Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Слотердайк Петер. Критика цинического разума - royallib.ru.rtf
Скачиваний:
3
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
2 Мб
Скачать
☆

2. Дадаистская хаотология. Семантические цинизмы

1. Вокруг огненного шара бешено носится комок грязи, на котором продают дамские чулки и оцени­вают Гогенов... 78. Пинок — космосу! Да здравствует Дада!

Вальтер Зернер. Окончательное раскрепоще­ние (1918-1920)

Мы вправе развлекать себя как угодно — звуками, формами, цветами, шумами; но все это — та пре­красная чушь, которую мы осознанно любим и изго­товляем,— есть чудовищная ирония, как и сама жизнь; точная техника окончательно постигнутой бессмыслицы как смысла мира.

Рауль Хаусманн. Немецкий обыватель сердится

Гиндендорф, Люденбург * — это отнюдь не истори­ческие имена. Есть только одно историческое имя: Баадер.

Иоганнес Баадер. Реклама меня самого

Пусть живет все, но лишь одно должно исчезнуть раз и навсегда — бюргер. Рихард Хюлъзенбек

С возникновением Дада на сцене появляется первый неокинизм XX века. Его атака направлена на все, что принимает себя «все­рьез», будь то в сфере культуры и искусств или в сфере политичес­кой и буржуазной жизни. Ничто другое в нашем столетии не пора­жало с такой злостью esprit de serieux, как беглый дадаистский огонь по нему. Дада по сути своей не течение в искусстве и не течение в антиискусстве, а радикальная «философская акция». Он развивает искусство воинствующей иронии *.

От буржуазного «института искусства» (Петер Бюргер) Дада требует только одного: того мотива, который обеспечил искусствам в буржуазный век их философский момент,— момент аморалистс-кой свободы выражения. Однако искусство давно уже перестало быть тем, что оно некогда представляло в своей сущности и на неокини-ческой первоначальной фазе времен его возникновения (то есть на стадии буржуазной «Бури и натиска» в XVIII веке),— оно уже перестало быть той средой, в которой находит свое выражение «ис­тина». То, что предстает перед взором дадаистов, оказывается ис­кусством эстетским, искусством для искусства, которое относится к себе самому с убийственной серьезностью и пиететом, превращаясь в замену религии и в средство для приукрашивания «уродливой бур­жуазно-капиталистической действительности». Поэтому для дада­истов суть дела состоит именно в том, чтобы восстановить философ­ский импульс искусств — их волю к истине — в противовес гипер­трофированному разрастанию в них эстетики, изысканного изящества

и далекого от жизни суетного тщеславия. Осуществляя свой перево­рот, они приравнивали искусство к тому, что тогда презрительно именовалось «ремесленничеством от искусства», к тому преумень­шающему серьезность всего украшательству, которое шло навстречу потребностям «обывателя» в увеселениях, развлечениях и в отвле­чении от действительности. В противоположность этому действи­тельность имела для представителей авангарда вкус самой что ни на есть сырой и грубой негативности, и именно это объясняет, почему мирные и антимилитаристски настроенные дадаисты Цюриха в 1916 году (почти все без исключения — эмигранты из воюющих стран) причисляли к своим врагам даже пацифистов — по той при­чине, что последние, будучи постыдно нереалистичными, противопо­ставляли реальности голый идеал мира. Здесь впервые проявляется почерк кинического модерна: сказать «Да» действительности как действительности, чтобы оказаться в состоянии нанести пощечину всему, что является всего лишь «прекраснодушным мышлением».

Ремесленники от искусства со всего Цюриха сомкнутыми рядами высту­пили в поход против нас. Это было прекраснее всего: теперь мы узнали, с кем имели дело. Мы были против пацифистов, потому что война вообще дала нам возможность существовать во всей нашей славе. А тогда пацифисты были по­приличнее, чем сегодня, когда каждый глупый мальчишка со своими книжка­ми желает вовремя воспользоваться конъюнктурой. Мы были за войну, и да­даизм еще и сегодня за войну. Вещи должны сталкиваться друг с другом: того, что происходит, еще мало — все далеко не так сурово и жестоко, как оно должно быть.

Таковы были слова, которые демонстративно преподнес публи­ке Рихард Хюльзенбек в своей первой дадаистской речи в Герма­нии, произнесенной в феврале 1918 года в Берлине. С точки зрения морали такой текст просто не понять, точно так же, как и с точки зрения психологии. Чтобы вникнуть в суть подхода Хюльзенбека, нужно вначале освоиться с его иронически-полемической манерой выражаться: он пробует новую тактику подхода к предельно щекот­ливой теме — упражняется в искусстве на иронически-грязный лад объявлять себя согласным с самым что ни на есть мерзким. С помо­щью своих цинических речей он формирует представление о некоем Я, стоящем по ту сторону добра и зла, которое желает быть таким же, как его безумная эпоха.

