11. Культурная исторИя жеста. Сборник статей под редакцией

Я. РЕ>МЕРА И Г. РУДЕНБУ>РГА.

A CULTURAL HISTORY OF GESTURE. ED. BY J.BREMMER AND

H.ROOUENBURG. lTHACA (N.Y.), 1992. XIV, 268 P.

БИБЛ.: P.253-260

Коллоквиум по истории жеста, проведенный в Утрехте осенью

]989 г. с участием искусствоведов, филологов, антропологов, эт-

нологов и историков, явился следствием усиливающегося внима-

ния специалистов к изучению стилей поведения в исторической

ретроспективе, открывающему путь к пониманию культурного

кода и эмоциональной жизни той или иной эпохи. Реферируе-

мый сборник - результат работы коллоквиума.

Сложность изучаемого феномена определила дово.-ьно широ-

кую его трактовку. Одни исследователи рассматривают внешнее,

визуальное выражение эмоционального состояния, другие анали-

зируют сознательно зафиксированный в жесте знак., тэетьи стре-

мятся к цельной характеристике манеры поведения. С точки зре-

ния автора введения к сборнику, известного оксфордского исто-

рика Кейта Томаса, именно последний подход является наиболее

оправданным.

Томас отмечает, что для современного подхода к изучению

жеста характерны принципиальный отказ от тезиса о его вневре-

менной универсальности и признание жеста продуктом социаль-

ных и культурных условий. Будучи неотъемлемым элементом со-

циальных гзаимоотношений прошлого, он является своеобраз-

ным ключом, открывающим путь к познанию важнейших ценно-

стей и умонастроений, лежащих в глубинах сознания общества, к

познанию его менталитета.

Историку важно не только услышать язык людей прошлого,

но и "увидеть" их во время разговора. Это приоткроет ему театр

торжественного церковного или светского действа, а гакжс, что

особенно важно, даст понимание невербального языка повседнев-

ного общения. Этот язык не менее значим для проникновения в

конкретный исторический период, чем язык слова.

Жест является показателем и средством социальной дифферен-

циации общества. Подобно другим способам коммуникации, он

может объединять и разъединять. Высшие и амбициозные груп-

пы общества используют жесты для заявления о своей дистанци-

рованности от низших слоев. Те, в свою очередь, нередко выра-

жают жестами презрение к показному гонору господствующей

элиты.

Жест выражает деление общества не только по социальному,

но и по половому признаку. Женщине всегда предписывалось

вести себя иначе, чем мужчине. Так, в соответствии ( эстетикой

и этикой Ренессанса, женщины должны были скромно опускать

глаза, ходить маленькими шажками, есть небольшими порциями

и сморкаться в миниатюрный платочек. Любой жест, разрушаю-

щий принятый образ женственности, считался недопустимым. А

в сельских местностях Андалузии мужское превосходство поддер-

живается и выражается активной нападающей жестикуляцией,

которую автор вводной статьи называет "хореографией мужской

дееспособности".

Однако, подчеркивает Томас, не следует объяснять различие в

манерах "естественной" разницей между мужчинами и женщина-

ми или, скажем, между южанами и северянами. Хотя кители Се-

верной Европы уверены, что темпераментная жестикуляция

итальянцев объясняется климатом их родины, на самом деле

причины надо искать в религиозной и культурной сфере. Ведь

древним римлянам, напоминает Томас, ссылаясь на одну из ста-

тей сборника, бурная жестикуляция вовсе не была свойственна, а

экспрессию они считали характерной чертой поведения рабов - в

отличие от свободных граждан.

Но за долгой историей регламентации манер, продэлжает он,

стоит не только откровенное желание подчеркнуть разницу соци-

альных статусов или религиозные различия. Здесь несомненно

также присутствие этического компонента. Жесткое oi ношение к

тем, кто путает языки жестов, связано с представлением о соот-

ветствии внешних особенностей поведения и внутренней жизни

души. В неподобающем жесте видели грубую неспособность

управлять собственными движениями и презрительно определяли

его как "жестикулирование". Напротив, способность контролиро-

вать свои движения с течением времени все больше осознавалась

как проявление внутренней гармонии, свидетельство господства

ума над телом.

