Обсуждение лекции 1

— У вас выходит, что в России с конца 80-х годов происходил рост нравственности. Но ре­ально мы наблюдаем рост хозяйственной и насильственной преступности, национальных конфликтов. Как же все это согласовать с вашими утверждениями?

— Я вовсе не брал на себя роль морального судьи, но хотел показать, что тенденция не так однозначна, как это кажется на первый взгляд. Страна переживает глубокий кризис — эконо­мический, политический, идейный,— меняются многие крите­рии добра и зла, и проще простого доказать, что нравственное состояние общества чрезвычайно далеко от идеала. Когда-то большевикам удалось возродить первобытную схему мышле­ния, в которой социальная солидарность строится на жестком противопоставлении "своих" "чужим", при том, что к послед­ним неприменимы какие-либо моральные или правовые нормы. У поколений, воспитанных в таком контексте, привы­кших строить мировоззрение на образе врага, ментальная схема меняется трудно и болезненно, часто все дело сводится к смене идолов и образов врага ради сохранения привычной модели мира. В условиях идейного разброда, неопределеннос­ти, ослабления властных структур это чревато непредсказуе­мыми последствиями. Бесспорно, однако, что всевластие авто­ритарного мышления уходит в прошлое, и граждане России многократно доказывали, что они перестают служить столь легким объектом манипуляций, как в прежние десятилетия; подобные факты тоже не стоит недооценивать.

Что же касается преступности, то ведь никто не знает, какова она была прежде. При тоталитарном режиме обман происходил обоюдный — сверху вниз и снизу вверх, многие факты (даже в Москве, не говоря уже о провинциях) просто не регистрировались. Да и сами критерии преступности часто были совсем иными. Опытный хозяйственник подтвердит, что в СССР невозможно было что-либо сделать, не нарушив тот или иной закон, инструкцию, подзаконный акт, так что каждый руководитель находился "на крючке" у вышестоящего началь­ства. В этом смысле хозяйственная преступность была как бы "абсолютной величиной", и говорить теперь о ее росте нелепо. Более того, легко показать, что при коммунистической системе каждый человек был чем-то виноват перед государством и при

16

необходимости становился объектом уголовного или полити­ческого преследования...

В отличие от хозяйственной, насильственная преступность, наверное, действительно растет. Но известно, что самый про­стой способ ограничить преступность — отдать преступникам государственную власть. Тогда воровство, грабеж, рэкет, убий­ство и унижение личного достоинства становятся прерогативой государства, а низовая, "спонтанная" преступность временно отступает. Классик социологии Э.Дюркгейм, еще ничего не зная о большевизме, фашизме, нацизме, заметил на основании доступных ему статистических данных, что снижение преступ­ности часто оказывается признаком социального неблагополу­чия.

Бога ради, не воспринимайте сказанное как апологию пре­ступности. Могу только повторить, что тенденции противоре­чивы, и шок от происходящего возникает именно на фоне растущих ожиданий...

— В лекции много говорилось об обмане. Зна­чит ли это, что, по-вашему, в посткоммунис­тической России стало меньше лжи, пропа­ганды, мифотворчества?

— Ни в коем случае. Я думаю, критерий здесь должен задаваться иначе. Беда тоталитарного общества не в том, что "много" лжи, а в том, что ложь всегда одна, большая и всеобъемлющая. Любое событие при коммунизме либо было окружено фигурой умолчания, либо имело единообразную, одинаковую для всех трактовку. Но известна классическая формула: "Свобода слова — это право на ложь". Вроде неле­пость, парадокс, даже что-то циничное. Между тем это основа демократической системы информации, обобщение богатой со­циальной практики. Ибо без права на ложь нет права на правду, а ложь оборачивается обязанностью. Подобно тому как без права на безделье нет права на труд, который вырождается в тоскливую повинность и в собственное отрицание. (Задолго до "социалистического эксперимента" эту мысль подробно обо­сновал теоретик социализма П.Лафарг).