В этот момент война еще бушевала на фронтах в полную силу. «Ценности» Запада терпели «крах», точно так же, как немецкий западный фронт к тому времени, а заодно терпела крах и целая эпо­ха, которую именовали буржуазной,— состарившееся XIX столе­тие. В материальных битвах мировой войны Европа переживала «возвращение вытесненного»: из фальшиво-мирного империалисти­ческого мещанства вновь проглянул Зверь, Бестия. Буржуазный дух прогресса был утопией, не имевшей ничего общего с реализмом,— то, что слишком долго отрицалось и отвергалось, ответило на эту

утопию ужасающими разрывами снарядов. После Ницше дадаисты были первыми, кто пытался отнестись к возвращению вытесненного позитивно. При этом они придали новый поворот праву художника на избавленную от всех ограничений «свободу» выражения. Между менталитетом генералов, которые всерьез были «за», и менталите­том пацифистов, которые всерьез были «против», дадаисты сфор­мировали свободную от всяких угрызений совести третью позицию: быть «за», но не всерьез.

Дада черпает часть своей побудительной силы из ощущения, что он смотрит на мир с непобедимой трезвостью. Дадаисты подают себя в духе патетического позитивизма. «Голые факты» неуклонно и неумолимо отделяются от фраз, «голая» культура — от жестокой реальности.

Мы не пропагандируем никакой этики, которая всегда остается идеаль­ной (что есть мошенничество)... Мы желаем разумно упорядочить экономи­ческую науку и сексуальность, и мы плюем на культуру, которая не представ­ляла собой чего-то реально-осязаемого. Мы желаем ей конца... Мы хотим мира подвижного и изменчивого, хотим беспокойства вместо покоя — долой все престолы, долой чувства и благородные жесты... (Рауль Хаусманн. Не­мецкий обыватель сердится).

В «дадаистском манифесте» сказано:

Слово «Дада» символизирует простейшее отношение к окружающей дей­ствительности; с появлением дадаизма вступает в свои права новая реальность. Жизнь предстает перед нами синхронным хаосом шумов, цветов и духовных ритмов, который вбирается в дадаистское искусство со всеми сенсационными криками и лихорадочными проявлениями, с его отчаянным духом повседнев­ности и со всей его жестокой реальностью.

В дадаизме индивиды впервые осознанно производят то преобра­зование современного отношения между Я и миром, которое может служить образчиком для всей субъективности, присущей модерну: кинический индивид отказывается от позы покоящегося в себе твор­ца искусства (гения), от позы мыслителя, постигающего весь мир (философа), и оборотистого предпринимателя; скорее, он сознательно полностью отдается во власть данному. Если то, что движет нами, жестоко, то и мы жестоки. Дада не окидывает взглядом упорядо­ченный космос. Для него важно сохранить самообладание в услови­ях хаоса. Посреди кровавой сутолоки была бы бессмысленной поза великого мыслителя, характерная для хладнокровно-обеспокоенных философий жизни, распространенных в то время. Дада требовал от человеческого существования абсолютного соответствия своему вре­мени, тенденциям его собственной эпохи,— то есть экзистенциаль­ного авангарда. Только тот, кто находится в самых передних рядах, идет в ногу со временем: война как обретение мобильности и осво­бождение себя от всяческих тормозов; самые что ни на есть прогрес­сивные методы разрушения (вплоть до сферы искусств), антипсихо­логизм, антибуржуазность. Пафос истины для этого течения заклю-

чался в том, чтобы каждым нервом чувствовать время, мыслить и жить в одном ритме с ним *.

Здесь появляется философский отклик: Дада предвосхищает мотивы экзистенциальной онтологии Хайдеггера, которая, со своей стороны, на высочайшем понятийном уровне критикует ложь о субъекте, свойственную европейской философии власти и господ­ства. Я не властелин мира, напротив, Я живет в этом мире под зна­ком заброшенности (в него); правда, мы строим «проекты» в на­дежде «выброситься из заброшенности»f, но и они опять-таки яв­ляются «проектами-из-заброшенности», так что первична структура, пассивная по отношению к бытию. А в то же время мы слышим:

Быть дадаистом — значит отдаваться во власть вещей, позволять им бросать себя как угодно, не позволять себе превращаться в осадочную породу: просидеть даже минуту на каком-то стуле — значит подвергнуть жизнь опасности... («дадаистский манифест», листовка 1918 года).

Можно было бы прийти к мысли, что экзистенциальная онто­логия — это созданная вдогонку академическая версия «дадасофии» или «дадалогии», причем Мартин Хайдеггер с огромным успехом мог бы оспаривать у Иоганнеса Баадера титул Главного Дада. Тайна его успеха заключается именно в том пункте, который составлял «сла­бое место» Дада — в серьезности. Не блестящие в своей несерьез­ности продукты дадаистски «заброшенных» художников жизни и их политизированная сатира, а заброшенность в серьезном ее вари­анте обеспечила победу в этом состязании.