В этом пункте поиски авторов сборника соприкасаются с кон-

цепцией процесса цивилизации, предложенной Норбе^том Элиа-

сом. Большинство из них, отмечает Томас, разделяет взгляд

Элиаса на период раннего Нового времени как ключевой в сфор-

мировании поведения современного цивилизованного человека,

привыкшего держать в узде свои сфизические и эмоциональные

порывы. Однако, если с точки зрения Элиаса подобные идеи ха-

рактерны только для Нового времени, то в ходе исторических ис-

следований выясняется, что подобные тенденции можно обнару-

жить и в другие периоды. Ян Бреммер, например, доказывает,

что о необходимости регламентировать телодвижения человека

размышляли еще в Афинах IV' в.

В то же время, тенденцию к эмоциональной сдержанности

вряд ли можно считать окончательно победившей и в наше вре-

мя. Как замечает Биллем Фрихоф в статье "Поцелуй сакральный

и мирской", после многих веков преследования поцелуй, как

приветствие при случайной встрече, возвращается в быт Северной

Европы. Культ дружеского и неформального общения свидетель-

ствует, возможно, о том, что мы вступаем в новую, Сюлее демо-

кратическую эру жеста. Наш современный опыт, заключает То-

мас свое введение к сборнику, подтверждает выводы историков:

за самыми, казалось бы, незначительными различиями в манере

поведения можно увидеть глубинные сдвиги социальных отноше-

ний.

Публикуемые в сборнике статьи трактуют историю жеста на

материале европейского региона со времен древней Греции и кон-

чая современностью. Представляем читателю три из них, касаю-

щиеся Средневековья и раннего Нового времени.

Статья известного французского историка Жана-Клода Шмит-

та "Смысл жестов на Западе: 111-Х111 вв.", по его собственным

словам, является весьма кратким резюме его одноименной книги

(Schmitt J.-C. La raison des gestes dans l'Occident incdicval. P.,

1990).

Шмитт считает резонным распространенное определение сред-

невековой культуры как культуры жеста. Оно может быть обос-

новано как особой значимостью жеста в реальной жизни того

времени, так и интересом средневековых мыслителей к его при-

роде. Шмитт останавливается на обеих сторонах вопроса.

Нередко, пишет он, огромное значение жестов в жизни сред-

невековых людей объясняют недостаточным распространением

грамотности. Такое мнение высказывал, в частности, Марк Блок.

Действительно, считает Шмитт, вплоть до XIII в., когда быстрое

развитие городов и торговли привело к широкому распростране-

нию грамотности, жест часто выполнял те "юридические" функ-

ции, которые в позднейшее время взял на себя документ. Очень

немногие умели писать, и поэтому принятие на себя каких-либо

обязательств осуществлялось с помощью ритуальных жестов,

слов, (формул и сакральных предметов (рака, гостия, меч и т.п.).

Жестами и клятвами закреплялись социальные отношения; с по-

мощью жестов совершались политические и религиозные власт-

ные действия: жестом вассал заверял сеньора в преданности, а

епископ рукополагал посвящаемого в сан.

.Однако, по убеждению Шмитта, жесты не были длл средневе-

ковых людей только техническим средством коммуникации, при-

менявшимся в силу отсутствия других, более совершенных. Соот-

ношение между письмом и жестом не было столь простым. Зна-

чимость жеста определялась не столько малым количеством гра-

мотных, сколько иным строем всей жизни, в том числ^ духовной,

религиозной, иным состоянием души и ума человека того време-

ни. В этой жизни письменность играла роль не менее .значимую,

чем в современной, но тоже иную: процесс писания воспринимал-

ся как своего рода ритуал, священнодействие; в пределе речь шла

о Священном Писании.

Человек, пишет Шмитт, понимался тогда как соединение

бренного тела и связанной с горним миром души. соединение ви-

димой оболочки и невидимой сути. Жест, соответствен-io, воспри-

нимался как телесное выражение тайных движений души. Отсю-

да его глубоко символический характер. Средневековый человек

никогда не находился наедине с самим собой. Даже отшельник в

пустыни или монах в своей келье действовали как бы з присутст-

вии неусыпного ока Божьего. Присутствовавшая в Ж1 зни людей

"невидимая суть" создавала постоянный фон социальных отноше-

ний. Человеческие связи были неотделимы от общения с Богом.

