7. А.Буро. Предложения к ограниченной истории менталь-

НОСТЕЙ.

A.BOUREAU. PROPOSITIONS POUR VNE HISTOIRE RESTREINTE DES

MENTALITES// ANNALES E.S.C., 1989, N 6

Ален Буро - французский медиевист, автор известной моно-

графии о т.н. "папессе Иоанне"^ Его статья свидетельствует о су-

щественных расхождениях в трактовке задач истории ментально-

стей современными французскими историками. Автор подверга-

ет критике подходы, свойственные Ж.Дюби, Ф.Арьесу. М.Вовелю

и ряду других крупных ученых и предлагает свое понимание дис-

циплины, обозначаемой им как "ограниченная история менталь-

ностеи".

Согласно оценке Буро, история ментальностей воспринимается

сегодня как респектабельная, но несколько вышедшая из моды

дисциплина. Понятие ментальности в значительной степени утра-

тило свою популярность в качестве инструмента научного позна-

ния, II многие историки отдают предпочтение термину "историче-

ская антропология". Буро объясняет это переменами, характер-

ными для современного состояния исторической науки в целом.

Традиционные внутренние членения истории на экономиче-

скую. политическую, социальную, культурную - в настоящее

воемя гораздо менее уместны, чем ранее: границы между отрас-

лями исторической науки стали проницаемыми. Всякое претен-

дующее на полноту изображения предмета исследование тяготеет

к тотальной истории (хотя сам термин сейчас такж^ не очень

употребителен), которая стремится уловить взаимосвязь различ-

ных сторон действительности.

Чаще всего тотальная история выступает сегодня под эгидой

социальной истории. Речь не идет при этом об аналп..-е какой-то

особой социальной сферы. Назначение социальной истории, счи-

т;'ет Буро, - описывать огинотсипя между объектами и между

различными сферами исторического бытия. Яркими образцами

так понимаемой социальной истории являются, по его мнению,

работы итальянских ученых Дж.Леви, Э.Гренди и их последова-

телей-.

Однако возможны, считает Буро, и иные представления о соот-

ношении социального целого и его части, иные способы его про-

екции. В соответствии с этими способами и будут, по е"о мнению,

различаться между собой исторические дисциплины, образуя но-

вое членение науки истории. Они будут различаться, следова-

тельно, не предметом исследования, п углом зрения на него. Сре-

ди них должна найти свое место и история ментальностей.

Для Блока и Февра, отмечает Буро, история ментальностий

всегда являлась именно особым углом зрения на социальное (не-

даром "Королей-целителей" Блока и "Рабле" Февра можно сего-

дня без особых натяжек отнести к социальной истории средневе-

ковой монархии или евангелизма XVI в.). Однако в 19()0-е гг. вы-

явилась и утвердилась иная, сомнительная, на взгляд Буро. тен-

денция в развитии данной дисциплины.

Именно в этот период история ментальностей оказалась "на-

груженной" иными функциями и практически трансформирова-

лась в позитивную дисциплину, изучающую конкретные предме-

ты - исторические об^ зкты, исключенные из поля "норма, -п.иоп"

истории, те, которые, если воспользоваться образом Мишеля де

Серто, остаются в котле истории, когда вы вытаскивайте из него

мясо и овощи ("жесткие" события и объекты): в пене варева вы

находите толпу, женщин, сексуальность, тело и т.д.

Особенно живучей оказалась одна из позитивистских версий

истории ментальностей - психологическая. Повод к ее возникно-

вению дал, по мнению Буро, еще Февр - своей известгой статьей

"Чувствительность и история"^. Эту линию продолжил Ж.Дюби.

Б своей программной статье, маркировавшей второе рождение ис-

тории ментальностей, он объявил моделью ее социальную

психологию*. Этот подход нашел практическое применение в erf)

собственных работах, а также в трудах Ф.Арьеса. М.Бовеля,

Ж.Делюмо. По мнению Буро. несмотря на неоспоримую эмпири-

ческую ценность их исследований, эпистемологичсски )то оберну-

"эсь для iic'i-opiiii ментальностей только издержками

В такого рода работах ментальность возводится к ранг HCKO''II

"внутренней и коллективной инстанции", определяюн.ей воспри-

ятие и поведение людей, и практически приравнивается к сфере

эмоций. Именно эмоции рассматриваются как проявление кол-

лективного начала, а идеи - как проявление начала индивиду-

ального. При этом эмоции, эти "идеи бедняков", трак"уются как

движущая сила истории, идеи же в собственном смысле счита-

ются чем-то поверхностным и вторичным.

Впрочем встречается и обратное явление. Например, в амери-

канской истории права (legal history) господствует "м;ф консти-

туционализма' : короли и законники придумывают публичное

право, затем оно превращается в церемонию, а уже из нее рожда-

ется народная вера'*. Если данная точка зрения выводгт менталь-

ное, эмоциональное из идей, то противоположный, более распро-

страненный взгляд сводит его к социальным условиям. Но в лю-

бом случае идеи и эмоции противопоставляются друг другу, и на

это противопоставление накладывается эволюционистская схема.

Такой взгляд проявился уже в упомянутой статье Февра, пола-

гавшего, что интеллектуальное начало нарастает в хоце истории

за счет мира эмоций. Примерно та же мысль лежит в основе ра-

бот Дюби: в сознании людей ранних эпох гораздо больше общно-

сти, связности, оно "коллективнее"; только в преддверии Нового

времени происходит индивидуализация сознания. В трудах Арье-

са ценностные акценты расставлены иначе (он сожалеет о "мире,

который мы потеряли"), но схема здесь по существу та же: от

примитивной общности сознания ("смерть прирученная") до пре-

дельной индивидуализации ("смерть перевернутая").

Представление о "ментальном холизме", общности сознания

людей в Средние века, по мнению Буро, никогда не получало дос-

таточного подтверждения, что однако не помешало ему служить

предпосылкой для выводов об "открытии" индивида в IX,

XII или XIV вв. Многие историки, добавляет он, бессознательно

идут на некоторую подтасовку: выбирая источники, ориентиро-

ванные на объединяющие людей моменты, они, естесгвенно, за-

тем эти моменты и обнаруживают, обозначая их как [коллектив-

ную ментальность. Так, анализ отношения средневековых людей

к смерти основывается, главным образом, на chaiisoiit de gestes.

Но, если бы будущий историк, замечает автор статьи, не имел

для изучения отношения людей XX в. к смерти никаких иных

источников, кроме шпионских романов, он также неминуемо

пришел бы к выводу о "прирученности" смерти и в это время.

Другие средневековые источники (эпистолярного жанра, напри-

мер) концепцию "прирученной смерти", по мнению Буро. опро-

вергают.

Итак, подводит он итог своим размышлениям, попытки найти

доступ к некоей коллективной ментальной инстанции не удают-

ся. Тем не менее психологической версии истории ментальностей

принадлежит заслуга постановки "капитального" во-ipoca: как

коллективное может существовать в индивидах?

Намечая пути его разрешения, автор возвращается к теме со-

отношения между социальным целым и его частью и стремится

найти тот тип соотношения, который определяет специфику ис-

тории ментальностей. Буро (формулирует три возможных типа со-

отношения целого и части и проводит анализ соответствующих

категориальных пар:

1) Категория "общее/индивидуальное" (ie general/]' mdividuel).

Можно выявить, пишет Буро, общие тенденции жизни населения

в определенную эпоху: материальное и культурное потребление,

социальная мобильность, демографические тенденции, политиче-

68

ское поведение и т.д. Ничто не препятствует тому, чтобы некото-

рая часть этих глобальных обобщений была, по законам стати-

стики, приписана "среднему индивиду" эпохи. Такой анализ мо-

жет достигать высокой степени вероятности, не позволяя, одна-

ко, моделировать конкретную личность: индивид всегда остается

только "средним".

2) Во втором случае в качестве целого выступает родовое (1е

geiierique), а в качестве противочлена - частное (ie particulicr).

Анализ в данном случае движется в обратном направлении: родо-

вое определяется "умножением частного". Частное же познается

изучением биографий исторических лиц и созданных лми произ-

ведений. На базе такого рода анализа история идей, литературы,

религии может, с помощью социальной истории, воссоздать опре-

деленный срез реальности, оставив, однако, в нем огромные ла-

куны.

Но, считает Буро, с помощью этих двух категорий, даже если

избежать их некорректного смешения (которым греплт и психо-

логическая версия истории ментальностей, и история идей), не.

возможно ухватить суть коллективного компонента социального

целого . Поэтому Буро вводит еще одну оппозицию -

3) коллективное (ie collectif) и особенное (ie singuliel-).

Категорию особенного, вводимую, как признает он сам. для

симметрии и плохо определяемую. Буро специально не разъясня-

ет. В качестве единственного примера он приводит воскрешенно-

го К.Гинзбургом мельника Меноккьо, утверждая, что тот пред-

ставляет собой не "среднего индивида" и не частный случай, а

именно особенное.

