Обсуждение лекции 2

— Вы упомянули, что натурфилософы применяют к природе антропоморфные понятия. Но не профани­руется ли научное исследование при использова­нии такого понятия, как "агрессия", в отношении живой и даже неживой природы?

— Понятия человеческого языка насквозь "антропоморф­ны" — на это указывали классические философы, об этом же свидетельствуют специальные исследования по этимологии. Л.Фейербах писал, что мы способны "понять дела природы", только переведя их на свой язык. Не будем сейчас обсуждать, насколько внелингвистичны или чужды тому же "антропомор­физму" альтернативные методы познания типа "вчувствования", медитаций. Современные успехи в области логики и методологии науки помогли ученым очень ясно осознать, что они работают не непосредственно с объективной реальностью, а с моделями, выработанными в культурном опыте и построен­ными в культурном коде. Это дало как бы дополнительную "легитимизацию" человеческим аналогиям в естествознании.

Когда мы говорим: "порядок", "закон", "причина", "инфор­мация", "сила" и т.д. и т.п.,— мы обычно забываем, что все подобные понятия отражали первоначально свойства и отноше­ния людей. Чтобы легче забыть об этом, ученые часто исполь­зуют аналогичные слова латинского или греческого корня — например, "активность", "энергия" вместо "деятельность",— но, конечно, суть дела от этого не меняется. Поэтому проблема не в том, насколько антропоморфна форма того или иного термина (и не стоит ли перевести его на какой-нибудь более экзотический язык), а в том, насколько он помогает объяснить или понять изучаемую реальность.

Термин "агрессия" происходит от adgradi: gradus — шаг, ad — на, т.е. на-ступать, наступление, экспансия. Я говорил, что в зоопсихологии, этологии (науке о поведении животных) он употребляется давно и продуктивно. Использование анало­гичного понятия в еще более далеких от человеческой реаль­ности областях знания сопряжено с глубокой философской идей о субъектных качествах материи.

— Вы отталкиваетесь от синергетики, и основное понятие устойчивого неравновесия — оттуда. Значит, ваш взгляд на культуру, мораль будет частным приложением синергетики?

30

Предложенный Г.Хакеном термин "синергетика" (от греч. synergeia — совместная деятельность) уже утвердился как обобщенное название научных концепций самоорганиза­ции. Обычно они более или менее откровенно претендуют и на статус общей концепции эволюции, включая ее доорганические, биологические и социальные стадии. Для этого есть неко­торые основания, поскольку сегодня удалось в принципе рас­крыть механизмы спонтанного образования из хаоса упорядо­ченных, далеких от равновесия структур. Понятие устойчиво­го неравновесия оказалось весьма продуктивным, дав импульс нетривиальным идеям в различных областях.

Однако, на мой взгляд, "классическая" синергетика не гото­ва на роль общей теории развития, главным образом потому, что в своих концептуальных основаниях недостаточно освобо­дилась от физикалистических, редукционистских установок. Соответственно ее аппарат отторгает категорию субъектности:

говоря о конкуренции, отборе, игре, ценности (информации), исследователь вынужден избегать всяких упоминаний о субъ­екте взаимодействия, и эта внутренняя непоследовательность мешает даже поставить целый ряд узловых для эволюциониз­ма вопросов.

Например, мы говорили, что неравновесная система удер­живает свое выделенное состояние только благодаря постоян­ной работе против уравновешивающего давления среды — без такой работы все системы возвращались бы к равновесию и никакая качественная эволюция была бы немыслима. Но поче­му они столь активно борются за самосохранение, отчего, скажем, живому организму небезразлично собственное состоя­ние? В чем причины, истоки выраженной целенаправленности, "пристрастности" его поведения и отношения к миру? Концеп­ция эволюции, игнорирующая вопросы такого рода, остается кардинально неполной, а качественные новообразования эво­люции — такие как психика, разум, культура — выглядят в ее рамках лишь эпифеноменами (побочными явлениями) имма­нентного процесса усложнения структур, лишенными какой-либо самостоятельной роли.

Синергетическое мировоззрение обретает большую последо­вательность и полноту, когда опирается на отрефлексированную методологию "элевационизма". Суть этой общенаучной антитезы редукционизму в том, что аналогии строятся не снизу вверх, от механики к психологии, а сверху вниз, в элементарных взаимодействиях ищутся латентные предпосыл­ки более сложных явлений, и субъектное мышление восстанав­ливает права гражданства от гуманитарных дисциплин до естествознания. (Такая смена установки находится в русле новейших тенденций науки; ближе познакомиться с современным состоянием и историей этого методологического вопроса можно по книге "Интеллект во Вселенной".)

31

Добавлю, что элевационистски ориентированная синергети­ка действительно становится мощным объяснительным ин­струментом. В ее рамках разум, культура, мораль становятся уже не "сферой приложения", а фундаментальными категория­ми, составляющими органический компонент общей теории эволюции.

— Вы все время говорите о неравновесии. Но часто приходится читать об устойчивом равновесии при­роды, о гомеостазисе. Это что, две версии, противо­положные друг другу?

— Нет, конечно, хотя в этом пункте часто происходит пута­ница. А речь идет о двух сторонах одной медали. В любом организме, пока он жив, поддерживается состояние внутреннего динамического равновесия. Тонкая увязка органических функций и состояний, вэаимодополнительность, взаимокомпенсации органов — все это создает целостность организма. В норме внутренним динамическим равновесием обладает и био­ценоз, и биосфера в целом, так что каждый отдельный организм остается элементом живой природы, находясь с ней в динамическом равновесии Но сохранять внутреннее равновесие система может до тех пор, пока она выделена из физичес­кого мира, поддерживает относительную независимость от его колебаний. Организм, биоценоз, биосфера находятся в отношении внешнего неравновесия с физическим миром, о чем мы и говорили. Со смертью организма многие процессы продолжаются, некоторые далее интенсифицируются, но утрачивается их взаимоувязанность, цельность, тело перестает целенаправ­ленно сопротивляться давлению физической среды и перехо­дит к состоянию внешнего равновесия.