Я хочу сказать, что основа демократии — множественность, в которой только и может пребывать "правда". В России же 90-х годов несравненно больше людей говорят и пишут то, что думают (т.е. "правду"), чем в предыдущие десятилетия, и это как раз один из немногих показателей, по которым наличие прогресса неоспоримо.

На этом фоне, кстати, удивляет настроение неглупых людей, которые в 80-е годы жаждали кардинальных перемен, а в 90-е впали в меланхолию. Оказывается, они не догадыва­лись (?!), что при реальной свободе мнений всплывут на по­верхность разного рода мистики и шарлатаны, шовинисты,

17

сепаратисты, антисемиты и русофобы; что с отстранением от власти КПСС начнется развал Советского Союза; что пораже­ние социалистического режима повлечет имущественные рас­слоения, безработицу, спад производства (социалистического, затратного по природе)... Это издержки утопического мышле­ния, игнорирующего коренной вопрос, который мы далее по­дробно обсудим,— о цене, необходимой плате и оборотной стороне всякого успеха. Человеку с таким мышлением я обыч­но советую записать над кроватью: "Бойся своих желаний, ибо они имеют свойство исполняться!" Записать — не для того, чтобы отказаться от желаний или действий, но чтобы последст­вия собственных успешных деяний реже заставали врасплох...

— Вы несколько раз предупреждали, что на­рочно заостряете ситуацию. Относится ли это к утверждению, что до XVIII века идеи про­гресса не существовало (как же Эпикур, Лук­реций?) и что сегодня эта идея потеряла при­верженцев в науке?

— Идея необратимой поступательной эволюции — ориги­нальное изобретение Нового времени, это можно сказать без преувеличения. У Лукреция вы найдете прямые указания на грядущее разрушение земли и неба, и у Эпикура, у Эмпедокла, других "эволюционистов" время так же циклично, как и у восточных мыслителей. Зороастризм, иудаизм, христианство вроде бы "распрямили" временной цикл, придав ему опорные точки (скажем: сотворение мира — первородный грех — изгна­ние из рая — великий потоп — пришествие и смерть Христа — возвращение мессии и Страшный Суд). Но историки давно обратили внимание на то, что по большому счету циклическая модель только изменила форму, ибо "земная история, взятая в целом, в рамках, образуемых сотворением мира и концом его, представляет собой завершенный цикл: человек и мир возвра­щаются к творцу, время возвращается в вечность"*. Впрочем, я потом покажу, что и прогрессистам Нового времени, как правило, не удавалось последовательно выдержать принятую линию...

А вот насчет положения дел в сегодняшней науке я действи­тельно несколько утрировал. Есть яркие работы, написанные в парадигме междисциплинарного эволюционизма, и в России, и за рубежом. Многие из них строятся на естественнонаучных моделях самоорганизации, раскрывающих механизмы услож­нения материальных структур. Наиболее впечатляющая из таких работ — книга Э.Янча (Jantsch E.) "Самоорганизующая­ся Вселенная", в которой творчески развиваются синергетические идеи бельгийского ученого, лауреата Нобелевской премии.

* Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1984, с. 21

18

Не буду специально ссылаться на эту и массу других публикаций данного направления, и в списке литературы они представлены лишь несколькими названиями. Но в лекциях отсажены критически переработанные идеи синергетики, не­линейной неравновесной термодинамики, откуда почерпнуты и некоторые опорные понятия.

19

Лекция 2

Природные истоки и пределы агрессивности.

Энтропия, устойчивое неравновесие и кризисы в биосфере

Война — отец всего и всему царь.

Гераклит

В начале был мятеж,

Мятеж был против Бога,

И Бог был мятежом,

все, что есть, началось чрез мятеж.

М.А.Волошин

Ежедневно надобится в жертву жизнь множества существ,

без смерти которых остальной мир не может стоять

(хотя надо заметить, что это не очень велико­душная мысль сама по себе).

Ф.М.Достоевский

Природы вековечная давильня

Соединяла смерть и бытие

В один клубок...