Сам Буро определяет коллективное как "то, что ограничивает

возможности действий и решений, что создает общий язык с по-

мощью генерации обществом представлений, образец, текстов,

изображений или ритуалов и предшествует генерации антагони-

стических дискурсов - индивидуальных или групповых"

(с. 1496). Попробуем разобраться в сути этого определгния, доба-

вив от себя некоторые разъяснения.

Следует предупредить читателя, что Буро активно пользуе'1'ся

терминами Мишеля Фуко, в частности, такими как дискурс и

высказывание (епопсс)^. Идея Фуко состояла в том, ^ то инстру-

ментом освоения реальности является речь, речева> практика

людей, в ходе которой не только осваивается, "обговаривается"

мир, но и складываются правила этого обговаривання, правила

самой речи, а значит и соответствующие мыслительные конст-

рукции. Речь в таком ее понимании ныне принято называть дис-

курсом. Это понятие широко применяется в современной научной

литературе, но наиболее основательно его разработал Фуко. Дис-

курс - это одновоеменно и процесс, и результат - в виде сложив-

шихся способов, правил и логики обсуждения чего-либо. В осно-

вании же любого дискурсп лежит, согласно Фуко, "высказыва-

ние" - "атом" речевой практики, некое первоначальное обобще-

ние, образ, конвенция, что делает возможным дальнейшни разго-

вор.

Буро подхватывает и развивает эту идею Фуко: он предлагает

построить "ограниченную историю ментальностей" как описание

конкретных высказывании, образующих подоснову различных

дискурсов'. Сами же дискурсы, разнонаправленные, личностно

окрашенные, ценностно и идеологически разнородные, не при-

надлежат, согласно Буро, к сфере коллективного (см. приведен-

ное выше определение). "Коллективным" является только выска.

зыванпе, которым вводится новое, становящееся всем понятным

обозначение какого-лиоо явления. Тем самым люди "получают

доступ к новому языку события". Речь идет, разъясняет Буро, ч

простом понимании некоего языка, а история ментальностеп при-

звана, соответственно, описывать своего рода "грамматику согла-

сия". Согласия, подчеркивает он, но не верования пли причасгно-

стп. {Зысказыванис пекностпо нептрально. Вводя ц свчп построе-

ния обоснованное Р.Маптэном понятие "универсумов веры"^,

Ьуро разъясняет, что высказывания, вследствие распль.вчатсстп

II оогатства своего содержания, могут принадлежать к целому ря-

ду универсумов веры. несовместимых друг с другом.

Чтобы пояснить свое поедставленпг: о характере котлектипно-

го, Буро приводит простои пример. Во Франции .'0-х гг. в обсуж-

дпшг политических и социальных гем получи ^ почти попсем^ст-

пое распространение '[ермин 'предприятп"" (eiitreprisp). Вовсе и-

<

впдетельствуя об общности идео10ГН1Ческ1:х позиции '.'частчиков

дискуссии, это слово вы;полняло роль "некоей ставки, которую

было необходимо сделать, чтобы принять участие в дискурсгпнои

игре этого времени" (с.149^). L^-ль ограниченной иc

:

ol.)ll!l мгн-

тальностей состопт. по мнению 'лвтора статьи, в пыянлепип i!

описании именно таких высказываний.

Буро да"т несколько примеров такого описания. Один пз них

заимствован из книги Э.Канторовича Два тела коцоля. Не

имея, по-видимому, никаких теоретических .".мбиций. Канторо-

вич выявил, по МНРНИЮ Буро, фундаментальную коллективную

схему в политической мысли Западной Европы. Он псказал, как

на протяжении XIJI-XV'li вв. социальный дискурс обогатился од

ной прочной, хотя и плохо различимой на поверхности сознания

метафорой. Теория двух тел короля, получившая эксплицитное

выражение в ее абсолютистской версии XVI в., являет собой

странную метафору, в которой различимы буквальный смысл

(данный конкретный король) и смысл переносный (бессмертный

король). Этот переносный смысл интерпретировался по-разному

(королевское таинство, династический принцип и т.д.) В теорети-

ческой форме эта метафора присутствует у елизаветинских юри-

стов, в ритуальной - в погребальных церемониях XV-XVI в. Од-

нако вполне вероятно, полагает Буро, что она берет свое начало в

древней формуле "достоинство не умирает" (digilitas iiunqualu

iiioritur). В метафорический процесс оказались вов точенными

также некоторые другие понятия и образы (Cliristus'fisclis, Фе-

никс, вечность и т.д.). Возникшая из указанных элементов мета-

фора обозначала государство, "существо" с че.';овсче;'К1гм лицом и

внеличностной структурой. Заимствовав материал из -амых раз-

ных сфер - теологии, права, поазии и т.д. - метафорн^еский про

цесс постепенно распространил свое влияние на все поле гочити-

ческой мысли. Хотя некоторые его аспекты были свя.чины с инте-

ресами специфических гоупи (например, итальянских юристов),

но в своей основе макрометафора была коллективной.

Буро приводит описание еще одного коллективного высказы-

вания - юридической формулы "Quod отпей taiig'it" ('то. что за-

трагивает интересы всех. должно быть одобрено всеми"). Именно

гакой смысл имела эта латинская максима, в которой кик будто

бы "не хватает" предиката, но которая была и без того понятна

всем. Эт1 формула, присутствовавшая еще в кодексе Юстиниана.

"новь появляется в конце XII в. в глоссах к декрету Грациана. В

Х1Т1 в. она часто цитируется, причем по самым различным пово-

дам. Чем объясняется такая ее популярность? Можно было бы.

.'iiiiLie'r bvpo. сослаться на 'демократичность" содержания аюрму-

лы II усмотреть в ней сридет^льство поступательного ддиж'"ния

политического сознания - от ХИ1 в. до Французской революции

(именно такова позиция американской Ice.'a! history). Такое объ-

яснение. однако, предполагает сушесгвоБ<".ние некоего темократи-

чески настроенного макросуб'ьекта истории, который орпентиро-

B.IH на ценности гражданина эпохи Нового времени. К ТОМУ же

формулу использовали такие решительные поборники монархичс.

"кого принципа, как папы Иннокентий iil и Вонифаций \ til.,

Генрих III Английский, император Фридрих II.

Вуро объясняет, почему эта формула могла соотнетствовать

р.13"111чным универсумам веры. Максима имеет расплывчатый ха-

рактер, которым она обязана своей неопределенной мэдальности

(описательная пили нормативная), неопределенности своего

субъекта (не уточняется, кто изрекает максиму: Юстгниан, Дру

гой государь, традиция), частому опущению предиката (то, что

следует за quod omiles taiigit, цитируется очень редко), неопреде-

ленности своей темы (что подразумевается под quod, кто такие

omnes и т.д.). Благодаря этим особенностям <формула оказалась

пригодной для выражения любых притязаний.

Коллективное высказывание, согласно Буро, не обязательно

должно иметь скорму вербального оборота или предложения. Им

может стать и рассказ, например, изучавшаяся Буро легенда о

папессе Иоанне. Функции коллективного высказывания могут

выполнять и элементы невербальной сферы. Таковы зитуалы, в

частности, обряды погребения королей. (В книге "Простое тело

короля" Буро показал, что они вовсе не являлись простой иллю-

страцией конституционной идеологии, но очерчивали некое кол-

лективное пространство, в рамках которого могли найти свое ме-

сто и королевская идеология, и политическая воля Парижского

парламента, и личное благочестие королей, и институциональное

утверждение королевского дома).

Иногда в качестве коллективного высказывания выступает ху-

дожественное изображение. Буро пишет о проанализированной

Канторовичем странной разновидности "Пятерицы" (изображение

Бога в пяти лицах), в котором Бог-Отец совершенно идентичен

Богу-Сыну. В Х1-Х111 вв. этот вариант "Пятерицы" был весьма

распространен в живописи. Его проекции можно обнаружить так-

же в теологии (например, вопрос св. Ансельма КентерЕерийского,

что случилось бы, если бы воплотился не Сын, а Оте-1,), в праве

(заново открытый древний принцип, отождествляюший отца и

сына-наследника), в политике (представление о "юном короле",

согласно которому наследник престола уже является королем).

В заключение Буро снова уточняет, что термин "коллектив-

ное" может ввести в заблуждение: под ним имеются в виду не

господствующие дискурсы, дискурсы большинства, а "диагональ-

ные" высказывания, лежащие в основе многих дискурсов и при-

дающие значительную степень единства определенной эпохе, об-

разуя общий фон различных социальных "регистров".

Предлагая подобный тип исследования. Буро не претендует на

лавры отца-основателя. По его мнению, это исследовательское на-

правление может быть возведено к Кассиреру и "Археологии зна-

ния" Мишеля Фуко.

Кингспн .\. Lii p.ijK'ssc .Icillinc. P.. 19ЯЯ: idem. Lc simple i.'(>i'ps (.III nil: I' linpossililc

^ni.ililc 1.'c^ solivci'niiis lr.in^iiv XV-XVIII. P.. IWS

' l.i'vi (.i. l.ci'c(jil:i iinin.iicii.ilc. r.iiTi(.1.i ill liii exorciM.i iici l'iciiniiili' ijci Sciccinii.