Может быть, здесь стоит еще раз отметить, что предпосыл­ки антиэнтропийной активности обнаруживаются и в доорганической природе — в микромире, в астрофизических, геофи­зических системах, в образованиях высшего химизма, но это — качественно иные уровни...

— То, что физическая работа требует разрушений, понятно. Но не ясно, как это относится к духовной деятельности. Что я разрушаю, создавая научную теорию или музыкальную симфонию?

— Здесь три аспекта Первый, так сказать, сугубо "термоди­намический": работа нервной системы, мозга или, скажем, ЭВМ тоже требует расхода энергии. Кто-то подсчитал, что математик в момент интенсивного творчества затрачивает столько же энергии, сколько горнолыжник при скоростном спуске. Не знаю, насколько достоверен этот расчет. Обычно мозговая работа требует значительно меньше физической энер­

32

гии, чем мышечная, ЭВМ потребляет значительно меньше энергии, чем силовая установка (и при правильной организа­ции способна решительно сэкономить полезный энергетичес­кий расход). Но то, что и при этом свободная энергия расходу­ется — грубо говоря, мыслитель тоже должен есть,— думаю, долго доказывать не надо.

Второй, "эффекторный", аспект связан с материальным вы­ражением психического процесса. Если это творчество полко­водца или инженера-строителя, то их разрушительный момент очевиден. Но когда вы рисуете проект воображаемого здания, пишите картину, формулу, стихи, произносите речь, исполняе­те сонату, здесь тоже присутствует мышечная работа с неиз­бежным расходом энергии и вещества. Я упоминал, что закон возрастания энтропии составляет основу необратимости — векторности, асимметрии — физического времени. Есть специаль­ные исследования, демонстрирующие, что необратимость куль­турно-исторического времени также связана с материальной фиксацией духовных процессов, которая вовлекает их в сферу действия этого закона. (То есть, если бы люди не фиксировали мысли, образы в материальных продуктах труда, в устной, письменной речи и т.д., то культура лишилась бы преемствен­ности, синхронной и диахронной связности.)

Наконец, третий, собственно духовный и самый важный ас­пект. Вы никогда не задумывались, отчего все подлинно новое в искусстве, науке, идеологии, религии с таким трудом пробивает себе дорогу, подчас ценой достоинства, здоровья и жизни людей? Отчего "ни одно благое деяние в истории человечества не осталось безнаказанным"? Конечно, новое обычно так или иначе затраги­вает чей-то престиж, социальные, экономические интересы, но имеются и более глубокие психологические мотивы. Ведь всякое утверждение есть одновременно и отрицание. Оригинальная ху­дожественная форма, образ, идея вторгаются всегда в уже запол­ненное духовное пространство. Как и в природе, заполнение новой "экологической ниши" в ценозе духовной культуры — ак­тивный процесс, перестраивающий всю систему. Поэтому твор­ческая работа ума преодолевает сопротивление устоявшихся смысловых структур, оскорбляет вкусы, воспринимается как аг­рессивный разрушительный фактор (и в известном отношении действительно является таковым), вызывая ответную реакцию вплоть до ненависти. Можно различать культуры, эпохи по степе­ни восприимчивости к инновациям. Тем не менее, изучая биогра­фии канонизированных впоследствии классиков науки и искусства, изобретателей, политиков, религиозных мессий, мы неизменно убеждаемся, с каким трудом внедрялось в культуру все то, что теперь представляется самоочевидным.

Между прочим, психологи знают, что высокий творческий потенциал личности часто сочетается с высоким уровнем агрес­сивности. Мы потом вернемся к этому вопросу. Пока же закон-

33

чу соображением, которое одинаково касается материальной и духовной деятельности. Бесполезно и неграмотно ставить во­прос: "Как созидать не разрушая?". Конструктивно вопрос должен формулироваться иначе: "Как добиться того, чтобы созидать больше, разрушая при этом меньше?"...

— Обязательно ли усложнение системы повышает ее эффективность, "интеллектуальность"?

— При наращивании однородных по функциям элементов система может стать громоздкой, эффективность управленчес­ких связей падает. Поэтому специалисты по кибернетике, тео­рии систем, теории эволюции используют понятия "аддитивно­го" и "неаддитивного" усложнения, а также "вторичной упро­щенности" — когда количество элементов сокращается, но раз­нообразие взаимосвязанных функций возрастает. Неаддитив­ное (продуктивное) усложнение характеризует то, что рост разнообразия на верхнем иерархическом уровне обеспечивает­ся ограничением разнообразия на предыдущих уровнях, и об этом мы поговорим позже.

—Но вернемся к агрессии. По-вашему выходит, что чем более агрессивное, хищное животное, тем оно умнее. Тогда человек действительно должен был произойти от хорька или, по крайней мере, от тигра?..

— Между интеллектуальными способностями и степенью "хищности" действительно наблюдается корреляция (конечно, в пределах одного класса — например, млекопитающие или птицы), хотя и не жесткая. Однако наиболее развитый интел­лект демонстрируют неспециализированные виды, которые не четко зафиксированы в экологической нише, а потому поведен­чески мобильны. Кинологи — зоологи, изучающие собак,— рассказывают, что дворняжки обычно умнее, адаптивнее, легче обучаемы, чем чистопородные псы, выведенные для вы­полнения конкретных — сторожевых, охотничьих или каких-либо иных функций. В дикой природе наилучшие интеллекту­альные способности демонстрируют не "профессиональные" хищники, а такие экологически многофункциональные виды, как дельфин, обезьяна, ворона...

Расскажу об одной занятной гипотезе. В биологии известен такой специфический признак, который называется "коэффици­ентом цефализации"; это отношение веса мозга к общему весу тела, считающееся коррелятом интеллектуальности позвоноч­ных. Так вот, по этому признаку австралопитеков — животных, стоящих у основания семейства гоминид, к которому принадле­жит и вид неоантропов,— превосходили дельфины. По ряду при­чин, о которых можно только догадываться, они не вступили на путь технологического развития, оставив формировавшуюся в

34

биосфере нишу открытой для других претендентов. Гипотеза же состоит в том, что, если бы австралопитеки также не вписались в новую нишу, то следующим претендентом были птицы семейства врановых — вороны, сороки, галки... Тогда носители цивилиза­ции на нашей планете были бы сильно непохожи на нас с вами, очень отличными были бы, конечно, ее формы. Хотя общее на­правление развития едва ли существенно отличалось бы от того, какое мы наблюдаем...