Дадаистская атака имеет два аспекта — кинический и циничес­кий. Сам дух первого легкомысленно расточителен и продуктивен, ребячлив, мудр, щедр, ироничен, независим, неуязвимо реалисти­чен; второй аспект есть проявление сильных деструктивных противо­речий, ненависти и высокомерных защитных реакций на буржуаз­ные фетиши, проникшие в собственный внутренний мир, проявле­ние множества проекций и быстрой смены аффектов — презрения и разочарования, самоожесточения и утраты иронии. Разделить эти два аспекта непросто; они делают феномен Дада в целом сложным комплексом, который играет самыми разными красками, а потому не поддается упрощенным оценкам и не может вызывать однознач­ных чувств. И по отношению к фашизму Дада занимает амбивален­тную, противоречивую позицию: кинические элементы Дада, безус­ловно, заставляют отнести его к антифашизму, к логике и «эстетике Сопротивления»; цинические элементы в нем, наоборот, определя­ют его тенденцию развития к предфашистской эстетике уничтоже­ния, которая хотела бы с наслаждением предаться опьянению от раз­рушения. Конечно, Дада борется против «убийственной серьезнос­ти» — но и сам глубоко заражен ею с ее агрессивными аспектами. Дадаистам никоим образом не удалось отнестись иронически к сво­им собственным мотивам: в их иронических позах осталось много несвободной деструктивности, и можно было бы показать, что в их

стремлении полностью отдаваться во власть вещей на самом деле много скрытого сопротивления и самоожесточения в закоснении.

Дадасофия развивает то здесь, то там мистически-иронические видения, которые прославляют жизнь в ее нерасчлененной полноте, вот только делают это предельно выспренним тоном, как в прокла­мации Главного Дада Иоханнеса Баадера:

Дадаист — это человек, который любит жизнь во всех ее необозримых проявлениях, который знает и говорит: не только лишь здесь, но и там, там, там* есть жизнь! Следовательно, истинный дадаист овладевает (?) и всем регистром (!) ^ человеческих жизненных проявлений, начиная от гротескового передразнивания самого себя и кончая священнейшим словом богослужения на полностью созревшем, принадлежащем всем людям шаре Земли...

Еще в таких отличающихся гигантоманией гимнах главы секты дадаистов Баадера, который дал провозгласить себя Президентом Вселенной, находят свое проявление типичные попытки сказать «Да» абсолютно всему, в чем ирония Дада хорошо согласуется с киничес-ким аспектом религии (ср. восприятие музыки дадаистами, в осо­бенности у Хуго Балля).

В дадаизме делается попытка создать временную философию «Да», которая связывается, прежде всего, с конкретной, сиюминут­ной, зависящей от быстро меняющегося настроения и творческой энергией индивидуума-дадаиста. Это «Да» относится к тому состо­янию мира, по поводу которого он иронизирует, но еще больше — к переживаемому мигу, в который осуществляет себя вечное и быст-ропреходящее настоящее и реализуется экзистенциалистская пара­доксальность внутренней «длительности», которая пронизана на­сквозь завихрениями мира и в то же время остается незатронутой ими *. Для того чтобы этот витально-динамический элемент вышел на передний план, нужно уничтожить культурную надстройку. По­этому дадаисты и в экспрессионизме видели зачастую только про­должение немецкого идеализма: «отвратительное затемнение и со­крытие вещей, именуемое экспрессионизмом».

Первым экспрессионистом, изобретшим «внутреннюю свободу», был обо­жравшийся и опившийся саксонец Мартин Лютер. Он способствовал протес­тантскому повороту немцев к не поддающемуся объяснению «внутреннему миру», равносильному изолганности, жонглированию воображаемыми страда­ниями, темным пропастям «души» и их власти, сочетающейся с рабской по­корностью по отношению к насилию властей; он породил Канта, Шопенгауэра и сегодняшний идиотизм искусства, который тупо смотрит на мир, в упор не замечая его, и полагает, что таким образом преодолеет его (Рауль Хаусманн. Возвращение к предметности в искусстве).

Это созвучно киническому реализму Ницше: здесь налицо те же антипротестантские мотивы. Дадаистскому «Да» действительно­сти и реализации себя в действительности совершенно безразлично, что скажут эксперты, знатоки, снобы и критики. Можно понимать дадаизм как пролог к эмансипации дилетантов, который построен

на том, что радость, испытываемая от процесса творчества, важнее, чем достижение результата. Способность достигать результата — всего лишь довесок к подлинности; ценны не остающиеся произве­дения, а сам миг их интенсивной реализации.

В дадасофии всплывает и еще один ницшеанский мотив — воз­вращение того же самого. В великолепном скетче «Все улажено по­средством Дада. Триалог между человеческими существами» затра­гиваются самые различные исторические эпохи:

Дада существовал всегда, в Древнем Египте точно так же, как в Европе или в Мексике. Дадаист, дорогой мой доктор Смартни, не зависит от времени...

...Это постоянно рождается вновь и вновь, это передается через цепь поколений. Дада — это выдающийся метафизический вопрос...

Дада — великое испытание для почек и ловушка для моралистов...