'loriiK). 1"S^.

' CM. фрчр ,'l. Чувствительность и история. Кик коссоплать эмоцио-

нальную жн.чнь прошлого // Февр Л. Бои за историк). М.. 1940

^См. с. 18-21 настоящего издания.

^ CM. H

одновременно все этажи социальной целостности в соподчинении

структур и в совокупности детерминаций - ради иного прочтения

иначе понятого социального на основе анализа "сети" (не "струк-

туры") отношений, выстраиваемой, например, событием или био-

графией. Социальное предстает как сконструированнсе противо-

речиво и раскрывается как процесс, в котором органической со-

ставляющей являются неизбежно конфронтационные нредстив.че-

ния живых и конкретных людей.

(2) Отказ от территориального, в духе "человеческой геогра-

фии", определения объекта исследования и, значит, полагает ав-

тор, от ориентации на картографирование локального своеобра-

зия в большей мере, чем на поиск общих закономернос'теи. Речь,

таким образом, идет о возвращении к традиции дюркгеймокгкои

социологии, отход от которой, по мнению Шартье, ясно обозна-

чился в 30-е гг.

(3) Отказ от понимания социальных дифференциаций как "ло-

гически первичных" и прежде всего в стремлении участь несво-

димые к социальным культурные дифференциации, так как ста-

ло очевидно, что культурную продукцию и культурные практики

(то есть практику создания и потребления культурной продук-

ции) нельзя квалифицировать в непосредственных терминах со-

циологии и что их распределение в обществе отнюдь не всегда ор-

ганизовано на основе "предварительного социального" деления.

Собственно, из этой последней констатации можно определить

задачу настоящей статьи: вновь привязать культурную продук-

цию, культурные практики и складывающие культурные диффе-

ренциации к множественным социальным расслоениям, но также

- четко обозначить их активную, конструирующую роль в созда-

нии самого этого социального расслоения. Автор ссылается на

собственные исследования. В стремлении понять, каким образом

в обществе Старого Порядка печатная продукция управляла ума-

ми, влияла на формы социальной жизни, модифицировала отно-

шения власти, Шартье рассматривал проблему конструирования

читателем смысла прочитанного и пришел к следую цим выво-

дам. Тексты как таковые не имеют устойчивого, униЕерсального

смысла. Разные читатели в разных обстоятельствах понимают их

по-разному. Возможности "единства интерпретации" сграничены

множественностью культурных расслоений. Пусть к фриульскому

мельнику Меноккьо попадают "не его" книги - вопрос в том, что

он в них вычитывает. Но это еще не все. Понимание текста впря-

мую зависит от форм, в которых он достигает читателя, и едва

меняются эти формы, как текст меняет свой статус и SBOC значе-

ние. Речь идет прежде всего о материальных формах, которые

имеют в виду всегда очень конкретного читателя. Кл1ссический

пример - французская "голубая библиотека": самый цвет этих

книг фиксировал вполне определенные ожидания публики (по-

добно тому, как сегодня в Италии "желтые книги" - цетективы,

а "розовые" - литература эротического содержания). Традиции

чтения, свойственные той или иной группе читателей, также

приобретают значение формы бытования текста. Они разнообраз-

ны и их история не сводится к постепенному утверждению наше-

го способа читать (в молчании, одними глазами). История чтения

призвана прояснить этот вопрос.

Отсюда следует, заключает Шартье, что уяснить для себя об-

щественное звучание некоего корпуса текстов возможно только

путем идентификации обусловленных описанным образом

"единств интерпретации", то есть на основе соединенгя критики

текстов с историей книги и историей чтения. Притом детермини-

рующие понимание факторы обнаруживает скорее пространство

возможного, ибо сами смыслы возникают лишь в конкретных

практиках конкретных людей. Понятие "присвоение" как обре-

тение смыслов, всегда своих и самостоятельно - должно стать

центральным в новой истории культуры, которая сделает акцент

на множественности пониманий, вписанных в конкретные куль-

турные практики, такое понимание, такие смыслы продуцирую-

щие.

Заодно история культуры дистанцируется от узко социографи-

ческой концепции, постулирующей подчиненность культурных

дифференциаций социальным. Исходить предпочтител зно из ана-

лиза собственно "культурных конфигураций" (распространения

некоего корпуса текстов, класса печатной продукции, некоей

культурной нормы) и затем "проецировать" их на социальное.

Это означало бы перейти от социальной истории культуры к

культурной истории социального.

Касаясь вопроса о том, как именно связать реалии культурной

и социальной жизни, Шартье формулирует "три предложения".

Во-первых, полагает он, необходимо отказаться от бесплодного

противопоставления непреложной объективности общественных

структур отраженному свету субъективных представлений и, сле-

довательно, структурного подхода феноменологическим демар-

шам, так сказать, "социальной физики" и "социальной феноме-

нологии". Одно из решений этой задачи автору видится на путях

создания новых, более интегральных пространств исследования.

Так, вписать интенции, практики и представления людей в сис-

тему коллективных принуждений позволит экзотическое соеди-

нение анализа текстов, истории книги и истории чтения.

Движение в указанном направлении может обеспечить не

только перекраивание территорий исследования, но также обнов-

ление понятийного инструментария историков. Более (конкретно,

автор предлагает вернуться к категории "коллективны? представ-

ления". В определенном смысле мир социального ра' скрывается

как мир представлений. Представление есть образ чего-либо в со-

четании с кредитом общественного доверия к этому образу; при-

знание образа равносильно признанию обозначаемого. Как' пред-

ставление можно описать:

(1) отражение з сознании людей дифференциаций существа, в

котором они живут; подобные представления организуют схемы

восприятия, оценки, принятия решения, иначе говоря, не только

отражают социальные отношения, но и структурируют социаль-

ную практику этих людей: они "(функционально задействованы";

(2) символическое - через те же образы - предъявление обществу

своей социальной позиции, борьба за "свой образ" и, значит, за

признание своего общественного положения; такое представление

можно назвать "созданием образа"; (3) "вхождение г. образ", в

"уже созданным" образ, то есть институционализированные фор-

мы представления в индивиде признаваемого обществом социаль-

ного качества; это то, что делает его "представителем". В такой

несколько неожиданной перспективе социальную позицию допус-

"'.iMO рассматривать как непосредственный продукт борьбы пред-

ставлений - представлений тех, кто представляет свое '"оциальное

качество, и представлений тех, кто имеет власть квалифициро-

вать, верить или не верить. В таком случае социальная позиция

предстает как объективизация общественного доверия к навязы-

ваемым обществу представлениям. Это резонно еще и потому, что

в обществах Нового времени значение форм символического гос-

подства как важного структурирующего фактора возрастает по

мере монополизации государством права на легитимное насилие,

а сам концепт "представление" реально присутствует н понятий-

ном инструментарии эпохи.

Второе предложение Шартье, адресованное тем, кто станет ис-

следовать "культурную историк) социального" состоит в том, что-

бы отслеживать социальные дифференциации в формальном ис-

полнении текстов. С одной стороны, в тексты и в формы их пред-

ложения читателю всегда вписаны ожидания и компетенции пуб-

лики, на которую они рассчитаны; то есть они содержат в себе

опре/.<'.1еш-(!е представлрние с) с-оцидльной организации. С, другой

сторонь', tl)opMb1 Tci^'lOB CUMII конструируют "социа.ш.ные ITAO-

щадки восприятия", и новые формы рецепции произнгдиниН co;i

дают новр^е аудитории. И отсюда невеселая констатация: ку.чь-

турные дифференциации с.тсдует рассматривать непосредственно

в процессе их воспроизводстна - в конкретных форма?: текстом и

в конкретных культурных практиках, поскольку KBI; только в

них они н существуют. Долгое время речь шла о хара-леристике

"ментальности" (пли "картины мира", или "идеологил"). .По-ви-

димому, дело обстоит несколько сложнее.

Последнее, третье предложение автора статьи - попытаться

понять, как изменения в формах осуществления власти влияли

на строй личности и сказывались на правилах, управляющих

производством художественной продукции и ор1'..н11зу[01цих

культурные практики. Так, во Франции между XVI и XVIII вв. в

результате созданного самой властью разделения государственно-

го интереса и моральной ответственности личности, государствен-

ной опеки и свободы совести, складывается автономный рынок

интел ."ектуальных и эстстических суждений и нapacт,-e

l

нолитн-

зация кул'1У1урных практик - как еще контролируемых властью.

та)-, и ускользающих и:!.под ее контроля.

Резюмируя оценки и предложения, содержащиес.) в статье

французского исследователя, можно отметить, что Роке ИТартье

сохраняет верность традиции социальной истории, что не баналь

но.

И .В.Дуброве кии

9. ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ практика в СРЕДНИЕ века>.