Н.А.Заболоцкий

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья...

А.С.Пушкин

Один биолог язвительно заметил, что человек, вероятно, происходит не от обезьяны, а от хорька, имея в виду репута­цию этого зверька как самого злобного из животных. Говорят, например, ворвавшись в курятник, он утащит одну птицу, но не упустит случая передушить заодно всех остальных.

Если бы так поступил мальчишка, его действия назвали бы жестокими. Но интуитивно мы чувствуем, что к природе такое определение может быть применено разве только в аллегори­ческом смысле. В дальнейшем мы не раз убедимся, что по предмету своему это не только социальное, но и конкретно-ис­торическое понятие: то, что воспринимается как верх жесто­кости в одной культуре, вполне нормативно в другой.

Понятие "насилия" также обычно используется для харак­теристики человеческих взаимодействий, и мы едва ли назо­вем этим словом отношение голодного хищника в жертве или бой между самцами за обладание самкой. Вместе с тем данное понятие менее привязано к конкретной культуре, поскольку здесь уже можно представить себе объективные критерии для различения степеней и форм давления извне на волю субъекта.

Гораздо шире и многозначнее термин "агрессия". Психоло­ги, кажется, уже смирились с тем, что это очень важное для них понятие ускользает от всех попыток хотя бы приблизи­тельно очертить его предметную область, и специально огова­ривают каждый раз его значение. Биологи давно и продуктив­но используют представление об агрессии, объясняя поведение животных и даже растений. Химики говорят об "агрессивной среде", а в теоретической механике прочно утвердился термин "принуждение" как базовый для определения механической связи. Натурфилософы же вообще никогда не останавливались перед использованием "антропоморфных" понятий. "Война" (Гераклит), "стремление" и "мука" (Я.Беме), "воля к власти" (Ф.Ницше), богдановская "борьба организационных форм" — подобного рода понятия издавна употреблялись в философии для характеристики взаимодействий в неживой природе. Се­годня уже и естествоиспытатели переносят на доорганический мир дарвиновские метафоры конкуренции, отбора (организа­ционных форм, состояний движения), а с ними и субъектно-целевые представления, распространяющиеся на область физики из гуманитарных и биологических наук.

Впрочем, это большая самостоятельная тема, которая дале­ко выходит за рамки нашего предмета. Здесь достаточно ска­зать, что агрессивные свойства живого вещества имеют глубо­кие физические истоки и основания в противоречивом единст­ве энтропийных и антиэнтропийных процессов.

А вот с последними понятиями нам важно разобраться, поскольку как минимум вся история жизни, интеллекта, куль­туры, морали есть в сущности эпопея непрекращающейся борь­бы против энтропии. Борьбы по видимости безнадежной, в которой дорогостоящие, но временные победы оборачивались поражениями, а поражения создавали предпосылки для новых временных побед, и этот порочный круг все же вытягивался в драматическую спираль поступательного развития. (Я говорю "как минимум", отвлекаясь от того, что и само возникновение жизни стало очередным этапом в этой борьбе, пронизывающей Историю физической Вселенной едва ли не от "Большого взры­ва"...).

Всякий живой организм — система, существенно выделен­ная из окружающей среды и относительно независимая от нее, т.е. в известных пределах сохраняющая неизменным свое внутреннее состояние, несмотря на внешние колебания. В дан-

21

ном смысле говорят, что организм поддерживает отношение устойчивого неравновесия с физическим миром.

Это программное понятие было введено в науку советским биофизиком Э.С.Бауэром в 30-х годах (хотя и прежде наиболее прозорливые исследователи указывали на самостоятельную роль неравновесных процессов). Само по себе оно достаточно парадоксально и до сих пор вызывает неоднозначную реакцию специалистов, однако после серии эпохальных работ по синер­гетике, нелинейной неравновесной термодинамике (Г.Хакен, И.Пригожий и др.) стало одним из узловых в эволюционной картине мира.