Люди "вкладывали в жесты всю силу своей веры (в ей средневе-

ковом двойном значении - мирской верности и релит иозной ве-

ры), все символические ценности, присущие их социальной стра-

те, и все надежды, связанные с их собственной судьбой - до са-

мой смерти и даже после нее" (с.61).

Поэтому Шмитт считает бессмысленным формальное описа-

ние, каталогизацию жестов, создание словаря жестов. Изучение

жестов самих по себе не позволяет нам проникнуть в "трои чуж-

дой нам жизни. Больше того, не зная средневекового сбраза мыс-

ли, мы часто не можем понять не только глубинного, но и чисто

житейского смысла самих жестов. Внешние формы поведения, в

которых подчас надеются обрести ключ к внутренней жизни, не

прочитыватся адекватно без знания этой последней.

Так что главным, согласно Шмитту, оказывается проникнове-

ние в "толщу пристрастий и предубеждений", разделяющую со-

временного историка и человека Средневековья. Поэтому столь

значительное внимание он уделяет в статье (и, соотиетственно,

книге) средневековым теориям жеста.

Поскольку жест был столь значим в жизни общества, раз-

мышления о его природе были одновременно и размышлением об

индивидуальности, о душе и теле, о человеческом и божествен-

ном, о взаимоотношениях людей. Наблюдения над жестом стали

"лабораторией новых форм рациональности, развивавшейся на

протяжении Средних веков" (с.65). Особенно это относится, с

точки зрения автора, к трем переломным эпохам - поздней Ан-

тичности, Каролингского Возрождения и складывания городской

цивилизации в Х11-Х111 вв.

О первом из названных периодов Шмитт говорит как о време-

ни усвоения языческих представлений о жестах и вместе с тем

времени важных инноваций. Средние века унаследовали от Ан-

тичности немало жестов (связанные с судебной процедурой,

жесты ритора, жесты молящегося). Слова gestus, gesticulatio,

motus пришли из Античности со своим интеллектуальным, мо-

ральным и научным контекстом: этикой социального поведения,

искусством риторики, медицинскими рассуждениями с теле и его

движениях, идеей гармонии, которая должна управлять движе-

ниями тела так же, как и всем универсумом. Ко всему этому хри-

стианство присоединило модели поведения, почерпнутые из Биб-

лии. Ключевую роль в становлении христианского понимания

жестов Шмитт отводит Августину, который определил их как

конвенциональные акты, устанавливающие связь между челове-

ком и сферой сверхъестественного. Развитие нового института

монашества принесло множество аскетических и покаянных жес-

тов и новых форм коллективной молитвы и литургии.

Каролингское Возрождение частично оживило традиции Ан-

тичности, вписывая их в христианскую этику. Жестокость мо-

ральных санкций против бурной "жестикуляции" была смягчена,

утверждалась мысль, что последняя может быть вдохновлена не

только дьяволом, но и Богом (иллюстрацией чему служила свя-

щенная пляска Давида).

Х11-Х111 вв. принесли принципиальные изменения. В результа-

те нараставшего расслоения общества усилилась необходимость

для каждой социальной группы отделить себя от других. С этим

связано развитие "литературы хороших манер", различных сво-

дов специфических правил для молодых рыцарей, женщин, детей

и т.д. Шмитт отмечает также возраставший интерес теологов к

разработке всевозможных поз молящегося, к вопросу о символи-

ческой действенности жестов.

Появление педагогики жестов сопровождалось написанием

многочисленных трактатов. Лучший пример из этой области, по

мнению Шмитта, сочинение Гуго из Сен-Виктора, представляю-

щее собой наиболее разработанную теорию жестов за все Средне-

вековье. Теория Гуго была частью более широкого этического,

политического и эстетического учения, созданного мьслителямп

Парижской школы.

В целом, резюмирует Шмитт, развитие взглядов на жесты в

рассматриваемое тысячелетие, как и эволюция их реального зна-

чения в повседневной жизни, не были прямолинейными. С одной

стороны, усиление контроля над телом в сфере повседневности,

суровое морализаторство снижали роль жеста в общей системе

коммуникации. С другой, нараставшая дифференциация общест-

ва и усложнение социальных отношений повышали его значи-

мость, а развитие изобразительных и пластических искусств, ли-

тературы, возрождение практики публичных речей, вдохновляе-

мые позднесредневековым мистицизмом попытки теологов дать

объяснение религиозным обрядам ставили проблем;/ жеста в

центр идеологических дебатов.