МЕНТАЛЬНОСТИ В СРЕДНЕВЕКОВЬЕ: КОНЦЕПЦИИ И ПРАКТИКА

ИССЛЕДОВАНИИ. OR:U)P

Данный обзор построен на материалах конференции "Мента.и.-

ности в Средневековь- , проведенной западногерманп; IMH мелш'-

внстами в марте 1985 г. Реферат книги, изданной но Ma'ii'piiu.irtM

3'Toii конференции, уже был опубликован*. Наша цель нсско.и.ко

иная. Представленные на конференции доклады мы оассмотрим

под одним углом зрения: попытаемся проследить, как ге участни-

ки определяли и применяли в работе понятие менталь-юсти. При

этом мы будем обращать преимущественное внимание па )>а.шо-

чтения в его трактовке.

Сборник открывается статьей известного медиевгста Фоаь-

тишка Грауса

ныне покойного ученого, эмигрированитего ни 'Ли

над из Чехословакии в 1968 г. Его статья посвящена общим про-

блемам изучения ментальностей.

Словом "менталитет", пишет Граус, нц,зывают ча^-то все то,

что не подпадает под определение понятий "политика", "социаль-

но-.жономические отношения", "обычаи", "законы". Оно позно.

ляет продвигаться дальше в давно разрабатываемых оолагтях ис-

следований, там. где традиционные методы не дают ^фф(.:кт.1 (на-

пример, в изучении ведовства, легенд и мифов и т.п.). С помо-

щью этого слова объясняют и то, что представляется страшным 1

непонятым в культуре и истории других народов.

Необходимо отметить принципиальное утвержден iic l'pavca,

которое являются фоном всех последующих его рассуждений:

ме.ггалите'; есть только абстракция; это понятие, пцидуманное

историками, а не явление, открытое ими к исторической деистни-

тельности. Это следует иметь в виду, говоря о его ощ^-де.чении и

изучении.

Вообще понятие 'менталитет", пишет Граус, т.и; жг нсопреде

лимо, как понятие "культура" или "идеология", что иг исключа-

ет, однако, возможности его описания, l'i дает далее iai:oi' "опи-

сательное определение": менталитет " это "общий тонус" толго-

временных форм поведения и мнений индивидуумов в пределах

групп. Менталитет никогда не монолитен, часто противоречив;

он образует специфические "вживленные образцы", стереотипы

мнений и действий. Он проявляется в предрасположенности ин-

дивидуума к определенным типам реакций - собственно, он яв-

ляется их механизмом.

Менталитет отличается от "мнений", "учений", "идеологий"

тем, что своим носителем он никогда не может быть огрефлекти-

рован и сформулирован. Вопрос "Каков ваш менталитет?" - ли-

шен смысла. Менталитет может быть только "тестирован" извне,

"отслежен" нами там, где мы видим что-то, не похожее на нас са-

мих.

Менталитет не тождествен высказываемым мыслям и види-

мым образам действия. Менталитет стоит за ними и определяет

границу между тем, что человек вообще может помыслить и до-

пустить, и тем, что он ощущает как "немыслимое", "невозмож-

ное".

Менталитет изменяется со временем, причем различные мне-

ния и образцы поведения обнаруживают неодинаковую жизне-

стойкость, что, по мнению Грауса, говорит против утверждения,

будто менталитет есть феномен, относящийся исключительно к

"lont'lic (ILIICC". Неправильно, считает он, объявлять "решающими"

только повторяющиеся, постоянные явления. Можно утверждать-

наличие в истории конгломерата компонентов разной временной

протяженности, "одновременность неодновременного". Даже мен-

талитет одного человека, по мнению автора, частично меняется с

возрастом. Таким образом, менталитет - это всегда система, эле-

менты которой различаются по возрасту, происхождению, интен-

сивности.

Историческим изучением менталитета Граус считает "исследо-

вание суммы механизмов реакций и базовых представлений, ха-

рактерных для ограниченных групп на заданном отрезке време-

ни" (с. 28). Следует изучать группы, гомогенные по социальной

принадлежности, возрасту, языку, диалекту. Путем к познанию

их менталитета является сравнение типов поведения и мышле-

ния, характерных для разных групп или разных исторических

моментов, т.е. синхронный или диахронный сравнительный ана-

лиз. При этом, конечно, очень важно правильно выбрать - что с

чем сравнивать.

Поскольку менталитет есть нечто невербализованное, он не

может быть "выписан" из текста источника: он может быть толь-

ко "выявлен" (getestet) в высказываемых мнениях и типах пове-

дения, о которых источник сообщает.

При этом возникают понятные проблемы: в источниках обыч-

но наиболее выразительно представлено то, что казалось авторам

заслуживающим внимания, а "заурядное" (то, в чем, по опреде-

лению, и следует искать проявления менталитета) обычно не опи-

сывалось ими. Кроме того, при всякой записи неизбежна литера-

турная стилизация - задача историка заключается в том, чтобы

пробиться к тому, что скрыто "за" стилизацией и тенденциозно-

стью, за субъективностью текста.

Помимо этого, отмечает Граус, историк находится в плену сво-

его собственного менталитета, преломляющего незаметным для

него образом его взгляд на материал источника. Поэтому необхо-

димо изыскивать такие методы, которые, будучи применены дру-

гими исследователями, дали бы пусть не идентичные, но сравни-

мые результаты. Выводы должны быть проверяемыми. Лучшие

программы и теории ничего не стоят, считает Граус, если они не

могут быть верифицированы или опровергнуты в результате ис-

следования. Исходя из этого, он отвергает как метод историче-

ского познания "все еще столь любимое повсюду историками пси-

хологизирующее "понимание" и "вчувствование", которое не ве-

дет ни к чему, даже если его подать высоконаучно, в с'брамлении

глубинно-психологических формулировок" (с. 36).

Однако применение количественных методов, по мнению Грау-

са, хотя и может дать определенные результаты (если не подда-

ваться "соблазнам цифр"), тоже связано со многими трудностя-

ми: только некоторые аспекты менталитета поддаются квпнтифи-

кации автор не уточняет, какие именно, - а от такого ограни-

ченного анализа трудно перейти к обобщениям.

Особое внимание уделяет Граус проблеме "типично( ти" мента-

литета. Он предостерегает от поиска "средних, типичных пред-

ставлений", установок, реакций. Опасно исходить из априорных

определений типа "менталитет дворянства, крестьянства, духо-

венства", "менталитет средневекового человека, человека Нового

времени", "менталитет немца, итальянца, голландца" i пытаться

описать их - любой критик без труда сможет противопоставить

[результатам подобных исследований противоположные. Пред-

ставление о внутреннем единстве целых эпох (обществрнных сло-

ев, народов) есть миф. Мы считаем "типичным" для другого вре-

мени то, что отличается от наших сегодняшних воззрений и по-

ведений, в то время как различия, казавшиеся весьма важными

современникам, скрадываются для нас в исторической перспекти-

ве. В стремлении к общим выводам мы неизбежно упускаем то не

сводимое к общему знаменателю внутреннее многообр;: зие и мно-

жество противоречивых черт, которые были присущи, и притом

одновременно, менталитету представителей одних и тех же

групп.

В то же время, стремление как можно полнее учесть многооб-

разие и изменчивость описываемых групповых ментальностей мо-

жет привести исследователя к простому "собирательству рарите-

тов", от которого автор опять-таки предостерегает.

Граус критикует метод определения преобладающих в группе

ментальных характеристик путем "сопоставления эксгремумов":

считать, что эти характеристики лежат посередине между двумя

крайностями, по его мнению, нельзя. Однако выявление крайно-

стей, этих "пограничных знаков", может все же показать широту

возможного спектра менталитетов в данной группе.

Таковы основные положения программной статьи Грауса. Да-

лее мы соотнесем их с позициями других участников конферен-

ции.

Статья Вальтера Ламмерса посвящена исследовании) ментали-

тета обитателей нпжнеэльбских областей - средневековых гол-

штинцев, живших в зоне славяно-германской этнической грани-

цы.

"Когда я приступал к работе, - пишет Ламмерс, - мне было

абсолютно не ясно, существовал ли феномен "менталитета" как

исторический объект в действительности, можно ли .''то сегодня

доказать, и всегда ли одно и то же понимается под этим терми-

ном" (с. 49). В итоге Ламмерс остановился на той "аксиоме", что

люди в пределах некой группы демонстрируют - как в повседнев-

ной жизни, так и в экстремальные моменты - более или менее

единообразное, сравнительно постоянное отношение к жизнен-

ным обстоятельствам, которое является своего рода "экзистенци-

альной конституционной"^ истории. Привычки, реакции, реше-

ния, суждения, ценности членов группы во многих огношениях

единообразны. Изучая менталитет, историк должен ингересовать-

ся не состоянием отдельного индивидуума, а взаимосвязью созна-

ния с устройством человеческих сообществ.

Менталитет группы, считает Ламмерс, связан с ее специфи-

кой. с ее структурой, а она, в свою очередь, определяется дли-

тельными, неизменными историческими ситуациями, "ак, специ-

фика менталитета крестьянских воинских сообществ связана с

ситуацией жизни вблизи границы. Это можно показать, в частно-

сти, сопоставляя быт казачьего войска и австрийских "раничаров

(с. 56, прим. 26).