— Если исходить из тезиса об агрессивности чело­века, то есть опасность, что в итоге получится циничная, антигуманная идеология. Фашизм ведь тоже строился на ницшеанской идее "воли к влас­ти"...

— ...А большевизм — на идее всеобщего братства, и опять же вышло не здорово. В действительности достоинства и недо­статки социальной теории или практики не так прямолинейно связаны с отдельными посылами.

Идейные антиподы — англичанин Т.Гоббс и француз Ж.Ж.Руссо. Первый утверждал: человек по натуре порочен, каждый руководствуется ограниченным набором эгоистичес­ких мотивов, и чтобы люди могли сосуществовать, общество должно строиться по принципу взаимного контроля, гаранти­рующего нейтрализацию порока пороком... Нелицеприятная, даже циничная доктрина не сулит социальных идиллий. Но в ней исток многих продуктивных схем европейской демокра­тии, включая то самое разделение властей, которого мы теперь так драматически добиваемся. Из гоббсовского "Левиафана" выросла и экономическая теория А.Смита: разумная организа­ция общества состоит в том, чтобы каждый, преследуя свои Эгоистические цели, приносил пользу окружающим. Второй настаивал, что натура человека альтруистична, но ис­кусственно извращена частнособственническим обществом. Лик­видируйте собственность, обнажите естество человека — и возродится счастливый мир первобытности. Восторженный эпи­гон Руссо, "неподкупный" М.Робеспьер и его товарищи якобинцы принесли на алтарь красивой идеи многотысячные жертвы. Социалистическая утопия опиралась на представление о есте­ственной человеческой добродетели, коллективизме. Соответст­вующая программа социального переустройства оказалась неожиданно созвучна восточным, в том числе православным ре­лигиозно-философским учениям, по крайней мере в одном очень благозвучном аккорде - православные мыслители верили в воз­можность идеальных правителей, а потому и мысли не допускали о каких-либо устойчивых механизмах обуздания государственно­го произвола "снизу". Залогом процветания станет только без­грешный государь, о народе радеющий, истинной верой заправляемый, одному Богу подсудный. (В еще большей мере подобная установка характерна для конфуцианской культуры Китая.) На такую мировоззренческую почву хорошо ложилась идея революционного правосознания, диктатура Единственно Верного Учения, персонифицированного партийным вождем, "самый человечный человек", "отец народов"...

Говорят, что резонанс двух вроде бы чуждых друг другу миро­воззрений — коммунистического и православного — стал чуть ли не главной причиной грандиозного социального взрыва. Я не хочу включаться в спекулятивные рассуждения о том, насколько неизбежен был тоталитарный строй именно в России (и в Китае), забывая о том, что русская философия не сводится к православию и что Западная Европа пережила фашизм. Хочу только подчерк­нуть: взвешенные, построенные на научном знании и адекватные человеческие самооценки социально полезнее благодушных дек­лараций; ибо первые помогают построить пусть не идеальную, но приемлемую систему общежития, а вторые способны ввергнуть общество в саморазрушительный экстаз.

Кстати, действительные истоки фашистской идеологии не в указании на естественное происхождение агрессии, а в фетиши­зации естества, в тезисе о превосходстве естественного над искус­ственным. Поскольку культура, мораль, право — явления, разумеется, надприродные и в этом смысле "неестественные", то логичен призыв возродить закон джунглей, отказавшись от ис­кусственных, вторичных наслоений. Мы потом вернемся к этому непростому вопросу, и я еще раз покажу вам, что коммунизм и фашизм в данном отношении действительно выросли из единого корня — они по-разному трактуют естество, но единодушно поэ­тизируют его в ущерб "искусственной" культуре...

— Но вы перевели все в прагматический ракурс: как полезнее думать. А как быть с существом дела? Насколько доказательно утверждение, что человек по природе своей агрессивен? И значит, война со­ставляет его естественную сущность, она неустра­нима?

— Я рассуждал "прагматически", потому что отвечал на соответствующий вопрос. А является ли человек "по природе" злым или добрым, агрессивным или дружелюбным, рациональ­ным или иррациональным и т.д.— типично натурфилософский поворот темы. В науке вопрос ставится иначе. То, что люди бывают агрессивны, причем подчас иррационально агрессив­ны — это, используя выражение В.И.Вернадского, "эмпири­ческое обобщение". Равно как и то, что войны сопровождали всю их историю и предысторию. Почему? В какой мере и как это доступно контролю?

Над подобными вопросами уже триста лет напряженно ду­мают философы, обществоведы, психологи. Умнейшие люди XVIII века полагали, что главная причина войн — честолюбие

35

монархов, республиканские яде правительства перестанут между собой воевать. Потом в моду вошло убеждение, что виновата частная собственность. А идеологи анархизма дока­зывали, что для достижения вечного мира необходимо разру­шить "узлы мирового зла" — большие города.

Марксистская философия истории объясняла причину войн "по Руссо", сводя их в конечном счете к экономическим зада­чам: борьба за материальные ценности, за рынки и т.д. Такая парадигма действительно помогает разобраться с некоторыми конкретными ситуациями. Как, впрочем, и "антимонархичес­кая", и "анархическая" теории. Но государства, ликвидировав­шие монархию, даже построившие "полностью и окончатель­но" социализм, отнюдь не стали менее воинственными. А тщетность надежд на гарантированное лесное братство проде­монстрировали эксперименты хоть и не столь масштабные, но достаточно наглядные, типа массового исхода из городов фран­цузских студентов в конце 60-х. Наконец, выяснилось, что кровопролитные, в высшей степени бескомпромиссные распри между племенами характерны уже для палеолита, когда горо­дов, политической власти или частной собственности не суще­ствовало и в помине.