Дело в том, что обычно неравновесные состояния неустой­чивы. Скажем, горячий чайник в холодной комнате остывает, а воздух в ней нагревается до тех пор, пока их температуры не уравняются; тогда вода в чайнике приходит в равновесие с температурой воздуха, а температура комнаты в целом пере­ходит от менее вероятного к более вероятному — или, иначе, к равновесному, энтропийному, однородному — состоянию. Чтобы этого не произошло, чайник нужно постоянно нагре­вать, затрачивая энергию. Таким же образом люди сохраняют печку горячей, холодильник холодным, а температуру в ком­нате приемлемой при зимней стуже и летнем зное. Иначе говоря, искусственно обеспечивают термодинамически нерав­новесное состояние своей микросреды по отношению к осталь­ному миру за счет целенаправленного расходования предвари­тельно накопленной энергии.

Этот наглядный пример помогает понять одну из сущностных черт живого вещества. Для поддержания автономности внутренних процессов необходима постоянная работа, противо­поставленная уравновешивающему давлению среды. Неравно­весие, сохраняющееся благодаря постоянной антиэнтропийной работе, и называется устойчивым неравновесием. Сама же эта работа есть процесс жизнедеятельности, с прекращением кото­рого организм переходит к состоянию внешнего равновесия, т.е. умирает.

Вот здесь и обнаруживается самое драматическое обстоя­тельство: чтобы совершать работу, необходимо использовать свободную энергию, а энергия высвобождается при разруше­нии каких-то других неравновесных систем. Короче говоря, созидательный процесс непременно оплачивается разрушени­ем, снижение энтропии (=рост организации, разнообразия, порядка) в одном месте возможно только за счет роста энтро­пии (^деградации) в другом месте. Это следствие второго нача­ла термодинамики — пресловутого закона возрастания энтро­пии. Множество безрезультатных попыток опровергнуть его теоретически, экспериментально, а тем более практически, заставило ученых сравнить термодинамику со старой властной теткой, которую все недолюбливают, но которая всегда оказы­вается права. Житейски же этот закон отражает остроумная английская пословица: "Бесплатный сыр бывает только в мы­шеловке".

Действительно, за все в жизни приходится платить. Это глубокомысленное суждение вполне банально для философа, психолога, экономиста, но также и для физика, энергетика, инженера. Мы с вами не можем существовать, ничего не разрушая, а принимаясь активно созидать в материальной или в духовной сфере, мы усиливаем разрушительный процесс. Это проклятье извечно довлеет над жизнью и над обществом, со­ставляя сущностную коллизию, условие, импульс бытия. Опыт должен научить нас не отвергать и не роптать против объек­тивного закона (или против тех, кто о нем рассказывает), а понять и учитывать его в планах, расчетах и действиях.

Грубая констатация "жить значит разрушать" в несколько меньшей степени относится к растительным организмам, по­скольку их основной источник энергии — самопроизвольное разрушение Солнца. Наше светило — типичная молодая звез­да — находится в неустойчивом неравновесии с холодной кос­мической средой и на протяжении 5 миллиардов лет источает в пространство интенсивный поток лучистой энергии; одна двухмиллиардная часть высвобождаемой энергии достигает по­верхности Земли и частично усваивается зелеными растениями путем фотосинтеза. Таким образом, растения — автотрофы — в принципе способны совершать антиэнтропийную работу, не будучи прямыми агентами разрушения и пользуясь "естествен­ным" разрушительным процессом (временно отвлечемся от того, что на самом деле они используют еще минеральные вещества почвы, углекислый газ и прочие ресурсы).

Такой возможности лишены гетеротрофные — в основном животные — организмы, поскольку они не способны к фото­синтезу и для антиэнтропийной работы черпают энергию Дру­гих организмов. Переводя организм жертвы в состояние неус­тойчивого неравновесия (в этом отношении погибший орга­низм сродни маленькому Солнцу), ускоряя процесс разложе­ния механическими, химическими способами (зубы, желудоч­ный сок и т.д.), травоядное или хищное животное высвобожда­ет накопленную в его тканях солнечную энергию и, усваивая ее, обеспечивает собственную жизнедеятельность.