Вот вы считаете его религиозной доктриной древнеегипетской секты. Но ведь Дада проявлялся и в Индии. Он культивировался шиваитами левой руки. В эпосе о Гильгамеше у древних ассирийцев мы находим указания на то, что Дада тождествен с рождением мира. В мистериях, посвященных Дионису, вы найдете Дада точно так же, как в предсказаниях оракула Зевса в Древней Греции.

Дада есть великая ирония, он выступает как направление и в то же время отнюдь не является направлением...

Сексуальный маньяк-убийца Элтон был дадаистом, когда писал в днев­нике: Killed today a young girl, it was fine and hot...*

Дадаистом был Манолеску, когда он выдавал себя за князя и снимал по­мещение при дворе кайзера, не зная, из каких средств он будет платить по счету. Дада — это американская сторона буддизма...

Дадаистские документы всегда подделывали...

Причина того, что дадаистское мышление не позволяет резю­мировать себя в какой-то одной формуле, заключается в его струк­туре, которая меняется с каждым моментом. Оно все время в дви­жении — в процессах, в скачках, в соли анекдотов и шуток, кото­рые, в принципе, невозможно изложить в сокращенной форме. Осуществление его — это сама вещь (мотив, который, впрочем, доминирует во всей философии рефлексии, особенно у Фихте и Ге­геля). Попытаться сказать что-то о сознании Дада, поднявшись над ним, означает почти автоматически тут же опуститься ниже его уров­ня. И если мы попытаемся сказать тем не менее что-то общее об этом, то предварительно особо подчеркнем, что предметом явятся не документы Дада, а метод Дада.

Я хотел бы назвать его методом «рефлектированного отрица­ния». Другими словами, это техника разрушения смысла, это метод нонсенса. Где бы ни появлялись надежные «ценности», высокие зна­чения и глубокий смысл, Дада пробует осуществить разрушение смысла. Дада разрабатывает эксплицитную технику разоблачения ложного смысла — и тем самым выходит к более широкому спектру семантических иинизмов, с которыми демифологизация мира и ме­тафизического сознания достигает радикальной конечной стадии. Дадаизм и логический позитивизм ^ есть части процесса, который лишает почвы всякую веру в общие понятия , всемирные формулы

и тотализации. Они оба работают уборщиками мусора в пришедшей в упадок европейской идейной надстройке. У дадаистов, которые целиком принадлежат к поколению, незадолго до этого еще с после­дним благоговением преклонявшему колени перед всем, что имено­валось искусством, художественным творением и гением, таким об­разом, началась генеральная уборка и чистка в собственной голове, в их собственном прошлом. Они отрицали, становясь отступниками прежней веры в искусство, свою прежнюю форму жизни и тради­цию, в которой они больше не могли «сохранять свое неподвижное положение»: учреждение смысла посредством искусства и поднятие обычного до статуса исполненного смысла. Нанося ответный удар этой закатывающейся форме жизни, Дада находит саркастические выражения, в особенности тогда, когда он выступает против «после­днего» направления в искусстве — против экспрессионизма:

Нет, господа мои, искусство вовсе не в опасности — ведь искусства боль­ше не существует. Оно мертво. Оно было развитием всех вещей, оно еще обво­лакивало красотой картофелеобразный нос и похожие на свиное рыло губы Себастьяна Мюллера, оно было прекрасной иллюзией, исходившей от солнечно-веселого чувства жизни (!) — и вот теперь уже ничто не поднимает нас ввысь, ничто!.. Абсолютная неспособность... это — экспрессионизм... Пишущий или рисующий обыватель мог при этом вообразить себя форменным святым, он, наконец, как-то рос и поднимался выше себя самого, за свои собственные пре­делы — в какую-то неопределенную, общую всемирную опьяняющую меч­ту,— о экспрессионизм, ты, изменивший пути развития мира и направивший его к романтической лживости... (Хаусманн. Немецкий обыватель сердится).

Не случайно эта поза непримиримого критика искусства вновь обрела огромную популярность к 1968 году, когда Дада Новых Ле­вых «возродился» в активизме, хэппенинге, «Go-in», «Love-in», «Shit-in» — во всех телесных дадаизмах обновленного кинического сознания.

Дада поднимает бунт не против буржуазного «института искус­ства»*. Дада выступает против искусства как техники придания смысла. Дада — это антисемантика. Он отвергает «стиль» как симуляцию смысла, как его подсовывание, как лживое «приукраши­вание» вещей... Как антисемантика, дадаизм систематически раз­рушает,— разрушает не метафизику, а разговоры о ней: область мета­физики освобождена и очищена, чтобы устроить на ней площадку для праздников; там дозволено все, только не «мнения». Дадаистская ирония должна сравняться по уровню своему с «иронией жизни» (Хаусманн). Даже дадаизм как стиль был бы уже шагом назад — и именно в этом смысле он становится достоянием истории искусства, которая помещает его в музей стилей и направлений, ставя в один ряд с другими. Предвидя это, Хаусманн говорил, что он, собствен­но, антидадаист. Поскольку Дада — это метод, его нельзя «усадить на стул», четко определить ему место и зафиксировать в неподвиж­ности; каждый стиль — это стул. В этом смысле Дада понимает себя даже как «точную технику» — он всегда и методично говорит

«нет», если появляется какой-то «смысл мира», который не при­знается, что он есть бессмыслица. Всякое формирование мнений, всякая идеализация снимается и преодолевается в духовном движе­нии — монтаж и демонтаж, импровизация и опровержение самого себя прежнего.