Все сказанное делает неубедительными попытки объяснить причину войны как таковой исключительно внешними, "пред­метными" обстоятельствами. Добавлю: к большому сожале­нию. Как подчеркивал К.Лоренц, если бы все дело ограничива­лось несовершенством социальных отношений, справиться с войной было бы несравненно легче.

Но вот характерная выдержка из статьи историка: "Мон­гольские завоеватели, ведомые Чингисханом и Батыем, тащи­ли бесконечное множество взятых в бою и утилитарно совер­шенно бесполезных трофеев. Они мешали быстрому продвиже­нию войска, и их бросали, чтобы пополнить свои бесконечные богатства во вновь покоренных городах. Сокровища эти только в относительно малой доле достигали своей центрально-азиат­ской "метрополии". В конце XIV и в XV веках люди по Монголии кочевали по преимуществу все с тем же нехитрым скарбом, что и накануне мировых завоеваний"*.

Внимательный анализ ситуаций подобного рода заставляет заподозрить, что сам процесс сражения, грабежа, насилия, острое ощущение опасности, риска и преодоления, радость ратного единения и самопожертвования, наконец, чувство со­причастности, осмысленности бытия — все это может служить более реальной мотивацией военных действий, нежели пред­метные задачи, которые при этом декларируются или подразу­меваются сами же эти задачи: добыть новые сокровища,

* Черных Е Н. Энергия древних культур. В кн.: Малинова Р., Малина Я. Прыжок в прошлое. М, 1988, с. 265

37

расширить жизненное пространство, отвоевать Гроб Господен, защитить единородных братьев, отомстить неразумным хаза­рам и т.п.— скорее, "рационализации", включающие подлин­ные мотивы в принятую систему ценностей.

Здесь хотелось бы избежать недоразумений. Каждая кон­кретная война имеет вполне объективные причины — эконо­мические, экологические, политические,— но не ограничива­ется ими. Исследования психологов дали убедительные доказа­тельства того, что основу деятельности вообще составляют не предметные, а функциональные потребности. Физическая ак­тивность, впечатления, общение самоценны и несводимы к каким-либо предметным нуждам, но в норме переплетены с ними в сложный мотивационный узел: я двигаюсь, восприни­маю информацию, контактирую с людьми, видя перед собой предметные цели. Только в особых жизненных ситуациях или специальных экспериментах, когда при наличии как будто бы всего необходимого для нормальной жизнедеятельности недо­стает "всего лишь" общения или событий или физических нагрузок, отчетливо обнаруживается фундаментальная и обыч­но неосознаваемая роль функциональных потребностей. Но игнорируя их, мы не сможем по-настоящему понять мотивы поведения.

Со своей стороны, учет функциональных мотивов решающим образом усложняет общую картину, поскольку колебания их на­пряженности подчинены внутренним маятникообразным зависи­мостям, а также подвержены внешним влияниям со стороны солнечной, геофизической активности и т.д. Все это превращает совокупность иррациональных, трудно поддающихся рефлексии факторов социальной мотивации в существенный компонент при­чудливой причинно-следственной мозаики.

Война как феномен и как "институт" оказывается чрезвы­чайно живучей прежде всего именно потому, что отвечает базовым функциональным потребностям людей. Но устранить ее из социальной действительности сегодня уже жизненно необходимо, и далее эта проблема будет у нас с вами одной из стержневых. Разумеется, ничего похожего на исчерпывающий ответ не обещаю, тем не менее попробуем разобраться, почему и как эволюционные кризисы совершенствовали механизмы сдерживания агрессии в прошлом и какие возможности рас­крываются сегодня. Я твердо убежден в одном: чтобы анти­военные мероприятия были эффективны, "нас возвышающий обман" должен уступить место трезвой оценке причин столь глубокой укорененности войны в человеческом прошлом и настоящем...

Лекция 3

Эволюционные предпосылки и первичные формы морали.

Культура как регулятор агрессии.

Когда-то темный и косматый зверь,

Сойдя с ума, очнулся человеком,—

Опаснейшим и злейшим из зверей...

М.А.Волошин

Разумная жизнь не является высшей формой движения материи...

"Разум" — это только одно из бесчисленных "изобрете­ний" эволюционного процесса,

да к тому же приводящий вид, который им награж­ден, к эволюционному тупику.

И.С.Шкловский

С тех пор как одно из зоологических семейств — гоминиды — вступило на путь систематического использования, а затем и производства орудий, стала складываться беспрецедентная си­туация. Гоминиды не могли не унаследовать естественную агрес­сивность животных предков, для регуляции которой, однако, природные механизмы оказались уже недостаточны.

Во-первых, искусственные средства нападения существенно превзошли естественные средства защиты. Скажем, тигру трудно насмерть загрызть другого тигра, кроме всего прочего, еще и потому, что острым зубам противостоит прочная шкура. Да и в системе "хищник — жертва" устанавливается такое равновесие средств нападения и защиты (избегания), чтобы добычей становились преимущественно старые, больные особи. Между тем уже самое примитивное оружие делает гоминида беззащитным против внезапной агрессии со стороны сородича. Даже стычки, не отличающиеся особой свирепостью, могли кончаться опасными увечьями, а умелый удар камнем, пал­кой, костью сзади, во сне и т.д. не оставляли жертве никаких шансов.

Во-вторых, развившийся интеллект обеспечил небывалую степень независимости как от условий внешней среды, так и от врожденных поведенческих программ, в том числе и от попу-ляциоцентрического инстинкта. Зоопсихологи отмечают, что вообще прочность данного инстинкта у того или иного вида пропорциональна убойным способностям. Справедливость народной поговорки «ворон ворону глаз не выклюет» вполне подтверждается наблюдениями и экспериментами этологов; зато голубь, символ мира, в условиях неволи, когда прутья клетки мешают слабому противнику удалиться на безопасное расстояние, медленно и ужасно добивает сородича. В этой связи К.Лоренц даже высказал сожаление, что человек не обладает "натурой хищника", и это замечание выглядит гораз­до более тонким, нежели сарказм по поводу "предка — хорь­ка". Наши далекие предшественники произошли от сравни­тельно безобидного всеядного существа, лишенного мощного естественного оружия, а потому и не нуждавшегося в сильном механизме торможения. Когда же развившийся интеллект, вооружив гоминида искусственными средствами нападения, к тому же ослабил даже имевшиеся инстинктивные тормоза, обозначилась реальная угроза самоистребления вида.