В том, что законы бытия столь "жестоки", бессмысленно упрекать кого-либо ниже Бога-Отца, который, по-видимому, сотворил живую плоть, не успев предварительно ознакомиться с имманентными свойствами Им же созданного материального мира, а потом остро сожалел о содеянном. "...От человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю,— говорит Он в "Первой Книге Моисеевой",— ибо Я раскаялся, что создал их... И вот, Я наведу на землю потоп водный, чтоб истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни...".

23

Но ни потопом, ни угрозами, ни призывами ко всеобщей любви уже не удавалось превратить "природы вековечную давильню" в бесплотную идиллию райских кущ. Как всякая действительная гармония, гармония биогеоценозов является "напряженной" — она строится на острых и многомерных внутренних конфликтах, определяющим среди которых всегда оставалось фундаментальное противоречие между созидатель­ной работой живого вещества и ее разрушительным эффектом. На протяжении длительной эволюции в биосфере устанавли­вался, поддерживался совершенствовался вещественно-энер­гетический круговорот, включающий автотрофные, травояд­ные, хищные и разлагающие организмы (а также их промеж­уточные формы). Только в рамках этого динамического балан­са и могли реально складываться сложнейшие кооперативные отношения — межвидовые, межпопуляционные, межиндивид­ные,— создающие у внешнего наблюдателя романтический образ естества.

Между тем неустранимая "напряженность" бытия исключа­ет плавное течение событий в природе. При благоприятных внешних условиях (избыток свободной энергии, пространства и т.д.) устойчиво неравновесные системы проявляют естествен­ную склонность к неограниченной экспансии, а тем самым умножают разрушительные эффекты в среде и рано или поздно наталкиваются на ограниченность ее ресурсов. Это обстоятель­ство всегда играло решающую роль в развитии биосферы.

Если бы наш мир был миром неисчерпаемого однородного ресурса, то никаких качественных изменений в природе бы не возникало. Живое вещество развивалось бы сугубо экстенсив­но, и вместо усложнения органических форм происходило бы расширяющееся воспроизводство примитивных самодостаточ­ных агрессоров. Захватывая все новые области неограниченно­го пространства, они, возможно, отличались бы друг от друга (из-за генных мутаций), но при этом не наблюдалось бы каче­ственного усложнения ни морфологии организмов, ни органи­зации расширяющейся биосферы. Мы потом увидим, что у людей подчас возникала иллюзия, будто они живут именно в таком мире — благодаря, например, возросшим технологичес­ким возможностям эксплуатации природы,— но, к сожалению или к счастью, такие периоды вечно длиться не могли.

В действительности, хотя у живого вещества Земли энерге­тический ресурс практически не ограничен — ибо лучистая энергия Солнца, достигающая поверхности планеты, утилизуется лишь частично,— но изначально лимитированы жизнен­ное пространство, запас необходимых веществ в океане, почве, атмосфере и т.д. Наложение естественных пределов столь же естественному стремлению жизни, а затем цивилизации, к прямолинейной экспансии и создавало необходимую предпо­сылку эволюции.

Для лучшего понимания многих ключевых событий соци­альной, прасоциальной и биосферной истории полезно разли­чать два типа экологических кризисов, извечно сопутствовав­ших жизни. В одних случаях кризис вызван преимущественно внешними причинами: спонтанные колебания солнечной, гео­логической активности, местные или глобальные изменения климата, космические катаклизмы и т.д. В других случаях он обусловлен собственной логикой устойчиво неравновесных (биотических, социальных) процессов — а именно, тем, что наиболее простой, экстенсивный путь их развития заходит в тупик.