Перу известного французского ученого Робера Мюшембле

принадлежит статья "Правила жестов: социальная история чувст-

вительности при Старом порядке во Франции". По его мнению, в

течение XVI-XVIII вв. в Европе нарастала "культурная биполяри-

зация". проявлявшаяся не в последнюю очередь в сфэре быта и

жеста. Различия между культурой низов и культурой господ-

ствующих социальных групп начали углубляться еще в Средние

века. Присутствовавшая в жизни крестьян символика и обряд-

ность сохраняла для них глубокий смысл, который однако все

менее был понятен представителям элиты.

Важно помнить, пишет Мюшембле, что, поскольку простолю-

дины были неграмотны, историк, воскрешая их менталитет и

жесты, вынужден обращаться к документам, вышедшим из при-

вилегированной среды. Поэтому с особой осторожностью необхо-

димо развести в них изображение реальности и те предубежде-

ния, которыми данные источники буквально пропи"аны. Кор-

ректное исследование, по мнению автора, позволяет выявить две

совершенно различные и в то же время тесно связанные социаль-

ные сферы, народную культуру и культуру элитарную. *

Воспроизводя народную культуру и ее проявления в жестах,

автор анализирует описания традиционных, почти ритуальных

зимних вечеров, на которые собирались вместе несколько деву-

шек, чтобы шить или прясть. Эта особая микрообщность обеспе-

чивала контакт в замкнутом пространстве различных позрастов и

полов: стабильный мир взрослых был представлен хозяином того

помещения, где молодежь коротала зимние вечера, женская сти-

хия вела с мужским началом в лице юношей вечную игру надзо-

ра (старухи) и обаяния (девушки). Каждый участник действа

имел свою роль, выражавшуюся языком жестов. Поведение моло-

дых людей во время ухаживания было строго кодифицировано и

включало два основных пласта - движения и манеры, поддержи-

ваемые групповой этикой, и безобидные вольности, допустимые,

однако, только в ситуациях таких вечеринок. Автор, ьслед за эт-

нографами и фольклористами, замечает, что такое явление, как

ухаживание, часто вообще не нуждается в словах. В ритуализи-

рованном мире жест был тем знаком, который читали все. Чтобы

отказать в руке дочери, достаточно было подарить неудачливому

претенденту яйцо, не предлагать ему стула или просто помешать

огонь в очаге. Однако, для историка расшифровка внутреннего

смысла этой визуальной цепочки - задача не из легких.

Реакция привилегированного меньшинства на крестьянскую

культуру жеста и стиля поведения определялась двумя момента-

ми: 1) постепенным изменением критериев вкуса и хорошего то-

на в светском обществе в сторону сковывающего мора." изаторства

контрреформации, поддерживаемого светской властью и церко-

вью; 2) резким осуждением эмоциональности и импульсивности

поведения в крестьянском мире, а также "суеверий", ритуалов,

уходящих корнями в язычество. Автор анализирует документы,

зафиксировавшие различные штрафы, которые взимались за 'ган-

цы на улице, "непотребное" поведение в церкви и на кладбище и

т.п., а также сочинения, принадлежавшие перу настоятелей мо-

настырей и приходским священникам и направленные против

так называемых суеверий.

Эти источники воссоздают целый театр жестов и позволяют

приблизиться к порождающим их кодам. Так, в доме, где жила

невеста на выданье, опасно было выронить полено из очага (пред-

знаменование, кроющееся в этом действии, связывало зь с тради-

ционным поведением отца, отказывающего мужчине, который

просит руки его дочери).

Элитарная культура отказывалась признать народные верова-

гия, танцы традиции ухаживания, свадеб, молодежных празд-

неств и т.д. Крестьянство, пассивно сопротивляясь социальному

гонору высшей страты, охраняло свое собственное миросозерца-

ние и консервировало принятые манеры поведения. Для аристо-

кратической среды, напротив, характерны постоянные метамор-

фозы стиля поведения, жестов, движений, отражающих вежли-

вость и учтивость в XVI в., родовую гордость в XVII г.. или лич-

ностную честь в XVIII в. Уже с середины XVI в. дети р:з наиболее

известных фамилий, а позднее и учащиеся коллежей получали

уроки хорошего тона, что все более отдаляло их от сельского на-

селения и низших городских слоев.