Доклад Ламмерса был посвящен воссозданию образ.) голштин-

цев на основе хроники Гельмольда (сер. XII в.). Метод, которым

он при этом пользуется, он описывает так: изучение сложного

феномена начинается с изучения отдельных эпизодов. Из сравни-

тельного рассмотрения таких "точечных" сведений можно затем

вывести обобщения, а также, возможно, обнаружить несоответст-

вия и противоречия.

Приведем пример исследования конкретного эпизода. Хронист

описывает необычайный успех, который имела среди голштинцев

одна проповедь: проповедник говорил о величии Бога, о воскресе-

нии плоти, о грядущих радостях и блаженстве. То, что голштин-

цы так горячо восприняли именно эти слова, пишет Ламмерс,

свидетельствует об общем их настроении. В той перспективе, ко-

торую открыл проповедник этим людям, жившим в состоянии

перманентной войны, не было столь тяготивших их бедствий,

притеснений, страха. Вывод автора: "Для этих людей, которых

чужеземцы считали грубыми и воинственными, характерна мен-

тальная порывистость, соединяющая страх и надежду" (с.60).

Менталитет группы, считает Ламмерс, порождается ее истори-

ей, но и сам, сложившись, определяет ее в дальнейшем. Военные

успехи породили у голштинцев представление, что все они - дво-

ряне, господа, рыцари, что каждый из них знатен по с^оей добле-

сти. А это убеждение, в свою очередь, помогало им противостоять

войскам королей и герцогов, пытавшихся подчинить их на про-

тяжении столетий.

В статье Отто Герхарда Эксле речь идет о схеме трехчастного

деления сословного общества Раннего и Высокого (.Средневековья

на священнослужителей, воинов и земледельцем (oratore.s,

pugnatores, laboratores).

Симптоматично, что говоря о предмете и специфике своего ис-

следования, автор вообще отказывается от употребления слова

"менталитет", указывая на его неопределимость и нечеткость,

применение где угодно и как попало. Он отмечает, чтэ если сле-

довать определению Грауса, подчеркивающему неосознанность и

неформулируемость менталитета, то объясняющие схемы и соци-

альные метафоры, о которых идет речь в данной статьэ, не могут

считаться предметом истории ментальностей. В самом деле: ведь

они суть творения человеческого разума, и их воздействие на

мысли и поведение людей происходит на сознательном уровне;

они четко сформулированы и могут транслироваться, обсуждать-

ся, оспариваться и т.д.^.

По мнению Эксле, термин "знание" в данном случ; е предпоч-

тительнее, нежели термин "менталитет", ибо имеет бонее четкий

смысл и к тому же охватывает не только повседневное сознание,

но и "теоретическое", научное знание теологов, философов и т.д.

Обращаясь к такому феномену, как объяснительные схемы об-

щественного устройства в трудах средневековых авторов, Эксле

пишет: "Мы имеем дело с тремя слоями действительности: реаль-

ность средневекового общества, затем ее восприятие и истолкова-

ние людьми того времени и, наконец, нагие восприятие и истол-

кование и этой реальности, и того, что думали о ней современни-

ки" (с. 68, 117).

Приводя высказывания мыслителей Раннего и Высокого Сред-

невековья (в основном Августина и псевдо-Дионисия Ареопаги-

тп), Эксле демонстрирует их представление о гармонии как "упо-

рядоченности неравных частей". Знание о "порядке" общества

руководило, пишет автор, деятельностью человека в жизни. И

центральной характеристикой сословных обществ, по мнению

Эксле, следует считать тот факт, что их главное понятие - "ог(1о"

- есть понятие метафизическое. В наше время понимание общест-

венного устройства уже не имеет метафизического характера и

поэтому не может претендовать на "истинность", не может зада-

вать неоспоримые и обязательные для всех нормы поведения; ны-

нешние высказывания об обществе имеют сугубо описательный

характер, в то время как в Средневековье сословное миропонима-

ние было прежде всего нормативно. Оно имело корни в реальной

структуре общества и, вопреки мнению Ле Гоффа и Дюби, не бы-

ло чисто идеологическим концептом на службе господствующего

класса. Несколькими примерами Эксле демонстрирует связь схем

функционального разделения общества с реальностью.

Утвердившиеся в средневековом обществе идеи относительно

"tria genera homirnim" и их соответственных предназначений на

земле не только отражали картину мира этого общестза, но, как

показывает автор, в свою очередь также определяли формы, гра-

ницы и условия допустимых "несоответствий" этой схэме. Так, с

большим сопротивлением столкнулись инициаторы создания ду-

ховно-рыцарских орденов, даже когда это диктовалось соображе-

ниями общей безопасности: ношение оружия считалось допусти-

мым только для bellatores, которые и призваны были защищать

тех, кто молится, и тех, кто трудится.

Целые сословия (крестьянство, например) "возникли" - то

есть стали осознаваться как таковые - в совершенно определен-

ное время, а именно в XII в., благодаря распространению такого

"знания" об устройстве общества, которое предполагало наличие

этих сословий. Эксле констатирует изменение отношения к физи-

ческому, производительному труду в связи с оформлением взгля-

да на крестьян (laboratores, agricultores) как на особую часть че-

ловечества, выполняющую общественно необходимую <функцию -

снабжение продовольствием тех, кто за всех молится, и тех, кто

всех защищает (с. 102). Это изменение - от презрения к призна-

нию равной важности - охватило достаточно широкие круги и

через какое-то время "спустилось" из среды ученых клириков в

массовое сознание.

II наоборот, выход на сцену новых общественных групп, не

вписывавшихся в традиционные схемы, - например, купечества,

ремесленников, лиц свободных профессий - побуждал мыслите-

лей к пересмотру, дополнению прежних схем, к созданию новых.

Тезис о взаимовлиянии социальной действительности и пред-

ставлений о ней является центральным в концепции Эксле. В по-

лемике с теми исследователями, которые склонны видеть в объ-

яснительных схемах нечто отвлеченное и идеологически - в со-

временном понимании этого слова - обусловленное, Эксле утвер-

ждает, что не следует замыкаться в непродуктивной альтернати-

ве "отражают они реальность или не отражают". Ни одна схема,

даже из тех, что используются современной социально-историче-

ской наукой, полностью не "отражает" реальность, но это не зна-

чит, что она ничего не дает для понимания ее.

В отличие от Эксле, автор следующего исследования "Снятые

города Высокого Средневековья" Альфред Хаферкамп не отказы-

вается принципиально от термина "менталитет". Не давая собст-

венного определения, он противопоставляет друг друг"/ два явле-

ния средневекового сознания. Это отношение народа ко многим

германским городам как к "отражениям", образам небесного Ие-

русалима, с одной стороны, и традиционное монашеское осужде-

ние города как средоточия порока и разврата, с другой. Если в

г^рвом, считает Хаферкамп, "можно усмотреть элемент той <ду-

ховной конституции> или <духовно-душевной диспозиции>, ко-

торая может - согласно определению, данному Гердом Телленба-

хом, - пониматься как менталитет или его составная часть", то

второе есть элемент "идеологии" (с. 125).

Из всего изложенного Хаферкампом материала можно, одна-

ко, заключить, что суждения современников и о святости, и о по-

рочности города вообще - и стоящих в центре внимания автора

Трира, Кельна и Майнца в частности - в равной мере являются

сродными по своей природе тем схемам и социальным метафо-

рам, которые описывает Эксле, и, подобно им, не подпадают под

определение менталитета, данное Граусом.

Гораздо больше внимания ключевому термину уделано в рабо-

те Юргена Митке "Политическая теория и <менталитет> нищен-

ствующих орденов". Автор, правда, пишет, что не хочет давать

определение "менталитета", а только стремится прояснить смысл

вопроса. Он подчеркивает, что в принципе научные понятия

должны облпдать известной широтой, чтобы исследователь мог

пользоваться в их рамках некоторой свободой дифференциации и

уточнения - иначе возможность их применения будет слишком

ограниченной. Достоинство необычайной широты термина "мен-

талитет" Митке видит в том, что он позволяет хотя 61.1 "номенк

латурно", классификационно объединить постановки вопросов,

бытук^щие в истории культуры, народоведении, истории мировоз-

зрений, Geistesgeschichte, в одну перспективу, в одно новое "из-

мерение" исторического исследования.

С точки зрения Митке, менталитет - это "самопонимание

групп", о нем можно говорить только при исследовании группо-

вого поведения. "Когда я говорю, - пишет он, - о менталитете

отшельника, я имею в виду его самопонимание, которые типично

для отшельников, т.е. рассматриваю его как представителя груп-

пы или класса индивидов" (с. 160). Проявляется же э':'от группо-

вой менталитет не в заметных поступках ^индивидуально окра-

шенных представлениях, а в повседневном, полуавтоматическом

поведении и мышлении. Речь идет, по выражению Митке, о чем-

то "предшествующем личному сознанию".