Наконец, в-третьих, биосфера не располагала более эффек­тивным агрессором, который мог бы стабильно ограничивать извне саморазрушительную активность нарождающегося "царя природы"...

Это был, по всей вероятности, исторически самый первый в череде глобальных "антропогенных" кризисов. Гоминиды — высший продукт биосферы — нарушили биологическое равно­весие между "вооруженностью" и "естественной моралью" (по терминологии Лоренца), и это не могло пройти безнаказанно. Они должны были либо пасть жертвой чрезмерно развившегося инструментального интеллекта, либо выработать качественно новые, неизвестные природе средства сдерживания. В первом случае путь к становлению цивилизации на нашей планете был бы прерван в самом начале и, возможно, навсегда. Тогда слова, сказанные И.С.Шкловским за несколько месяцев до кончины и взятые эпиграфом к этой лекции, были бы безусловно справед­ливы... вот только произнести их мог бы разве что инопланетя­нин.

Но — "Где есть опасность, там возникает и спасительное" (Ф.Гельдерлин). Вторая из альтернатив оказалась возможна потому, что развившийся интеллект содержал в себе и необхо­димые резервы самоограничения. Наши полуживотные пред­шественники в целом, как вид, сумели принять "исторический вызов", сформировав искусственные регуляторы отношений и тем самым образовав зачаточные формы качественно нового феномена в истории Земли, а может быть и Метагалактики — феномена культуры.

Далее мы убедимся, что такой поворот событий ни в коей мере не означал "окончательного" решения проблемы — на­против, выйдя на новый виток, драма эволюции еще более обострилась. Но прежде попробуем разобраться, о какой, соб­ственно, эпохе идет речь и каковы ее внешние признаки. Для этого понадобится небольшое отступление.

Разрешить в свою пользу эволюционную дилемму выжива­ния гоминидам удалось, возможно, еще и благодаря тому, что кризис самосохранения совпал по времени с характерным кри­зисом роста, имеющим свою причинно-следственную логику. А именно, развитие интеллекта достигло того предельного уров­ня, какой возможен на базе преимущественно природных, генетических механизмов передачи и сохранения родового опыта. Поскольку же давление естественного отбора требовало дальнейшего совершенствования инструментальной активнос­ти, форм сотрудничества, то стали формироваться искусствен­ные, качественно более динамичные и емкие средства внешне­го контакта, а соответственно и психического отражения. Пси­хическая активность, опосредованная коммуникативными от­ношениями, приобретала семантическое качество. Погружа­ясь в дополнительное — коммуникативное — пространство, индивидуальное мышление выходило за пределы непосредст­венного физического бытия особи, и тем самым начиналась качественно новая, потенциально неисчерпаемая стадия разви­тия интеллекта.

С преобразованием механизмов отражения перестраивалась вся система индивидуальных потребностей. Общение с себе подобными и в перспективе — самовыделение, индивидуаль­ное самоутверждение в культурно-смысловом пространстве обозначались в качестве стержневых и несводимых мотиваци-онных доминант, а это, несомненно, способствовало установле­нию более стабильных отношений между сородичами.

Отмеченное обстоятельство, само по себе чрезвычайно важ­ное, к тому же помогает сориентироваться в историческом времени. Внешними археологически доступными признаками новой, социально-духовной реальности становятся появление стандартизированных орудий и начало постоянного использо­вания огня (косвенным свидетельством последнего служат слои золы, обгоревшие кости и т.д.).

Стандартизированное орудие — поистине грандиозное эволюционное новообразование, разительно отличающееся от прежних орудий homo habilis. С одной стороны, это, по выражению английского ученого В.Г.Чайлда, "ископаемая концеп­ция". Иначе говоря, материальные продукты деятельности превращаются теперь уже в семиотические предметы — в тексты, выражающие определенное мировосприятие произво­дителя — и, соответственно, в каналы передачи опыта. С дру­гой стороны, изготовление (тиражирование) предметов по за­данному образцу требует небывалых качеств воли, внимания, памяти, мышления, обусловливает развитие всей совокупнос­ти психических "функций" и вместе с тем свидетельствует об их достигнутом уровне.

Костер — еще одно кардинальное обретение, значение кото­рого и как импульса и как признака психического развития

41

трудно переоценить. Не умея добывать огонь, архантропы зато замечательно научились его поддерживать: толща слоев золы показывает, что костер не потухал на протяжении тысячеле­тий. Но что это означает технически? Естественные свойства огня не позволяют обращаться с ним так, как, скажем, с дубиной. О нем надо постоянно помнить и заботиться, порци­онно снабжать топливом, соизмеряя наличный запас, защи­щать от дождя и ветра, не выпускать за очерченные границы. Все это требовало поочередного дежурства, распределения ролей, усиливало необходимость в индивидуализации навы­ков, в хранении и передаче опыта. Совершенствование внима­ния, памяти, мышления происходило опять-таки не в непо­средственных отношениях индивида с физической средой, а опосредовалось социальными отношениями.

Не случайно некоторые антропологи относят к той же — ашельской — эпохе первичное становление членораздельной речи (хотя, конечно, найти надежные эмпирические подтверж­дения этому труднее), связывая ее с появлением очага и стан­дартизированных орудий. А еще говорят, что архантропы, научившиеся производить стандартные предметы, поддержи­вать костер и, возможно, использовать семантически нагру­женные членораздельные звуки, были первыми человеческими существами.

Итак, ярчайшим результатом первого глобального кризиса, вызванного развитием интеллекта гоминид, стало образование зачаточных форм того комплексного многогранного явления, которое обозначается понятиями "культура" и "Цивилиза­ция" — в их самом широком значении.