Наибольшую заостренность дадаистскому семантическому ци­низму придал писатель_Вальтер Зернер, которого Т. Лессинг назы­вал «немецким Мопассаном». То, что его вновь открыли в наши дни, свидетельствует, что и в ФРГ сформировалась публика, кото­рая стала понимать толк в цинизмах и которая способна читать этого автора, потому что в его отточенном имморализме выказывает себя слишком хорошо понятный сегодня дух в высшей степени осознан­ных, «к сожалению, необходимых» злых поступков. Перу Зернера принадлежат сорок страниц уникальной прозы —_<<Окончательное раскрепощение», произведение, написанное в последний год Пер­вой мировой войны и вышедшее в свет у Пауля Штегемана в Ганно­вере в серии «Серебряные кони». Это ряд философско-поэтических миниатюр, представляющих собой смесь критики культуры и циа­нистого калия. Ни одно из произведений не даст понять с такой остротой, как это, что означает «снятие и преодоление» — насиль­ственное и в то же время легкое и увлеченное разрушение всех куль­турных семантик, смыслоприданий, философий и упражнений в ис­кусстве. Эта проза наносит всему вокруг жестокие и элегантные уда­ры. Зернер дает такую теорию языковых игр, рядом с которой витгенштейновская выглядит школьными упражнениями для серь­езных «ученых дам»*.

В этом «раскрепощении» проглядывает и растормаживание оп­ределенной тенденции к суициду; интеллектуальная агрессивность направляется не только наружу и приводит не только к скандально­му проявлению критики цивилизации. Зернер, наиболее склонный к рефлексии из всех дадаистов, дал себе отчет о том, что дадаистская ненависть к культуре направляется, естественно, и вовнутрь, против культуры-во-мне, которой я некогда «обладал» и которая ныне ни на что не годна:

Вот наилучшее предложение для вас: перед тем, как отойти ко сну, пред­ставьте во всех красках и с предельной ясностью последнее и окончательное психическое состояние самоубийцы, который с помощью пули хочет оконча­тельно выправить себе самосознание...

Там, где все содержательное уже в счет не идет, остается только миг отчаянной напряженности, самосознание самоубийцы, которое уже «прошло через все». Экзистенция как бытие-к-смерти. Нет никаких сомнений в том, что дадаизм и хайдеггеровская экзистен­циальная онтология подспудно глубоко родственны по духу.

Когда достигнута нулевая отметка смысла, еще проявляет себя патетическое презрение к смыслу — пронизывающее все отвраще­ние к «позитивному»: «Мировоззрения — это смеси из

Вполне в позитивистской манере Зернер заглядывает в собственную голову и обнаруживает там слова и предложения, которые не увязы­ваются в нечто единое. Это отсутствие взаимосвязи он проецирует на мир, который, соответственно, уже не может быть никаким «кос­мосом» . Дадаистская антисемантика логично переходит в антикосмо­логию. Отныне она не спускает глаз с человека, мастерящего миро­воззрения и представления о порядке. Вначале был хаос, в который люди — от слабости и от жажды смысла — внесли в своих мечтах фантастическое представление о космосе:

Накрыть этот хаос из дерьма и загадок сулящими спасение небесами! Упорядочивая, наполнить благоуханием человеческое дерьмо!!! Благодар-ствую... Поэтому... в поте лица пишутся философии и романы, мажутся на холсте картины, лепятся корявые скульптуры, с кряхтением вымучиваются симфонии и запускаются в оборот религии! Что за потрясающее самомнение — тем более что все эти тщеславные ослиные деяния вполне неудачны (а особен­но — в немецких краях). Все сплошь — дрянь и безобразие!!!

Здесь выявляется одно из старых наивных представлений пози­тивизма: то, что он понимает мир как скопище «фактов», которые, по его мнению, точно так же проносятся в беспорядочном вихре, как предложения в головах логических позитивистов. Однако они, в отли­чие от Зернера, который пытается превзойти невыносимое посред­ством его приятия и одобрения, не выносят этого хаоса некоординиро­ванных предложений. Поэтому они примеряют на свои «факты» формально-логические корсажи. В подходе своем все они — хаото-логи, и исходят из первичности неупорядоченного, из наличия супер­комплексов (фактов), из существования бессмысленного и превыша­ющего наши способности к постижению; циническая семантика (вплоть до Лумана) не знает иного выхода, кроме установления порядка ценой культурного произвола или систематизирующего принуждения.