Объектом изучения, таким образом, является тот общий "фон"

или "подкладка", на котором выступает индивидуальное. Исто-

рия мента.чьностей интересуется языковыми истоками формули-

ровок. семантикой, вокабулярием и его специфическими оттенка-

ми, общим горизонтом значений в церемониях, обрядах и симво-

лах, символическими действиями.

Среди общеметодологических посылок Митке, подчеркиваю-

щего необходимость описания менталитета как групповой харак-

теристики, главное место занимают проблемы определения той

группы, к которой должен быть отнесен исследуемый индивиду-

ум и его поведение, чтобы последнее получило адекватное истол-

кование IT объяснение. Очертить менталитет, отмечают он, тем

труднее, чем обширнее, объемнее выбранная "референтная груп-

па ".

Сам Митке выбрал в качестве объекты исследования такую

группу, как нищенствующие монахи. "Удобство" ее заключается

в том, что она достаточно велика, {формально и оргпнгчески еди-

на II ограничена. Ордена имели свои учебные заведения, обеспе-

чивавшие высокое единообразие комплекса знаний и представле-

ний. сообщаемых новым братьям, свою дисциплину и цензуру,

благодаря которым групповая идентичность и самоидентифика-

ция были очень сильны и на уровне поведения, и на /ровне соз-

нания членов. Человек, вступивший в орден, принадлежал ему

полностью и формировался им. Все это предполагает наличие

достаточно четко определяемого менталитета францисканцев,

кармелитов, доминиканцев и августинцев-эремитов. Второе пре-

имущество данной группы, отмечаемое автором, состоит в том,

что монахи названных орденов оставили большое рукописное на-

следие: таким образом, исследователи обеспечены хорошей источ-

никовоИ базой и предмет достаточно хорошо изучен.

Мнтке стремится определить влияние, которое оказало H;.I по-

литические теории позднего Средневековья самопон1:мание ни-

щенствующих монахов. Это. по его мнению, помогло бы четче

высветить соотношение истории ментальностей и истории теорий

(Geistosgeschichte).

С самого своего появления в XIII в. нищенствуют цю ордена

сталкивались с неприятием и враждебностью со сторсны клири-

ков, которые в принципах их существования и деятельности ус-

матривали нарушение церковной традиции и посягательство на

устои церкви: в то время как для монахов прочих орденов непре-

ложным было правило "stabilitas loci", эти не были привязаны к

одному монастырю или, тем более, приходу: их послушание было

направлено на орден в целом. Кроме того, их обвиняли в у.чуриа

ции права проповеднической и душеспасительной деятельностн.

Но, благодаря постоянной лояльности к римской курии, нищен-

ствующие монахи пользовались ее поддержкой, и их оппоненты

вынуждены были отступать перед авторитетом папы. 1! постепен-

но принципы этих орденов стали частью общецерковного законо-

дательства. Выгода от такого "симбиоза" была обоюдной: теологи

из {нищенствующих орденов, вставших на ноги под покровитель-

ством Рима, сами были главными защитниками преригатиь рим-

c'.oro престола в споре о компетенции папы. Полемя.шруя с те-

ми, кто утверждал, что папа может осуществлять спою г.ласть

только через посредство епископов, священников ч монахоп, они

утверждали его право как представителя Бога на зе^лс имеши.

ваться в жизнь верующих, минуя инстанции церковной иерархии

(в том, что не касается вопросов юрисдикции^

"Такая активная позиция нищенствующих орденог в <.поре, -

пишет Митке. - объясняется, с одной стороны, включенностью

тематики спора в их непосредственное понимание природы и за-

дач церкви, с другой же стороны - в их конкретные интересы:

таким образом, она объясняется их менталитетом" (г. 73).

"Но, - продолжает он, - необходима осторожносчь: иартнна

"типичного для нищенствующего ордена" самопонпмания псегда

будет оставаться конструктом, нивелирующим индтидуальные

черты. Поэтому в исследованиях по "истории духа" вопросы о

ментальности имеют только временную функцию; ...они здесь

средство, а не цель исследования. Однако... они могуч не только

помочь выявить рельеф века, но и придают большую четкость

индивидуальным явлениям и фигурам" (с. 176).

Статья Райнера Кристофа Швингеса озаглавлена "Конститу-

ция и коллективное поведение. О менталитете успеха властите-

лей-самозванцев в Империи в XIII и XIV вв.". Обращает на себя

внимание уже в названии, что термин "менталитет" приложен

здесь не к социальной группе и даже не к индивиду, а к явле-

нию. В самом деле, в статье идет речь о менталитете, так сказать

"вообще", без привязывания его к определенному носителю.

Говоря о степени изученности феномена самозванства в целом,

автор пишет, что здесь остается нерешенным вопрос, связанный

именно с историей ментальностеи: что же обусловливало успех

самозванца? Прояснить этот вопрос могло бы, по ею мнению,

изучение того специфического менталитета, который способство-

вал успеху самозванцев в средневековой Германии.

Швингес предлагает сравнительное рассмотрение тр'?х казусов:

по материалам хроник он описывает истории трех удачливых са-

мозванцев, объявившихся в разных местах империи в

XIII-XIV вв. - лжеграфа Балдуина Фландрского, лжеимператора

Фридриха II и лжемаркграфа Вальдемара Бранденбургского. Они

представляли собою три разных типа самозванцев: во Фландрии

действовал проходимец и ловкий мошенник; лже-Фридрих на

Нижнем Рейне был фанатиком, презревшим смерть н.) костре: в

Бранденбурге же мы видим, вероятно, просто пешку в игре поли-

тических сил. Однако, симптоматично, что все трое провоцирова-

ли своими действиями единообразное коллективное поведение ок-

ружающих. Хронисты, по большей части наблюдавшие события

издалека, могли только удивляться тому массовому помешатель-

ству, которое возникало при появлении самозванцев. Осуждая об-

манщиков. хронисты обычно приписывали их успех интригам и

заговорам князей. Швингес ищет другие причины успеха само-

званцев (естественно, временного) и определяет три "базовые де-

терминанты" его.

Первая из них - недостаток государственной; централизации в

Империи: самозванцам не приходилось завоевывать столиц - сто-

лица была там, где был властитель, поэтому они могли завести

сноп "дворы" в любом месте, которое было для них более благо-

приятным, и это ни у кого не вызывало удивления.

Вторая причина - выборность монархов в Германии. При этом

часто возникали кризисы престолонаследия, менялись династии,

вокруг выборов шла острая борьба заинтересованных сил - т.е.

обстановка благоприятствовала восхождению на трон неожиданно

(иной раз более, чем через тридцать лет после исчезновения!) объ-

явившегося представителя той или иной династии, сумевшего

привлечь к себе одну из состязающихся партий. Так, лже-Фрид-

рих стремился пробиться во Франкфурт-на-Майне, где по тради-

ции проходили выборы императоров, ибо там он имел бы больше

всего шансов получить подтверждение своих прав на грестол. Он

призывал своих сторонников собираться там, даже ко"да шел на

костер.

Третий фактор успеха самозванцев - их "демонстративная ди-

настическая или государственная деятельность": все трое уста-

навливали или пытались установить соответствующие отношения

со своей "родней" и другими государями. Кроме того, они вели

себя так, как подобало добрым монархам: начиная от издания за-

конов и раздачи ленов и кончая бросанием монет в толпу.

Эти обстоятельства, по мнению автора, в принципе обусловили

то, что именно в XIII-XIV вв. - не раньше и не позя-е - в Свя-

щенной Римской империи отмечается большое количество само-

званцев. До и после этого времени ни династическая ситуация,

ни политическая организация в государстве не позволили бы им

добиться успеха: в самом деле, в последующие столетия удачли-

вых самозванцев становится все меньше.

Далее Швингес переходит к рассмотрению "детерминант мгно-

венного успеха" самозванцев, т.е. тех сил, которые влияли на

массовою поведение людей в районах их появления. Таких "де-

терминант" (оговорив, что они являются не более чем аналитиче-

скими категориями) автор выделяет пять.

1. "Предрасположенность" регионов: наличие экономических

трудностей, социальных конфликтов, больших масс люмпенизи-

рованного населения.

2. "Структурное напряжение" (неурожай, голод), когорое дава-

ло возможность лжеправителю завоевать в народе слазу благоде-

теля и избавителя -- раздачами хлеба, заботой о бедны;; и т.п.

3. Эсхатологические ожидания масс, в частности, ожидание

"последнего царя", который положит конец мирским бедам. Этот

образ, подпитанный мифом о возвращающемся герое, проециро-

вался на самозванцев; ведь они обычно возвращались Е Германию

после многих лет скитаний и забвения (т.е. как бы ис небытия),

многие - после Крестовых походов, а лже-Балдуин Фландрский -

даже после занятия константинопольского престола. И конечно,

на самозванцев переносились слава и любовь, которыми пользо-

вались в народе подлинные властители, чьи имена они присваи-

вали. Эти первые три детерминанта являются "главными предпо-

сылками коллективного поведения и управляющего и ~л ментали-

тета", т.е. создают долговременные условия.

