начала. М., 1994. С. 22-26, 53, 99: пн же. Социология

политики. М., 1993. С. 123).

"' Mcni'trti J.L. Journal (ie nia vie. P., 1982.

' Речь, по-видимому, снова идет о концепции Пьера Бурд эС.

Е.М.Михина