Мы видим, как обычно веселая дадасофия превращается у Зер­нера в лишенную юмора холодную романтику. Это романтика, кото­рую отличает не наивность, а полное отсутствие таковой. Она погло­щена заботой о том, как бы не допустить ненароком какого-нибудь наивного жеста или увлечения чем-либо. Это приводит к тому, что злобная рефлексия входит в саму ее плоть и кровь. Общему несчас­тью эпохи не противопоставляется никаких поисков лучшей жизни, напротив, делается попытка противопоставить заданному эпохой несчастью добровольно избранное «высокое» горе как суверенный триумф. Так рождается сознание, которое не только является отча­явшимся, но и поднимает свое желание быть твердым и жестким до статуса исходного пункта своей самостилизации. В своей безнадежно-неизлечимой саморефлексии Зернер упражняется в том, чтобы не­доверчиво и сердито снабжать каждую «позитивную» мысль свои­ми репликами, призывами к отстранению от нее и высокомерными комментариями, стремясь превзойти и перещеголять ее. Самопознание и саморазрушение сливаются воедино. Все есть сплошная злость,

которая выплескивается наружу, но от этого не наступает ни освобождения от нее, ни разрядки:

Выходит, зла сама жизнь? Несомненно: злость содержит больше всего искренности. Не­сомненно: все остальные состояния можно вы­держать только благодаря тому, что где-то внут­ри скрыто продолжает существовать злость _ или господин просто лицемерит... И все-таки: бессмысленность, которая достигла наивысшей точки в развитии,— это злость, злость и еще раз злость, но еще далеко не смысл...

В этом смысле существует некая незри­мая линия, связывающая воедино всю куль­туру, склонную к ненависти в нашем столе­тии,— от Дада до движения панков и не-крофильных автоматоподобных жестов «новой волны». Здесь заявляет о себе мань­еризм злобы, дающий великому мертвому Я тот пьедестал, с которого можно смотреть свысока на отвратительно-непонятный мир.

Есть срочная необходимость в описании этих рефлексивных пространств в современ­ном несчастном сознании, так как именно в них начинает развиваться и феномен фашиз-

ма,— постольку, поскольку он представляет собой воинствующий нигилизм. Даже в явной и очевидной глупости идеологии национал-социализма был скрыт, в структурном отношении, известный «мо­мент изощренности». Дада демонстрировал циническое шоу, фашизм инспирировал борьбу несчастного сознания и независимости против чувства ничтожности, за величественные позы — против внутрен­ней опустошенности. Семантический цинизм сопровождается не толь­ко суицидальными наклонностями, но и риском истерической реак­ции, что может быть показано на примере парадоксальной «чувстви­тельности» фашизма, устраивавшего политический скандальный спектакль воскрешения «великого чувства», которое должно было прикрыть давно чувствуемое Ничто. В истерии проявляется стрем­ление прорвать барьеры самоконтроля безжизненного повседневно­го Я. Истерией движет, согласно злому афоризму Лакана, поиск гос­подина, которого можно тиранить. Если в Дада и была искра поли­тической истерии, то она еще в значительной мере соответствовала реальности; ведь тот господин, которого ищет Дада, чтобы задать ему взбучку, существовал, и существовал за пределами дадистского сознания, в самой действительности, и, будучи господином, развя­завшим эту империалистически-буржуазную войну, он был объек­тивно значительно хуже, чем всякая дадаистская выходка, пусть даже

и самая злая. Фашистская истерия в противоположность этому изоб­рела господина, которого намеревалась тиранить, и нарисовала себе на стене, словно черта, всемирный еврейский заговор, чтобы унич­тожить народ, существовавший отнюдь не только в воображении.

Итак, окончательное раскрепощение Зернера так и осталось неокончательным. Он, насколько известно, на протяжении всей жизни не снимал маски джентльмена. Правда, он полагал, что мир «деградировал до собачьего состояния», но сам лично опасался «прой­тись среди собак» (Кёстнер). Даже его утонченные детективные истории, призванные описывать «сучьи нравы», отличаются почер­ком, в котором больше от господина, чем от собаки.

Дадасоф Рауль Хаусманн был больше посвящен в тайны кини-ческой сварливости, способной нападать, не впадая при этом в само­разрушение. Он сознательно ориентировался на более здоровые формы символической деструктивности, на «бдительность смеха, иро­нии и бесполезного», на «бурное веселье орфической бессмысленно­сти». Так лают собаки Диогена. «Этот проклятый Христос сказал: „Посмотрите на лилии в поле" *. Я говорю: „Посмотрите на собак на улице"» (Sublitterel. 1919. S. 53) f.

Экскурс 1. Предзакатные сумерки блефа

Я знаю весьма точно, чего хотят эти люди: мир пестр, лишен смысла, претенциозен и при том интеллекту­ально напыщен. Они это хотят высмеять, разобла­чить. Об этом-то и надо вести речь... Тот, кто стра­стно ненавидит, должно быть, держал в объятиях то, что теперь хочет испепелить.