Оба эти термина латинского происхождения еще в XVIII веке использовались как синонимичные, причем первому отда­валось предпочтение в германоязычной, а второму — в романо-язычной литературе. Позже они были заимствованы всеми европейскими языками, и начались бесконечные дискуссии по поводу значения и соотношения соответствующих понятий. Их трактовки зависят от философских взглядов, от языковых вкусов того или иного автора, а также — что особенно важно — от исследовательских задач. Рассуждая в наиболее универсальном, общеэволюционном контексте, следует оттал­киваться от соразмерных по мощности определений.

А именно, под цивилизацией здесь и далее будем понимать неравновесную систему особого типа, устойчивость которой обеспечивается искусственным опосредованием внешних (с природной средой) и внутренних отношений; всю же совокуп­ность опосредствующих механизмов — материальные орудия и прочие продукты, языки, мифологии, мораль и т.д.— обозна­чим термином культура.

Исходя из данных определений, выделю ключевой для нашей темы момент: уже исторически исходные протокультурные феномены выполняли отчетливо выраженную антиэнтропийную функцию. Здесь обнаруживается все та же характер­ная зависимость, о которой мы уже говорили и будем говорить далее. Эволюционно более ранний антиэнтропийный орган — в данном случае животный интеллект — в развитии своем обер­нулся контрпродуктивными эффектами, угрожающими выжи­ванию собственного носителя. Настоятельно потребовался до­полнительный антиэнтропийный фактор (орган), компенси­рующий дисфункции в работе предыдущего. Таковым факто­ром стала культура (протокультура) в целом и ее центральное звено, которое условно обозначим как протомораль. Почему "мораль" и почему "прото"?

На самом деле, разумеется, социальные регуляторы даже в современном палеолитическом племени так же синкретичны, как вся его духовная жизнь, и ни о каком членении на мораль, право и т.д. не может быть речи. Поведение и мышление определяются "мононормами", построенными на цельной мифологии, сконцентрированный в которой коллективный опыт принимает форму жестких табу, моделей, поощрения и наказа­ния. То, что поведенческие регламентации не могут фиксиро­ваться документально, сближает их с неформальными установ­лениями морали. Вместе с тем мораль предполагает возмож­ность личностного выбора, о чем применительно к палеолиту, тем более к нижнему или среднему палеолиту, говорить, ко­нечно, не приходится.

Впрочем, дело опять же не в термине. Для дальнейшего исследования нам сейчас важно разобраться в содержании первичных надинстинктивных регуляторов, которые обеспечи­ли выживание существ, начавших освобождаться от природ­ной опеки.

Этнографами накоплена масса данных, подтверждающих, что нормы солидарности первобытного человека чаще всего жестко ограничены рамками "своего" коллектива, сочетаясь со злонамеренной вседозволенностью по отношению к "чужим". И что, как писал еще в прошлом веке классик антропологии Э.Тэйлор, "самыми опасными врагами его (дикаря.— А.Н.) являются существа одного с ним зоологического вида"*. Ко­нечно, с этим материалом надо обращаться осторожно. Он касается людей, живущих в современном, так называемом "синполитейном" палеолите (т.е. в каменном веке, так или иначе испытывающем на себе влияние позднейших культур) и не должны буквально переноситься на то время, когда палео­лит полностью доминировал на планете. Тем более неправомер­но смешивать отсталые племена с предковыми зоологическими

* Тэйлор Э. Первобытная культура. М., 1939, с. 116

видами (архантропами, палеоантропами) — созидателями и носителями культуры на протяжении сотен тысяч лет.

Но сегодня можно утверждать, что "настоящий" ("апополитейный") каменный век был еще менее похож на картинки первобытного рая, которые рисуют романтические критики европейской цивилизации и после созерцания которых, как заметил Вольтер (по поводу книги Руссо), "хочется встать на четвереньки и убежать в лес". Чем дальше в глубь истории, тем более суровый характер обнаруживают отношения между прасоциальными сообществами.

Прослеживая генезис орудийной деятельности, Тэйлор от­мечал, что первоначальное орудие "одинаково служило как для того, чтобы дробить черепа и кокосовые орехи, так и для того, чтобы рубить ветки деревьев и члены человеческого тела"*. В последующем справедливость этого суждения под­твердилась многочисленными находками искусственно по­врежденных черепов, скелетных останков с признаками при­жизненных повреждений, расчлененных скелетов, обгоревших человеческих костей. То обстоятельство, что орудия охоты и защиты от хищников изначально служили также и средством истребления себе подобных, обеспечивало долгосрочный фак­тор их совершенствования в периодически обострявшейся кон­куренции.

Обобщая и по мере возможности интерпретируя разнород­ные факты, касающиеся первобытности, мы убеждаемся в том, что внутренняя солидарность стада достигалась переносом аг­рессии вовне — на представителей других сообществ. Объеди­няющее понятие "мы" на поверку оказывается логически и исторически вторичным по отношению к более примитивному "они", и эта ригористическая дихотомия ("они" — "мы") со­ставляла несокрушимый каркас социальной регуляции перво­бытного человека. Представители чужого стада воспринимались как существа иного зоологического вида, окончательно блокируя ослабеваю­щий популяциоцентрический инстинкт. Более того, "умеренно непохожий" субъект ("двойник") вызывал, судя по всему, ам­бивалентное чувство страха и интенсивной неприязни, заметно

отличное по содержанию и остроте от утилитарно-биологичес­кого отношения к другим животным.

Поэтому гоминиды относительно мирно сосуществовали с животными иных зоологических семейств, и вплоть до послед­них тысячелетий палеолита их деятельность, насколько из­вестно, не послужила причиной гибели ни одного вида. Совсем иначе складывались взаимодействия внутри семейства. За пе­риод эволюции "между двумя скачками" — от первоначально-

* Там же, с. 94

44

го выделения австралопитеков из природного царства до без­раздельного утверждения неоантропов на исторической сцене — с лица Земли один за другим исчезли десятки родов и видов гоминид. В результате животный и человеческий миры оказались разделены пропастью, подобной которой вы не най­дете на прежних эволюционных переломах. (Между живой и неживой природой, между животными и растениями и т.д. можно обнаружить множества промежуточных форм, тогда как все, что располагается в пространстве между людьми современного вида и животными,— исключительное достояние палеонтологии.)