4. "Стимулирующие факторы" - самые разные в ксждом кон-

кретном случае: конфликты между князьями, городские волне

ния, ненависть народа к своему правителю, войны, эпидемии и

другие возбуждающие моменты. Облегчался успех и тем, что ин-

формированность населения была очень низкой, массовое созна-

ние питалось слухами и люди быстро и охотно принимали желае-

мое за действительное.

5. Последний "детерминант успеха" - то, что несколько рас-

плывчато названо автором "мобилизацией участников": способ-

ность самозванца вызвать к себе доверие, вести себя сообразно

статусу, на который он претендует, привлечь к себе людей и

притом тех людей, которые помогут утвердиться на троне.

Заметим, что все указанные Швингесом факторы имеют глав-

ным образом социально-политическую или социально-пс^холсги-

ческую природу и едва ли могут быть отнесены к области мент.i-

литета, если таковую обособлять от прочих", если же, подобно

М.Блоку, считать, что все социальные феномены есть к глубин-

ной своей природе феномены ментальные, то "менталитет успеха

самозванцев" может включать в себя и недостаток г.ентрализа-

ции, и выборность монархов в Германии.

Этот пример показывает, насколько сложно установить про-

дуктивные "правила" выделения элементов истории ментально-

сти из социальной, политической, культурной нстор1И. Ведь в

принципе в исследовании Швингеса без понятия "менталитет"

вполне можно было обойтись; оно здесь ничего нс объясняет и

кроме того

наполняется весьма дискуссионным содержанием. К

тому же описанный менталитет витает в воздухе без определенно-

го носителя, что довольно непривычно и кажется нарушением не-

ких правил. Однако при всем при этом - нельзя ли (читать эту

работу смелым методологическим экспериментом в области при-

менения этого странного понятия, с которым очень многие исто-

рики просто не понимают, что делать? Здесь предложен подход i\

нему, радикально отличающийся от всех прочих, предстаплеп-

пых в сборнике. Этот подход, как нам кажется, тоже должен

быть испытан - и только после этого отвергнут.

Клаус Шрайнер в своем исследовании под заглавием "<Соггес-

tio priiicipis>: идейное обоснование и историческая Ирак'.'ика кри-

тики правителей в Позднее Ср<'дневековье" ставит принципиаль-

ную проблему - можно ли изучать "критику правителей" в Сред-

невековье, если в источниках такого понятия нет? Многие уче-

ные достаточно аргументировано относят появление политиче-

ской критики не ранее чем к рубежу XVIII-XIX вв., к)гда сферы

морали ч политики в общественной жизни достаточно разо-

шлись. Шрайнер, однпко, настаивает на своем праве говорить об

этом явлении уже применительно к Позднему Средневековью.

При этом он признает, что понятие "критики" не очень удобно

для работы медиевиста: ее весьма трудно реконструировать как

особую форму деятельности, направляемой интересами и опреде-

ляемой социальными и ментальными предпосылками. Критиче-

ские высказывания в адрес правителей встречаются в самых раз-

ных типах источников. Кроме того, критический заряд могли не-

сти символические акты в отношении королей (например, неявка

вассала на зов). Критика правителей наверняка оставалась в ос-

новном устной, но то, что передавалось из уст в уста, до нас в

болыпинстве случаев не дошло.

Чтобы не потонуть в море разнообразных фактов, не поддаю-

щихся структурированию и осмыслению, и получить, при столь

сложной источниковой ситуации, удовлетворительный ответ на

свой смело поставленный вопрос, Шрайнер ограничивает исследо-

вание одной проблемой и обозримым комплексом источников. Он

реконструирует теоретические основы и понятийные выражения

того, что он называет средневековой критикой правителей на ос-

нове политических трактатов. На втором этапе исследования по

материалам хроник, на примерах высказываний современников о

личностях и правлении трех германских монархов (Карла IV, его

сына Вацлава и Фридриха III) изучается "критическая практи-

ка". В заключение автор пробует связать определенные формы

критики с определенными группами - ее носителями. По ходу

изложения делаются наблюдения по поводу меняющегося с тече-

нием времени содержания и идейной окраски критических вы-

сказываний.

Шрайнер исходит из тезиса, что критика основана на сопос-

тавлении ожиданий и идеальных представлений с реальной дея-

тельностью королей. Образ "хорошего короля" включал в себя:

защиту церкви и истинной веры - борьбу с еретикамг и схизма-

тиками, заботу о приращении империи и укреплении централь-

ной власти, покровительство простому народу, защиту его от об-

манщиков и разорителей - купцов, ростовщиков, не в меру жад-

ных сеньоров и, в связи со всем этим - враждебность по отно-

шению к евреям. Соответственно, короля критиковали за потвор-

ство всякого рода врагам, но кроме этого также за жестокость,

немиролюбие или леность и безволие, или пренебрежение интере-

сами тех или иных областей или групп населения и т.ч. В вину

ему могла ставиться плохая экономическая конъюнкг/ра, неуро-

жаи, ему могло приписываться самозванство, христопродавство

(юдофильство или даже сговор с дьяволом), разнообразные .1114

ныс пороки.

Как выясняет автор, один и тот же монарх знавал за свою

жизнь и хвалу, и хулу, причем часто - почти или вовсе одновре-

менно, иногда - из уст одних и тех же людей. Он прш.одит курь-

езный пример: на основании одобрительных отзывов современни-

ков о своем монархе исследователи делают вывод, что "представ-

ления о "короле-благодетеле" сохранялись с Раннего Средневеко-

вья до XV в. с поразительной устойчивостью", а на основании

критических (отстоящих от одобрительных только на пятнадцать

лет) - "что времена средневековой сакрализации кэролевской

власти уже давно миновали" (с. 241).

В целом, по мнению Шрайнера, наивный цезаризм и стремле-

ние влиять на деятельность властей вряд ли могут сосущество-

вать в рамках одного менталитета.

Впрочем, Шрайнер почти не пользуется термином "ментали-

тет", посвящая ему только заключительную часть рабогы, где пи-

шет, что ее предмет едва ли может считаться подходящим для

истории ментальностей, если, согласно определению К.Гинзбурга,

"специфическим полем ментальности является архаическое, аф-

фективное, иррациональное". В статье, продолжает Шрайнер,

речь не идет о "ментальной атмосфере", "коллективной психоло-

гии или восприятии", "предсознательных установках", архаиче-

ских образцах поведения или элементарных типах реакций обще-

ственных групп. Критика образа действий средневековых власти-

телей есть, по словам Шрайнера, "сознательная устная деятель-

ность (Sprachhaiidelii)". Поэтому в своем исследовании он пытал-

ся выявить идейные обоснования, понятийные выражения и фор-

мы высказывания этой критики. "В источниках, - пишет он, -

лишь спорадически отражаются представления, которые могут

быть названы в строгом смысле формами выражения коллектив-

ного менталитета. Иными словами, элементы ментальности, ко-

торые являются формообразующими (факторами сознательных ар-

гументов критики властителя, в сохранившихся источниках об-

наружены быть не могут и даже не могут быть ВЫЧИТАНЫ между

строк".

Более позитивно настроен в отношении понятия "менталитет"

и его применения Клаус Арнольд. Его статья посвящена теме

"Менталитет и воспитание: половое разделение труда и сфер жиз-

ни как объект социализации в Средние века".

Арнольд присоединяется к Граусу в формулировке понятия

менталитета как "функционирующей, часто противоречивой, но

всегда структурированной, никогда не аморфной системы, влияю-

щей на поступки, чувства и мнения людей в сообществах". Он со-

чувственно цитирует и определение менталитета, принадлежащее

Г.Телленбаху: "всеобщая установка или коллективный обраа

мысли, обладающий относительным постоянством и основываю-

щийся не на критической рефлексии или спонтанных случайных

мыслях, а на том, что рассматривается в пределах данной группы

или общества как само собой разумеющееся"'.

Но главным для Арнольда является не определение менталите-

та, а вопрос о его возникновении. Эту проблему он решает эмпи-

рически, рассматривая, как складывались средневековые пред-

ставления о месте мужчины и женщины в жизни.

На первый взгляд, пишет Арнольд, "подлинные" истоки раз-

деления сфер трудовой и прочей активности по схеме "женщина

- в доме, мужчина - вне дома" кроются в биосоциапьных осо-

бенностях полов: в "оиндустриальной Европе, по подсчетам

М.Миттерауера, периоды беременности и послеродового покоя за-

нимали в среднем около 60"^. времени жизни женщины в браке,

поэтому "естественно", что она выполняла работы по дому, кото-

рые не так тяжелы и опасны и которые легче прервать в случае

необходимости. Однако счесть половое разделение труда антропо-

логической константой нельзя, ибо эти якобы биологически обу-

словленные сферы активности наполнены содержанием, которое

при сравнении разных культур обнаруживает разительные отли-

чия, причем каждое общество обычно считает установленное в

нем разделение естественным.