Курт Тухолъский (Дада, 1920. 20 июля)

В лице Тухольского дадаисты, как кажется, находят первого добро­желательно настроенного исследователя их психологии. Он, высту­пая в роли популяризатора, попытался выделить доброе из злого, чтобы тем самым одновременно оправдать его и преуменьшить его значение. Тухольский снова переводит дадаистское «снятие и пре­одоление» на язык серьезности — он называет такой подход стрем­лением «понимать этих людей». Это люди, точно так же, как и мы, разочарованные скверным миром, разве что они более резко выска­зываются, отводя душу, чем наш брат. Берлинский феномен Дада, о котором здесь идет речь, Тухольский трактует как симптом великой утраты любви, из-за которой «Да» превратилось в «Нет», а лю­бовь — в ненависть. Кажется, теперь, после объяснения его психи­ческого механизма, все снова встает на свои места. Если негативное и в самом деле есть только перевернутое позитивное, то об этом нужно знать, и тогда «об этом-то и надо вести речь». Так склонный к психо­логизму журналист раз и навсегда определяет, как следует обходиться с негативностью. Правда, он и сам чересчур хорошо умеет

иронизировать, но его манера отнимать у вещей их серьезность и значимость скорее приводит к меланхолии. Он совершенно не при­дает должного значения агрессивной иронии. Таким образом и выходит, что он со своим «пониманием» меланхолически пре­уменьшает значение того, что взялся объяснять, делая его мел­ким и несущественным: «Если отбросить в сторону все, что у этого объединения [дадаистов] является блефом, то останется не так уж и много». Но кто, спрашивается, сказал, что нужно «от­бросить в сторону» блеф? Давая эту формулировку, Тухольский в своей серьезности демонстрирует непонимание сути дела. Ведь блеф лежит в основе всего метода Дада; блеф и озадачивание * идут рука об руку и провоцируют эффект пробуждения от спяч­ки. Дада создает свои построения в какой-то мере на фундаменте блефующего реализма и демонстрирует технику введения в за­блуждение, разочарования как выведения из заблуждения и раз­очарования в себе как выведения из заблуждения самого себя. Выступая как методология блефа (подсовывание смысла и раз­рушение смысла), Дада иронически демонстрирует, как функци­онирует современная идеология; его прием: вначале сформиро­вать ценности и вести себя так, будто веришь в них, а затем пока­зать, что ты и не думал в них верить. С помощью этого самопреодоления мировоззрения («смеси слов») Дада выявляет modus operandi * современного сознания со всеми его прочно во­шедшими в привычку мошенничествами со смыслом. Тухольс­кий не может или, скорее, не хочет увидеть этого. Он и сам еще постулирует объективный «смысл». Из-за этого он сбивает цену того предмета, который намеревался объяснить. Он не видит, что методы рекламы, политической пропаганды, активистских и нео­консервативных мировоззрений, индустрии шлягеров и развле­чений и т. д. здесь разложены перед нами, словно в ящике для 1 инструментов или, лучше сказать, как буквы в «кассе» для об-! учения грамматике, чтобы мы поняли их. Ведь Дада содержит I теорию блефа в действии, а без учения о блефе, о шоу, о соблаз­нении и введении в заблуждение вообще невозможно верно по­нять структуры сознания модерна. Может навести на размышле­ния тот факт, что Тухольский наблюдал поднимающий голову национал-социалистический фашизм с самого начала почти до са­мого захвата им власти с позиций своей «серьезной иронии» и говорил с огромным презрением о глупости, судорожной суете, блефе, позерстве и бахвальстве нацистов. Таким до конца оста­вался тон антифашистских фельетонов Тухольского, которым, впрочем, никак нельзя отказать в остроте. Но вот остроты дей­ствительного понимания ему явно недоставало. Он, как и все прочие ревнители меланхолической серьезности, так и не смог развить основанного на понимании отношения к «рефлексивной идеологии», а также к феноменам блефа и неподлинного мнения.

(Совершенно иначе дело обстояло с Брехтом, который был спо­собен изначально мыслить в формах мышления противника: «ла­вировать», тактически маневрировать, раскрепощаться до пре­дела, но в то же время контролировать себя.)

Политический морализм Тухольского яснее всего проявля­ется в его заметках по поводу процесса над дадаистами, пред­ставшими перед отделением по уголовным делам Берлинского суда в 1921 году. Процесс был посвящен тогда рассмотрению заявле­ния, поступившего в суд от служащих рейхсвера, расценивших как преступление рисунки Георга Гросса «С нами Бог»*, «на ко­торых были изображены выражения лиц (солдат), отличающие­ся чудовищной жестокостью». Пять обвиняемых: Баадер, Гросс, Херцфельде, Шлихтер и Буркхард (владелец галереи) обманули ожидания левых обозревателей, следивших за процессом; вместо того чтобы высказаться со всей откровенностью, они попытались уйти от ответственности, преуменьшая значение своего поступка и оправдываясь:

Пятеро на скамье подсудимых, и среди них только один оказался муж­чиной — Виланд Херцфельде. Он был единственным, кто говорил то, что надо, и не увиливал... Никто из мальчиков так и не признался, что именно он разбил камнем окно... Что же касается Гросса, то я не знаю, можно ли объяснять слабость его защиты тем, что он не умеет говорить... Защитная речь Гросса спасла ему шкуру, но совершенно уничтожила его и его друзей. Вот как выглядела эта защита! А вы рассчитывали на что-то иное?