Столь последовательное вымирание отстававших в развитии видов не могло быть следствием сугубо природных обстоя­тельств — тем более что речь идет о существах, обладавших очень значительными в сравнении с прочими животными адап­тивными возможностями. Современная генетика не позволяет допустить и "постепенное" превращение одних видов в другие путем тренировки органов (как полагали антропологи во вре­мена Л.Г.Моргана и Ф.Энгельса). Думать же, что с выделением более прогрессивных видов прежние переставали рождаться и вообще-то было бы странно, да и археология показывает: ав- стралопитеки с архантропами, архантропы с палеоантропами, палеоантропы с иеоантропами (не говоря уже о более частных, различиях) длительные периоды сосуществовали и соперничали ли между собой.

Имеются и другие основания утверждать, что эта смертель­ная, периодически с неизбежностью обострявшаяся конкуренция за уникальную экологическую нишу составляла стержне­вой фактор специфических форм отбора на прасоциальной стадии и что геноцид был нормой отношений между конкури­ровавшими сообществами на протяжении двух с половиной миллионов лет.

Но отбор — это не только отсеивание отстающих, это и стимул совершенствования орудийной активности, организа­ции, интеллекта. Стада, обоюдно владевшие орудиями и сораз­мерными по эффективности поведенческими стратегиями, со­ставляли друг для друга самый опасный, динамичный и не­предсказуемый компонент среды, мощнейший источник ее раз­нообразия. Согласно же известному в теории управления зако­ну У.Р.Эшби, система может нейтрализовать разнообразие среды только наращиванием внутреннего разнообразия; данное обстоятельство играло очень важную роль и на ранних, и на последующих стадиях эволюции.

Ту специфическую форму отбора, которая преобладала на прасоциальной стадии эволюции, антропологи называют "грегарно-индивидуальной" (от греческого gregus — стадо). Грегарно-индивидуальный отбор в некотором отношении пред­ставлял собой как бы отрицание классического естественного отбора. Суть его в том, что стада с лучше отработанными кооперативными отношениями обеспечивали тем самым боль­шее разнообразие индивидуальных качеств и получали пре­имущество в конкуренции.

Разумеется, рост разнообразия ни в коей мере не был целе­направленным. Не давал он и сиюминутного утилитарного эффекта. Генные и "культурные" мутации, сами по себе столь же неизбежные, сколь и актуально бесполезные, накаплива­лись просто потому, что внутри стада снижено давление естест­венного отбора. Но те коллективы, где это обстоятельство было выражено сильнее, впоследствии оказывались более жизне­стойкими при периодических обострениях экологической об­становки (наиболее динамичный компонент которой, как я уже говорил, составляли отношения с другими коллективами).

В более сплоченных сообщениях лучшие шансы на то, чтобы выжить и оставить потомство, получали особи с менее развитой мускулатурой, менее агрессивные, но с тонкой нерв­ной организацией. Такие индивиды оказывались способнее к действиям, обычно не дающим индивидуальных адаптивных преимуществ: к сложным операциям, связанным с обработкой (производством) орудий, поддержанием огня, лечением соро­дичей, передачей информации и т.д., а также к нестандартно­му исследовательскому поведению. При "классическом" отборе такие умельцы были бы обречены на гибель или, во всяком случае, попав под жесткую систему доминирования и имея, как правило, низкий ранг в иерархии, не оставляли бы потом­ства. Поэтому лучшие перспективы прогресса, а, следователь­но, выживания, имели те стада, где все взрослые члены полу­чали равный доступ к добыче, где лучше организована взаимо­помощь, слабые от рождения, ослабевшие из-за ранений или старости могли выжить, обогащая генофонд племени, накапли­вая и передавая социальный опыт. Подобные коллективы со снижающимся уровнем внутренней агрессивности оказыва­лись более адаптивными и, в частности, способными формиро­вать надежную боевую организацию, эффективные формы ко­ординации и коммуникации.

Результаты длительного развития в этом направлении де­монстрируют находки на неандертальских стоянках, свиде­тельствующие о чрезвычайно отработанной системе взаимопо­мощи. На дошедших до нас останках имеются такие зажившие впоследствии повреждения, после которых жизнь индивида могла быть сохранена только при систематической заботе ок­ружающих, включая подчас сложные медицинские процедуры типа ампутации конечности. В знаменитой пещере Шанидар на Ближнем Востоке обнаружены останки палеоантропа, который прожил годы, не будучи способен не только участвовать в добывании пищи, но и самостоятельно питаться (возможно, еду ему подносили ко рту в ладонях). Есть и другие находки в

46

том же Шанидаре, Ла Шапелли, на других стоянках, доказы­вающие, что неандертальцы продолжали жить, став более или менее полными калеками. Во многих случаях их инвалидность являлась следствием физических травм, которые подчас труд­но объяснить иначе как намеренными ударами. Например, американский археолог Р.Солецки, открывший пещеру в Ша­нидаре, настаивал на том, что по меньшей мере ряд поврежде­ний у найденных там индивидов имеют явно искусственное происхождение и вероятнее всего получены в стычках с чужа­ками.

Для нашей темы подобные свидетельства крайне существен­ны. Война, вражда остаются важными факторами в жизни высших гоминид; однако на этом фоне уже со всей очевиднос­тью обнаруживают себя такие свойства внутристадных отно­шений, которые отчетливо отличают их носителей от живот­ных. Ведь забота о старых, больных, раненых биологически не только бессмысленна, но и вредна. Природа заботится о бы­стрейшей смене поколений и отсечении бесперспективных для репродуктивной деятельности особей, а биологическая популя­ция, соответственно, не заинтересована в лишних ртах. Из­вестны случаи, когда пожилая самка, уже свободная от мате­ринских обязанностей, выполняет в стаде оленей или стае волков лидерские функции, но лишь при сохраняющейся дее­способности. Даже высшие позвоночные, самоотверженно за­щищающие детенышей, не станут искусственно поддерживать жизнь того, кто не способен за нее бороться. Природе не нужны старики, и ее "вековечная давильня" безжалостно от­сеивает ослабевших. В естественных условиях травоядные жи­вотные, теряющие силу, скорость, быстроту реакции, как пра­вило, становятся добычей хищников, а постаревший хищник гибнет от голода и болезней (при некоторых условиях может стать и добычей голодных сородичей).