Как внедрялись в сознание средневековых людей "естествен-

ные" представления о природе мужчин и женщин, Арнольд рас-

сматривает на материале самых разнообразных источников --

проповедей, ди тактических трактатов, зерцал, завещаний и т.п.

Нормативные тексты о половом разделении труда и вообще о по-

добающем каждому полу поведении, существовали во всех стра-

нах Европы и для всех сословий. Часто нормы полового поведе-

ния транслировались в виде топосов, пословиц, поговорок (и так

дошли до сегодняшнего дня). Они обычно выводились из соотно-

шения между мужчиной и женщиной, описанного в книге Бы-

тия".

Разделение на "мужское" и "женское", кроме разделения тру-

да, проникло во многие другие области быта и сознания. Элемен-

ты дуальных оппозиций "главное - второстепенное", "правое -

левое", "добродетель - грех", "здоровье - болезнь" и т.д. имеют

в средневековой Европе четкую и обоснованную привязку к опре-

деленному полу. Эти представления являлись более илд менее об-

щепринятыми и усваивались как мужчинами, так и женщинами

в процессе воспитания.

Как утверждает Арнольд, "органическая асимметрия половых

сфер оказывается результатом воспитания" (с. 287). Наряду с

^по^стивленнями о поли'! пческом, религиозном, сословном по-

рядке. понятия о "женском" п "мужском" являлись чистью (р^д-

HfWKOBoro сознания, важнеишал категория которого - "oi'ilo".

Kai: такойы^ они обосновываются не голько естествол. человека,

но ii т^м. что угодны Богу.

Чав^ршается соорник выступлением Райнхарда Шнайдера

"Среднесйковые менгальности как исследовательская, проблема",

в котором oil резюмирует итоги конференции.

Первый вывод Шнайдера состоит в том, что исследование

средневековых ментальностей необходимо в той ж.е мере, как и

прояснение самого понятия менталитета.

Очень важной методологической проблемой Шнайдер считает

10, что исследователь, излагая результаты своего аналлза, непро-

извольно использует "собственный материал", то есть, стремясь

описать чужой менталитет, на самом деле описывает :-вой собс.т

венный пли близкий к своему, ибо принципиально F'e способен

помыслить нечто другое. Эту опасность устранить вовсе нельзя,

но можно свести к мипимуму, соблюдая пои формулгроцке ("нер-

бал1Ы;Щ11И") результатов исследования ментальностеН болы.пую

осторожность.

В качестве одной из наиболее заслуживающих сбсуждепия

проблем автор называет проблему "возможной величины поля не.

следования": следует ли изучать только отдельные м>лые груп-

пы. к чему принуждает требование гомогенности исследуемого

объекта или нужно найти другие критерии и перейти к большим

группам? И вообще: только ли на группах могут исследоваться

ментальности? Или, может быть, они могут изучаться п на от-

дельных личностях? Речь не идет о менталитете отдельного чело-

века, а о попытке на примере одного узнать что-то о многих.

В отношении тезиса Грауса, что "менталитет не уожет быть

"высказан", а может быть только "тестирован извне", Шнайдер

замечает, что никем не дг.н ответ на вопрос, как следует его тес-

тировать. Сам он предлагает считать "тестом" 11аС.людение за по-

ветеппем человека, ибо в поцелении проявляется и менталитет.

Один из наиболее интересных вопросов, оатронутых Шнайде

ром, к<1са>тся истоков ментальностей: как очи формируются и

как усваичаются челг.чеком? В некоторых докладах ни копферен-

II.H'TI oi.T.'in предложены отг.еты. Так, Ламу.ерс считая г. что они

оо условливаются "кor;c

.

птvиpующим устройством" группы, ,".о.

i-

говременными условиями ее жизни, "е историей. Мпчке и Лр^

нольд говоря'] о воспитании и обрайозаьип как "тра-лсляторах"

мент. iAir.eTa. сч^бппкппих его новым членам групп {:>:' метим, од-

нако. чго существующие в социологии теории трансляции п со-

хранения групповой ментальности историки, судя по ?i.i11'j4i.'i:'.M

данной конференции, не используют).

Итак, что касается определения (или, скорее, описания) "<ч)

мина "менталитет" и содержания этого понятия, можно коист.г

тировать значительную близость в подходах к нему всгх авторов.

уделявших этому вопросу внимание в своих выступ, <'пнях. Они

пользуются теми определениями менталитета, Ko'r('pi,ie б}.[ л и

предложены Гордом Тетленбахом и Франтитпком Грауссм.

Однако преоолг.дающей тенденцией является либо деклариро-

ванное, либо молчаливо избегание всего, что связано с :>;им по-

нятием: выступающие ограничиваются исключительно отними и

достаточно тривиальными теоретическими и методологическими

положениями. Практическое ж.'; применение последш х лиоо от-

сутствует, либо сильно р. <сходится с теорией.

В обласчи методики ис.следо.ча.иин немецкие l;

тopil

ки :

lpo.^ll-;-

ляют п большинстве своем традпционалистские HIIIIMI..!,IHHOCT.I:

они изучают в первую очередь нарративные источникт , изилекая

н:! них информацию о событиях, на основании когорой дел-, ют

выводы о тех или иных характеристиках описываемь к <]< рсона-

жей, в частности, об их менталитете. Менее употребич елеи, х'ля

также неоднократно встречается в сборнике, другой мпод: иссле

дование текста (независимо от жанра) с целью пол\'"ен1]я инфо'...-

мации о его авторе историографе, теолол' или H)piic"i-'. I-]<'C^IOT

ря на провозг.ташенный 1'раусом принцип пооч: II;H:) к-пня ".'"'"

1'.{ешнюю стч-.рону чекста, vpai^TiinecKoe осушествлегие .iTOi'c' cc.iii

и можно ^-чидечь Б какой -либо из стач-^й, 'и. лиин. и ca''o'] чрч:.и:

чивной и градициолиоп фоиме.

Специальных меч-одических приемов для изучения менч^ль.чо

0411 на конференции Т^онсч-лнцского К1)\жк-.'. иродемоя.-грпроваин

не было.

Складываеч'ся впе^гачление, что чракч^ически зсе 11рсолемь1. ко-

торые ставились на конференции, были решен),> без обращения к

концепции менч'алитета, и лишь "па обязанносчи" это ион.тгие

было введено в тексч'ы. Очевиден ризрыв между ч'ои в}.[сок(Ч1

оценкий, которую даюч- некоторые ученые концепции меи-галич-е-

ч'а, и те','; уровнем ее практического применения, коч^рый они

демонстрируют.

' Mciilaln.llcil nn Mllk-l.iiicr: iri'AlliHlls^h' iind lllliailli^lic l'iiihLii^. 11[^

L'. vo".

l-'.Ciraii^. .'^ч^]г:lllll^L

n. 14S7. Роферач' K^.E.ApliayTciHoil см. n i'i'i. Ку.чь-гуи:) ii

o^')l;l,^'(

ч

Hll i! ('{n';ui!ic [<'Kil и ,

^a])у(")c

/[\Пi>.-

,' пгг.чедониниях. Bllll!-

i. M., 1990.

-' Слова "конституция", "конституционный" являются, ножа.пуН, ни

c.iiilUKOM адекватными переводами немецкого "Verfassung", которое так-

же означает "устройство", "строение", "уклад". Однако 6oJee удачного

прилагательного нам найти не удалось, поэтому здесь и ниже мы ис-

пользуем слово "конституция'.

' На наш взгляд, в самом стремлении "упорядочить' мир и ониепть

его иерархическую гармонию в отношении к труду, военным и религиоз-

ным обязанностям, можно было бы усмотреть проявление именно особо-

го менталитета мыслителей Античности (схема встречается еще у Плато-

на) и Средневековья. Предметом изучения для историка ментальностеН

в данном контексте могло бы стать "сословное мышление" или "упоря-

дочивающее сознание", в целом в корне отличающееся от сэвременного

предоставления об обществе. Заметим еще. что это явление отмечается не

только в Европе. В мусульманских странах также существовало деление

населения на четыре сословия: людей меча. людей пера, торговцев и ре-

месленников. земледельцев (см., напр., Османская империя и страны

Центральной и Юго-Восточной Европы в XV-XIV вв. М. 198-1, с. 27).

- См. статью Ti'llt'liluicli (i. "Mentalil.il" // Cicscliiclllc. WiitsL'liall. (lcsclIsL'lKill.

Bcillii. 1474. S. IS u.a.

' (Собственно, в ней содержатся два разноречивых описан 1я акта тво-

рения, что давало аргументы сторонам, спорившим о природе и месте

женщины в мире.

" Любопытно, что те же нормы поведения, что были приняты для

женщин в католических семьях ("сидеть дома, заниматься прядением.

шитьем или готовкой и нс допускать праздности, быть тер юливыми и

скромными") Арнольд находит и и завещании одного майнцгкого равни-

на XIV в.

КА.Левин.сон