Углубление культурной биполяризации породило неожидан-

ный социально-психологический эффект. Светское осмеяние при-

сущих крестьянам манер и обычаев, а также грозные инвективы

церковников, почти не повлияв на самих сельских жителей, на-

ложили заметную печать на формирование повседневной культу-

ры среднего слоя. Бюргеры всячески стремились диета нцировать-

ся от стиля жизни своих отцов. Слепое подражание манерам ари-

стократов и готовность высмеять низшего по статусу породило

феномен "мещанства" - не в прямом, а в переносном смысле сло-

ва.

Умонастроения поднимающихся городских слоев выразились,

в частности, в моде на жанровую сатиру. Картины Пгтерп Брей-

геля Старшего и его подражателей могут служить визуальной ме-

тафорой социальной этики бюргеров Нидерландов и южной Гер-

мании. Ярким документом эпохи является гравюре Брейгеля

"Коробейник, ограбленный обезьянами". На опушке леса заснул

утомленный разносчик товаров. Суетливые маленьких людишки

в облике обезьян растаскивают из его мешка предметы, символи-

зирующие городскую жизнь: перчатки, зеркало, очки. В их дви-

жениях легко угадываются манеры сельских жителей. Подобные

изображенния, видимо, позволяли покупателю-бюргеру рассме-

яться и утвердиться в сознании своего превосходства н.чд предста-

вителями почти животного крестьянского мира.

В статье "Жест, ритуал и социальный порядок в Польше XVI-

XVII вв." Мария Богуцка констатирует усложнение, ритуализа-

цию и рост значимости жеста в поведенческой культуре польской

шляхты на протяжении рассматриваемого периода. Ai.'rop связы-

вает это с потребностью дворянства заявить о своем социальном

статусе в условиях потери экономического и политического могу-

щества и установления господства магнатов. Исполнен -юе степен-

ности и благородства поведение защищало дворянство от размы-

вания и проникновения в его среду представителей низших со-

словий, укрепляло самоуважение и престиж этой социальной

группы часто более эффективно, чем юридические нормы. Рос-

кошь, блеск и респектабельность неизбежно должны были при-

сутствовать не только в одежде или убранстве помещений, но

также и в манерах шляхты. Ритуализированные жесты воспроиз-

водились почти с сакрализованной последовательностью.

Исследование автор строит на основе дневников, воспомина-

ний, художественных произведений самих представителей благо-

родных кругов, свидетельств иностранцев, инструкций, адресо-

ванных польским дипломатам, фамильных архивов крупных дво-

рянских родов, включающих, в частности, ритуализированную

переписку.

Достойная и благородная манера поведения отражала не толь-

ко гордое осознание своей принадлежности к привилегированно-

му сословию, но и иерархию в среде дворянства. Каждый дворя-

нин должен был знать, как поклониться, сделать реверанс, усту-

пить место во время застолья, пропустить в дверь, проявить поч-

тение к старшему по возрасту и положению во время торжествен-

ной процессии. К XVI в. приветствия и прощания в благородной

среде превратились в сложнейшую церемонию. Особое ,чн.".чение

придавалось роли головного убора. При встрече с вышестоящей

персоной необходимо было снять шляпу да так низко поклонить-

ся. чтобы подмести ее полями пол. Даже письмо от знатного ли-

ца, а также послания, где упоминалось имя короля или папы

Римского, следовало читать с обнаженной головой. Не послед-

нюю роль в жизни польского дворянства играли пра.чднестра и

банкеты, обставленные собственными ритуалами. Порядок разме-

щения приглашенных во время застолья, соответствующий их

возрасту и социальному положению, имел принципис льное зна-

чение. Недовольный местом или соседом немедленно покидал по-

мещение или в знак протеста разрезал ножом скатерть

К концу XVI в. исполненное достоинства и гордости поведение

дворянина начинает видоизменяться. Экспрессивная и театрали-

зованная барочная культура содействовала его раскрепощению и

обусловила вариативность его стилистики. С одной стороны, с

ростом зависимости польского дворянства от магнатов жесты, вы-

ражающие лесть и подобострастие, становятся все белее откро-

венными. Зависимый дворянин падал ниц перед своим патроном

- обычай, неслыханный в XVI в. С другой стороны, все большее

значение приобретал, например, публичный поцелуй, недопусти-

мый раньше как свидетельство дурного вкуса и проягление пле-

бейских привычек, распространенных на востоке страны.