Кризисы первого типа также играли существенную, хотя и косвенную роль в эволюции. Например, они уничтожали виды животных, достигших особенно крупных размеров в спокойные периоды (согласно так называемому правилу Копа), освобождая экологические ниши для более сложных и перспективных орга­низмов; спонтанные изменения климатических и прочих усло­вий многократно приводили к вырождению и гибели одних очагов цивилизации, к расцвету других, к обновлению техноло­гий. Однако кризисы внешнего происхождения сами по себе не­продуктивны — они дают импульс смене структур и функций, но обычно не обусловливают качественного усложнения.

Поэтому, признавая огромную роль внешних влияний на конкретный ход исторического процесса, я тем не менее остав­лю их за скобками, сконцентрировав далее основное внимание на кризисах второго типа. Вызванные собственной активнос­тью неравновесных систем, они могут возникать при внешне благоприятных обстоятельствах и повлечь за собой гораздо более содержательные последствия. Сопровождаясь столь же драматическими событиями, такие кризисы вместе с тем чре­ваты качественным совершенствованием организации и функ­ционирования системы, а потому назовем их эволюционными. Суть эволюционного кризиса в том, что прямолинейно нарас­тающая антиэнтропийная активность создает чрезмерную на­грузку на среду и в результате оборачивается своей противопо­ложностью — угрозой катастрофического роста энтропии. На­ступает "бифуркационная фаза": система либо деградирует, либо вырабатывает новые, более изощренные механизмы со­хранения (антиэнтропии) взамен или в дополнение к прежним, ставшим при новых условиях контрпродуктивными.

Так, биогеоценоз может ответить на обострение эволюцион­ного кризиса различными способами. Один из них — консерва­тивный и наиболее типичный — определяется установлением колебательного контура, принципиально описываемого про­стой математической моделью "волки — зайцы". С увеличени­ем численности волков на территории сокращается количество зайцев, влекущее за собой массовое вымирание волков, лишившихся кормовой базы, что, в свою очередь, обусловливает рост заячьего, а за ним и волчьего поголовья и т.д. При перенаселе­нии этологи наблюдают у животных (даже у растений) и нечто, отдаленно напоминающее "политический" кризис: обостряется внутривидовая конкуренция, опасно усиливается взаимная аг­рессивность. Ослабевает так называемый популяциоцентрический инстинкт, который более или менее жестко запрещает нанесение смертельного ущерба особи своего вида и в норме регулирует отношения между животными (о нем я потом рас­скажу подробнее).

Но возможен и иной, более радикальный способ преодоле­ния кризиса, связанный с выделением новых экологических ниш, трофических уровней. Например, растения, предостав­ленные сами себе, постепенно захватывают весь пригодный для их жизнедеятельности ареал, и с исчерпанием ресурсов экстен­сивного роста конкуренция за пространство, за доступ к источ­нику света, за минеральные вещества почвы достигает пре­дельного ожесточения. Сдерживающим фактором может стать появление в среде травоядных организмов. Но последние, ока­завшись в благоприятных условиях и быстро размножаясь, наращивают нагрузку на растительный мир, что рано или поздно опять приведет к экологическому кризису и, возможно, к установлению нового контура обратной связи (больше траво­ядных — меньше растений — меньше травоядных — больше растений). Далее нагрузка травоядных на растительный мир может регулироваться активностью хищников, у тех появля­ются еще более сильные враги и т.д.

Это, конечно, до крайности упрощенная схема, которая, однако, в принципе отражает логику "прогрессивного" преодо­ления кризисов в природе: наращивание этажей агрессии, при котором разрушительная активность одних видов регулирует­ся разрушительной активностью по отношению к ним со сторо­ны других видов. Умножение колец отрицательной обратной связи повышало внутреннее разнообразие биоценозов, делало их более адаптивными, устойчивыми и динамичными.

Здесь я обращу ваше внимание на ряд обстоятельств, к которым мы будем систематически возвращаться.