Напротив, для культуры наличие стариков становится на­стоятельной необходимостью, и в целом забота о сородичах с ослабленной жизнеспособностью яснее всех прочих признаков свидетельствует о том, что солидарность приобрела надприродную, внеинстинктивную мотивацию.

Вполне возможно, что не всех ослабевших и постаревших неандертальцы опекали с одинаковой тщательностью, а только успевших почему-либо приобрести особый авторитет. Но то, что индивидуальное бытие по меньшей мере некоторых членов коллектива стало предметом ценностного отношения, доказы­вает и наличие индивидуальных захоронений, куда вместе с усопшим укладывались орудия, пища, а в отдельных случаях даже цветы (признаки пыльцы лекарственных растений обна­ружены в одной из могил Шанидара).

Внутристадная (внутриплеменная) солидарность на фоне смертельного неприятия чужаков — характерная черта палео-

47

литной психологии. В этом отношении неоантропы — люди нынешнего вида — не отличались от своих ближайших зоологических родственников, палеоантропов. И открываю­щаяся теперь картина отношений между этими двумя видами вполне типична для всей истории палеолита.

Новые данные археологии и генетики заставляют предполо­жить, что первые люди, ставшие прообразом кроманьонцев ("протокроманьонцы"), появились на юге Африки от 100 до 200 тысяч лет назад или даже раньше. Судя по всему, они на протяжении десятков тысяч лет укрывались в труднодоступ­ных районах континента (отчего археологи до недавнего време­ни не подозревали об их существовании; в монографиях, ста­тьях и учебниках обычно указывалось, что люди этого типа впервые появляются лишь около 40 тысяч лет назад в районе Ближнего Востока). Выступая по отношению к могуществен­ным современникам-палеоантропам как отсталые дикие племе­на и почти наверняка как объект охоты, эти гадкие утята семейства гоминид до поры оставались на периферии истори­ческих событий.

За этот срок палеоантропы сумели развить замечательную культуру мустье с довольно сложной "палеолитической инду­стрией", замысловатыми ритуалами, искусством, со своими формами мифологии (религии?). Но и для неоантропов время не прошло зря. Они постепенно учились использовать свои анатомические преимущества настолько, чтобы компенсиро­вать очевидные недостатки. Кроманьонцы уступали конкурен­там по физической силе, по среднему объему мозга (по крайней мере в сравнении с поздним европейским неандертальцем), по качеству материальной культуры. Вместе с тем их кисть обла­дала большей гибкостью, гортань способствовала лучшему раз­витию членораздельной речи и, вероятно, в структуре мозга были сильнее развиты речевые зоны. Около 35—40 тысяч лет назад наши прямые предки уже реально "объявились" на исторической сцене, осмеливаясь на активные стычки со свои­ми смертельными врагами. Обострившаяся конкуренция между двумя высшими видами гоминид длилась несколько тысяч лет с переменным успехом и завершилась полным физи­ческим истреблением неандертальцев, ассимиляцией позднемустьерской культуры кроманьонцами, которые затем развили ее в культуры верхнего палеолита...

Это ведь теперешние войны по существу не имеют победите­лей, их результаты бесконечно пересматриваются, переоцени­ваются и служат поводом для очередных конфликтов; палео­лит же вполне допускал окончательную и бесповоротную побе­ду одной из сторон. И вот я пытаюсь себе представить, какие психологические условия необходимы для того, чтобы полнос­тью, в "планетарном" масштабе, искоренить целый вид су­ществ, или людей (не будем спорить о терминах), сопостави-

48

мых по боевым и интеллектуальным качествам. По всей види­мости, для этого в воображении каждого из противников долж­ны были абсолютно отсутствовать какие бы то ни было альтер­нативы физическому уничтожению чужака когда и где только возможно, независимо от пола, возраста или состояния послед­него. Идея пощады, пленения и какого-нибудь использования чужака, жалость, тем более что-то похожее на угрызения совести из-за расправы над беспомощным нелюдем (младен­цем, раненым) — все это так же чуждо сознанию среднего палеолита, как мысль о спасении собственной жизни ценой покорности, предательства, сотрудничества или компромисса с врагами. Психологически задача состояла не в том, чтобы победить, подавить, покорить, запугать, унизить или даже съесть, а в том, чтобы ликвидировать "двойника".

Повторю, что эта психологическая установка должна быть массовой и безальтернативной, причем она определялась уже не биологическими инстинктами, а культурной матрицей ("они" — "мы"). Нет сомнений ив том, что установка была "симметрична", т.е. в равной мере характеризовала психоло­гию противоборствующих сторон. Смертельная ненависть и страх настолько ограничивали содержание взаимных отноше­ний, что, видимо, исключали даже насильственные половые контакты. Если верить исследователям, считающим, что в генофонде современного человека практически отсутствует влияние позднего неандертальца, то запрет на межвидовые смешения опять-таки мог носить только культурно-психологи­ческий характер (самка-нелюдь обоюдно не воспринималась как возможный половой партнер), так как генетическая со­вместимость кроманьонцев с неандертальцами бесспорна. Есть данные о том, что современный человек способен произвести потомство даже с шимпанзе...

Итак, около 30 тысяч лет назад неоантропы остались по существу единственными живыми представителями семейства гоминид. Новейшие исследования на стыке антропологии, ге­нетики и биохимии привели ряд ученых к выводу, что почти все современные люди произошли от единой праматери — "па­леолитической Евы", хотя, видимо, от разных отцов. (Возмож­ное исключение, по тем же данным, составляют некоторые негроидные племена, имеющие более древний корень). Впро­чем, для нашей темы не столь уж и важны разногласия между сторонниками "моноцентрической" и "полицентрической" кон­цепций происхождения человека. Важнее то, что ни вероятное единство происхождения, ни сходство анатомических, генети­ческих и прочих признаков сами по себе не были способны изменить культуру и психологию межплеменных отношений. Драма эволюции вышла на следующий виток...