Дневники иностранцев свидетельствуют, что в XVI] в. поляки

были очень эмоциональны и не считали нужным скрывать свои

"/вства. Считалось, что даже взрослому мужчине пристало лить

слезы, бурно выражая свое горе или радость. Даже ес^и человек

и не ощущал столь сильной внутренней боли, обычай требовал

рыданий.

Постепенная политическая дезинтеграция стимулировали

стремление тем ярче продемонстрировать власть короля, могуще-

ство Речи Посполитой. Все более внушительными становятся тор-

жественные церемонии открытия и закрытия сейма. Они сопро-

вождались теперь процессиями депутатов, направляющихся к ко-

ролю, чтобы приложиться к его руке. Факт неучастия в подобной

церемонии влекза собой изгнание из символической общности

польской знати. Во время парламентской сессии депутаты не сни-

мали ни головных уборов, ни оружия. Росла и экспрессивность

жестов депутатов: без этого их выступления были просто непо-

нятными при постоянном шуме, царящем в зале заседаний.

Чрезвычайную важность приобрел жест в дипломатической

сфере. От него могла зависеть судьба короля и целой нации. В

1601 г. были изданы специальные рекомендации и инструкции

для польских дипломатов. Интересно наставление короля от

30 мая 1667 г. польским посланникам в Москве, которое предпи-

сывало вести себя в соответствии со старой традицией: и не сни-

мать шляп, а также при поклоне не ударять лбом об пзл, как это

принято в России. Длительные переговоры в Москве завершились

лишь тогда, когда польским дипломатам было позволено войти с

покрытыми головами в залу, где находился русский царь. Впо-

следствии им все же пришлось обнажить головы, что восприни-

малось как унижение достоинства и польского короля, и Речи

Посполитой.

Особая значимость и экспрессия жеста во время службы в

польской католической церкви была связана со стремлением ог-

радить ее от влияния иных конфессий. Праздник Тела Христова,

Рождественская и Страстная недели сопровождались покаянием

распростертых на земле людей, демонстрацией оружия в знак го-

товности защищать праведную веру от Османской Турции, много-

часовым стоянием верующих в позе распятого Христа или при-

сутствием на мессе в полной боевой амуниции.

Усваивались ли ритуальные жесты, возникшие в среде дворян-

ства, представителями других социальных групп? Или последние

шли ли по пути развития своего собственного языка телодвиже-

ний? Автор отмечает, что респектабельная культура благородного

шляхетства привлекала богатых бюргеров, которые стремились

уменьшить социальный зазор между своим сословием и элитой.

Дворяне, естественно, пытались воспрепятствовать подобному

вторжению в их избранное сообщество и делали это путем срыва-

ния масок с "обманщиков", выдающих себя не за то, тем они яв-

ляются на самом деле. Однако, повысить свой социальный ста-

тус, усвоив благородные манеры, могли надеяться только бюрге-

ры и богатые крестьяне, в то время как представители низших

социальных групп такой надежды были лишены. В результате

они отказались от подражания и создали свой собственный суве-

ренный мир жестов.

Е.Н.Мараси нова, Д.Э.Бромбсрг

128

12. М.Э. ВИТМЕР-БУТШ. СОН И СНОВИДЕНИЯ В СРЕДНИЕ века>

М.Е. WITTMER-BUTSCH. ZUR BEDEUTUNG VON SCHI^AF IJNI)

TRAUM IM MITTELALTER// MEDIUM AEVVM QUOTIDIA-

NUM. SONDERBAND 19. KREMS, 1990. 400 S.

Монографию швейцарской исследовательницы М.Э.Витмер-

Бутш можно считать, пожалуй, первым в историографии опытом

воссоздания картины восприятия феноменов сна и сновидений,

интерпретации их причин и того .значения, которое им придава-

лось в разных слоях общества в эпоху христианского Средневеко-

вья (500-1500 гг.).

Тема сна и сновидений традиционно разрабатывается психоло-

гами. Психоанализом З.Фрейда был дан первый импульс к изуче-

нию сна и сновидений как самостоятельного историке-культурно-

го феномена. Одним из наиболее ранних исследований в этом на-

правлении была книга П.Сентива (1930 г.), содержавшая крити-

ческий разбор снов, описанных в "Золотой легенде" Якоба Вора-

гинского. Используя методы психоанализа, П.Сентив сделал ряд

интересных предположений о происхождении некоторых мотивов

средневековой агиографии^.