Уже в природе прогрессивные изменения были не самоце­лью, а средством выживания, одним из способов повысить динамическую устойчивость экосистемы при обострении кри­зиса. И уже природа обнаруживает контуры того порочного круга, который в полной мере реализовался на социальной стадии: кризис неравновесия преодолевается системой за счет повышения уровня неравновесия. Ведь суть конструктивного ответа в том, что внутренняя стабилизация достигалась оче­редным усложнением организации, а в результате биосфера последовательно удалялась от наиболее вероятного состояния равновесия с физической средой, отношения между ними ста­новились все более напряженными и чреватыми будущими кризисами.

Заметим, от изменения структуры биосферы практически не зависел реальный объем "входящих ресурсов" — количест­во лучистой энергии, достигающей поверхности планеты, ее территория и т.д. Тем не менее рост разнообразия позволял все более эффективно использовать наличные ресурсы для анти­энтропийной работы. Новые формы жизни осваивали про­странства, непригодные для прежних форм, жизнедеятель­ность одних организмов строилась на использовании отходов жизнедеятельности других организмов (например, атмосфер­ный кислород является отходом жизнедеятельности растений); устанавливавшийся баланс средств нападения и защиты при­давал хищникам функцию "санитаров" и "тренеров", освобож­давших популяции жертв от старых, больных особей, предо­хранявших от эпидемий, поддерживавших жизнеспособность ("для того щука в реке, чтобы карась не дремал"). Множились взаимополезные симбиозы различных животных и растений, активностью организмов состав вещества в гидро-, лито- и атмосфере менялся таким образом, что они делались пригод­ными для сложнейших форм жизни. Биосфера в процессе эволюции "умнела" и именно благодаря этому становилась все более неравновесной.

"Интеллектуализация" происходила как в фигуральном смысле (поскольку мы применяем это понятие к природе в целом), так и в прямом. На верхних этажах биосферной орга­низации жизнеспособность организмов определялась не только и не столько усилением мышечной энергетики, сколько более емким и динамичным отражением окружающего мира, совер­шенствованием прогнозирования и планирования. Биологами открыт удивительный факт: у всех бегающих наземных живот­ных — от насекомых до млекопитающих — энергетическая эффективность двигательного аппарата приблизительно одина­кова, т.е. они затрачивают равную энергию для перемещения единицы массы своего тела на единицу расстояния. Превосход­ство же в реальной энергетической эффективности целенаправ­ленного действия дается умением дальше и точнее "просчи­тать" будущие события — скажем, траекторию потенциальной жертвы, противника и т.д.— и соответственно организовать свое поведение.

Возможно, кому-то доводилось наблюдать, как кошка, пре­следуя мышь, забежавшую в открытую трубу, не лезет за ней туда, где она явно проиграет в подвижности, а настигает жертву у противоположного выхода из трубы. Основополож­ник кибернетики Н.Винер описал сражение между коброй и мангустой: последняя одолевает грозного противника исклю­чительно благодаря более совершенной нервной системе, по-

97

зволяющей на большее число шагов прогнозировать чужие и планировать собственные движения.

Преимущество более развитого интеллекта дает о себе знать, конечно, не только в прямых индивидуальных столкно­вениях, но и в сложных обстоятельствах межвидовой конку­ренции. Приведу характерный пример из статьи крупнейшего зоопсихолога К.Лоренца. "Когда динго, поначалу бывший до­машней собакой, попал в Австралию и там одичал,— он не истребил ни одного из видов, которыми питался, но зато погубил обоих крупных хищников Австралии: сумчатого волка (Thylacinus) и сумчатого дьявола (Sacrophilus). Эти животные, наделенные поистине страшными зубами, намного превзошли бы динго в прямой схватке; но с их примитивным мозгом они нуждались в гораздо большей плотности добычи, чем более умная дикая собака. Динго не перегрызли их, а уморили голодом в конкурентной борьбе"*.

Я хочу, чтобы вы запомнили эту зависимость между слож­ностью организации, а также емкостью информационной моде­ли, с одной стороны, и эффективностью использования энер­гии — с другой. Эта зависимость задала общее направление биологической, а затем и социальной эволюции. С нею же во многом связаны ключевые проблемы дня нынешнего.