С конца 40-х гг. начинают выходить работы о видениях и снах

средневековых людей, и такого рода исследований, несомненно,

больше, чем работ просто о снах. Это не удивительно: само Сред-

невековье не различало сон религиозного содержания и "виде-

ние": амбивалентный термин "visio" переводится словами и

"сон", II "видение". Сегодня литература о видениях и снах в

Средние века, о значении этих феноменов в религиозной и поли-

тической жизни того времени весьма обширна^. Характерно, од-

нако, что при всем ее многообразии, отражающем литературовед-

ческие, медицинские, теологические аспекты и аспект истории

ментальностей, все еще отсутствует целостное представление о

снах и сновидениях как существенном компоненте повседневной

жизни средневекового общества (исключением следует считать

эссе Ж.Ле Гоффа о месте и роли сновидений в культуре и массо-

вой психологии Средневековья^).

Витмер-Бутш поставила своей задачей всестороннее рассмотре-

ние связанной со сном проблематики. Постановке проблемы, об-

зору историографии и источников посвящена первая глава рефе-

рируемой работы. Сон, как и болезнь, голод, смерть, относится к

антропологическим константам, люди спали во все времена, но

их поведение, связанное со сном, обязательно несет но себе отпе-

чаток эпохи и позволяет нам заглянуть в их духовный мир, по-

стигнуть то, в чем они сами вряд ли отдавали себе отчет, ^)то

главная задача Витмер-Бутш. Несмотря на фрагментарность дан-

ных, содержащихся в источниках (автобиографические сниде-

тельства, агиография, медицинские и медико-теологические сочи-

нения и т.п.), ей удалось сложить их в своеобразную картилу-мо-

заику, дающую представление о стереотипах, связанного со сном

поведения, о средневековых теориях, объясняющих природу сна

и сновидений, о том, как эти теории соотносились с повседневной

жизнью различных слоев общества и как реалии этой повседнев-

ной жизни, в свою очередь, отражались в сновидениях

Исследовательница ставит и ряд методологических проблем,

связанных с необходимостью проработки информации, как бы ле-

жащей на поверхности в детальных описаниях снов в житиях,

биографиях, хрониках, но нуждающейся тем не менег и дешиф-

ровке. Знакомство с современными теориями сна и сновидений

помогает Витмер-Бутш расшифровывать сообщения источников.

Однако, она постоянно задается вопросом, насколько современ-

ные объясняющие модели применимы к средневековою у материа-

лу; что общего между снами средневекового человека и нашего

современника; возможно ли в продуктах ночных фантазий людей

столь отдаленной эпохи выделить те же структурные особенно-

сти, которые наблюдают современные психологи,прежде всего пе-

реработку дневного опыта в ночных переживаниях.

В главе 2-й "Сон в повседневной жизни" Витмер-Бхтти. на ма-

териалах биографий, писем, медицинских рекомендаций, мона-

стырских уставов, привлекая также данные археологии и иконо-

графии, проводит нечто вроде социологического исследования

поведения, связанного со сном.

Такая глубоко частная и к тому же казавшаяся современни-

кам "само собою разумеющейся" сфера жизни, как организация

сна, освещена источниками весьма слабо: где, как, на ICM, с кем,

как долго спали? Автор показывает, что до Х11-Х1П вв. даже в

городах жилища были очень просты, люди спали в одном поме-

щении (а в деревне и до XVI в. в домах редко бывало больше,

чем одно-два помещения). В холодное время года даж'? в относи-

тельно состоятельных семьях люди спали все вместе в эдной ком-

нате, обогреваемой жаровней или открытым огнем (каменные пе-

чи появляются с XIII в.), а потому кровати, если они взобще име-

лись, были рассчитаны на то, чтобы в них помещались и родите-

ли, и дети, и их незамужние тетушки. Колыбели для младенцев

вошли в обиход знати еще в эпоху Меровингов, однако в низших

слоях общества они приживались крайне плохо вплочь до 11озд-

него Средневековья, и взрослые предпочитали брать миленьких

детей в свою постель.

Иногда постель делили между собой и совершение посторон-

ние люди - паломники, бедные путешественники, рассчитывав-

шие на дешевый ночлег в гостиницах и на постоялых дворах. К

XIV в. относятся жалобы на жадных хозяев постоялых дворов в

Риме: пользуясь наплывом паломников, они умудрялись класть в

одну постель не по два-три человека, как было принято, а по

пять-шесть. В подобных условиях находились также старики и

больные в госпиталях и приютах.

В монастырях эта сфера жизни до мелочей регламентирова-

лась монастырскими уставами. Братия должна была спать в од-

ном помещении; если народу было слишком много, занимали не-

сколько спален. Кельи на одного появляются впервые у итальян-

ских эремитов в XI в., в других орденах - позже, с XI [1 в. Во из-

бежание однополовых контактов, которые могло порождать мона-

стырское одиночество, в дормиториях не гасили светильников на

ночь, монахи, в отличие от мирян, спали в одежде.

Спальные аксессуары не отличались разнообразием. В деревне

простые люди долгое время спали на соломе на полу. Среди знати

с Раннего Средневековья в обиход вошли простые деревянные

кровати в форме ящика (форма эта просуществовала едва ли не

до XIII и.). Матрасы для этих кроватей набивали соломой, трост-

ником, листьями или мхом, перины были редкостью. На матрас

стелили льняное покрывало, меховое или матерчатое одеяло, бы-

ли и небольшие подушки. В городах c^XJI в. в простых семьях

спали на высоком деревянном лож.е, у тех, кто побогаче, оно бы-

ло более роскошным, с кожаными ремнями вместо современных

пружин. От остального помещения кровать отделялась матерча-

тым занавесом, а с XIV в. добавляется и деревянный навес-кры-

ша. Балдахин на резных деревянных столбах входит в моду у

итальянской знати в конце Х\^ столетия.

Чередование сна и бодрствования определялось долготой све-

тового дня. С наступлением темноты все укладывались спать.

Только в исключительных случаях да в праздники отход ко сну

откладывался, и люди пользовались искусственным освещением.

В холодное время года, когда темное время суток продолжите.Ч!,

нее, люди спали, вероятно, дольше.

В монастырях режим сна был довольно суров; негативное от-

ношение к сну было заложено Библией, являлось одной из со-

ставляющих аскетического образа жизни и должно было способ.

ствовать осмыслению грехов и покаянию. Для монахов сон был

лишь необходимой данью природе: он возвращал силы, необходи-

мые для служения Господу. Поэтому время, отводимое на сон,

131

должно было быть минимальным и его запрещалось тратить, на-

пример, на чтение в постели.

В отношении к сну у мирян, как пишет исследовательница,

тоже чувствовалось сильное влияние церкви. Благословение по-

стели перед сном, регулярные вечерние молитвы, по мисник) Вит-

мер-Бутш, свидетельствуют еще и о том, что сама ночь восприни-

малась людьми как наиболее опасная часть суток; во время сна

они не чувствовали себя спокойно, так как всегда суцествовала

опасность набега, пожара, вторжения грабителей. Засыпая, чело-

век не знал, проснется ли он здоровым и проснется .ill вообще.

Чувство неуверенности, страха, беспокойства воплощалось и ноч-

ных кошмарах, которые официальная теология приписывала воз-

действию демонов. Именно беззащитностью спящего и страхом

перед наступающей ночью объяснялась, с точки зрения Витмер-

Бутш, популярность распространившегося на рубеже Х1-Х11 вв.

трактата "De lapidi.s" - о свойствах драгоценных камюй и, в ча-

стности, об их способности влиять на глубину сна и на сновиде-

ния. Считалось, что рубин вызывает сладкий сон, несущий отдых

и приятные сновидения, бриллианту свойственно отгонять "пус-

тые" сны и кошмары. "--

Особый интерес вызывает у Витмер-Бутш бессонница как факт

повседневности. Упоминания о ней встречаются в источниках с

Х в. Наряду с домашними средствами против бессоньицы (пиво

или вино на ночь) в средневековых источниках приводится мно-

жество "официальных" рецептов врачей, что может служить кос-

венным подтверждением распространенности этого явления. В со-

став этих рецептов входили травы с наркотическим эффектом

(белена, красавка), в Позднее Средневековье также опиум, поэто-

му история применения этих средств полна криминальных эпизо-

дов.