И еще один существенный момент. В общей тенденции получа­ется, что чем более высокую ступеньку на "лестнице агрессии" занимает тот или иной вид, тем более развитый интеллект необ­ходим для выполнения его экологических функций. И чем длин­нее эта "лестница" (т.е. чем сложнее организована биосфера), тем дальше от основания ее верхние этажи. Мы уже могли заметить, что природный интеллект во всей совокупности проявлений — целеполагание, память, опережающее отражение, затем форми­рование предметных образов — изначально развивался как орган антиэнтропийной активности, способствующей добыванию сво­бодной энергии, а также защите накопленной в организме энер­гии от притязаний извне. Убедившись же, что антиэнтропийный процесс непременно оплачивается ростом энтропии (разрушени­ем) каких-то других систем, мы вынуждены признать: интеллект по одной из своих первичных функций — инструмент агрессии. Но вместе с тем — инструмент экономии агрессии, поскольку он обеспечивал достижение целей активности меньшими энергети­ческими затратами.

Мы потом увидим, что с известными оговорками сказанное относится и к человеческому интеллекту. Обсуждая же пока базисные, природные истоки агрессии, расскажу о характер­ных наблюдениях физиологов. В лимбической структуре мозга обнаружены зоны, электростимуляция которых вызывает аг-

* Лоренц К. Восемь смертных грехов цивилизованного человечества. // Вопросы философии, 1992, N 3, с. 40

28

рессивно-оборонительное поведение на фоне острых эмоций злобы, враждебности. В естественных условиях соответствую­щие нейроны, длительное время лишенные адекватных раздра­жителей, оказываются в состоянии сенсорного голода, спон­танно повышающего их возбудимость. Субъективно это пере­живается как неосознаваемая потребность в соответствующих эмоциях, а поведенчески может проявляться в активном провоцировании конфликтов, причины которых человек склонен объяснять внешними обстоятельствами ("рационализация"). При некоторых условиях такие процессы способны взаимно синхронизироваться через механизмы заражения, эмоциональ­ного резонанса и приобретать особенно опасный массовый ха­рактер. И еще: при погружении человека в коматозное состоя­ние (глубокий обморок с отключением регуляторных функций психики) последним из всех безусловных рефлексов — позже полового, пищевого — угасает агрессивно-оборонительный рефлекс.

Я не буду специально возвращаться к этим фактам и как-либо напрямую связывать с ними феномены социального наси­лия. Но буду постоянно иметь их в виду, поскольку всякие размышления о причине войн, о способах их предотвращения и устранения без учета природно-генетического фактора оста­нутся заведомо однобокими и потому непродуктивными.

Впрочем, здесь следует говорить не только о войнах и даже не только о физическом насилии вообще. По наблюдениям Лоренца, способность к индивидуальной привязанности, друж­бе у животных пропорциональна агрессивности вида. Он же и ряд других психологов отмечали, что агрессивное начало слу­жит генетической основой таких сугубо человеческих качеств, как стремление к социальному самоутверждению и юмор. По-видимому, путем ритуализации из переориентированного аг­рессивного жеста эволюционно сформировался смех. Биолог-эволюционист В.А.Красилов привел интересные аргументы в доказательство того, что и эстетическое чувство человека гене­тическими корнями связано со страхом, опосредованным через сексуальные отношения. (Вот как описан, например, в его книге ритуал ухаживания у одного вида попугаев: самец, приняв крайне угрожающую позу агрессии,.. повисает на ветке вниз головой; нечто подобное "ритуализации" агрессив­ного жеста обнаруживается в половых и прочих играх едва ли не у всех высших животных.)

Я далее покажу, что и остальные новообразования духовной культуры — мораль, религия, солидарность, милосердие, право — во многом сопряжены с природной агрессивностью чело­века, представляя собой либо ее превращенные формы, либо сред­ства эволюционной компенсации. Черед этих надприродных исканий настал тогда, когда вырабатывавшиеся миллиардами лет механизмы антиэнтропии оказались недостаточными...

29