Разве здесь Тухольский не проявляет себя приверженцем устаревшей моральной психологии? Разве он не ратует за после­довательность и демонстрацию сочных политических характеров ценой получения места на тюремных нарах? Побольше «иден­тичности», побольше верности убеждениям, побольше срок ли­шения свободы? Разве он не видит, что господствующая идео­логия желает именно этого — упечь идейных противников за ре­шетку? Разве человек с убеждениями не выполняет функцию рекламы своих политических противников? Во всяком случае, примечательно то, что Тухольский требует проявить «характер»* от людей, которые более или менее сознательно намеревались развивать ироническую стратегию. Вместо извлечения пользы из нового искусства «снятия и преодоления», Тухольский сделал ставку на меланхолическую тяжеловесность. Здесь он упустил случай приобрести опыт, который избавил бы его от «неожидан­ного» потрясения в 1933 году. Тот, кто рассматривает феномены блефа как нечто, подлежащее «отбрасыванию», отличается, дол­жно быть, совершенной слепотой по отношению к фашизму, пусть даже и является самым смелым антифашистом в мире.

Более ясное видение проблематики блефа продемонстриро­вал Клаус Манн. Но и он смотрит на вещи, занимая оборони­тельную позицию:

От нацистов, у которых все, начиная от их «национализма» и кончая их «социализмом», является всего лишь тактикой (то есть блефом, трюком и мо­шенничеством), мы желаем отличаться прежде всего тем, что серьезно отно­симся к тому, что мы говорим; тем, что мы действительно думаем то, с помо­щью чего пытаемся агитировать за наше дело (Mann К. Heimsuchung des europaischen Geistes. Aufsatze. Mvinchen, 1973. S. 49).

Клаус Манн одним из первых ясно увидел цинические компо­ненты фашистской «идеологии». Он показал наличие почти что род­ства по духу блефа между артистом и фашистским политиком (ср. роман «Мефисто»). Однако остается вопросом, мог ли он, в свою очередь, действительно отнестись всерьез к антитезе этому, к анти­тезе стремлению «относиться всерьез». Что представляет собой та­кой антифашизм и антинигилизм, который сам, в сущности, стоит на том, чтобы значительно более уверенно, чем это позволительно, утверждать «противоположные ценности» и подавать себя всерьез, лишь бы не быть таким же циничным, как другие? Разве антиниги­лизм сам не есть всего лишь нигилизм, которому что-то помешало развиться?

Гросс, который в своих ранних произведениях дал полную волю всей той ненависти, которая накопилась в нем, много позже описал взаимосвязь между нигилизмом и ангажированностью (как анти­нигилизмом) так:

Мы требовали большего. Что означало это «большее», мы не могли ска­зать так уж точно; однако я и многие мои друзья не видели никакого решения проблем только лишь в отрицании, в ярости от ощущения обманутости и в отрицании всего доныне существовавшего мира. И таким образом мы, разу­меется, все дальше и дальше эволюционировали влево...

Вскоре я с головой окунулся в политику. Я произносил речи — исходя не из каких-то убеждений, а просто потому, что повсюду и в любое время дня меня окружали спорящие, а мой собственный опыт еще ничему меня не на­учил. Мои речи были глупой, повторявшей чужие пустопорожние рассужде­ния просветительской болтовней, но когда тебя так и несет, можно прикинуть­ся, будто ты увлечен донельзя. А часто действительно увлекает собственная болтовня — одним своим звуком, тем шипением, чириканьем и ревом, кото­рые исходят из тебя!

Я никогда не участвовал в массовых поклонениях чему-то, даже и в те времена, когда еще делал вид, что верю в какие-то политические теории... (Crosz G. Ein kleines Ja und ein groBes Nein. Hamburg, 1974. S. 111).

Нужно, однако, сказать, что это слова другого Гросса, который в американской эмиграции, если выражаться в дадаистском стиле, уже сел «на стул» — «остепенился» как внутренне, так и внешне. В этом свидетельстве важно то, что оно исходит от человека, кото­рый прошел через весь цикл — негативизм, политическая ангажи­рованность и отказ от нее — и, оставшись в живых, может доку­ментально зафиксировать весь этот процесс. Когда Гросс писал свои воспоминания, оба критика блефа — и Тухольский, и Манн — уже давно были убиты.

Экскурс 2. Ледяные псы. К психоанализу циника

В каждом лают ледяные псы.

Эрнст Толлер. Оп-ля, мы живы. 1927

Вот совпадение, которое наводит на размышления: 30 января 1933 года, когда национал-социализм пришел к власти, вышел в свет январско-февральский номер журнала «Психоаналитическое движе­ние», в котором один из учеников Фрейда в первый раз подробно занялся рассмотрением феномена цинизма (Эдмунд Берглер. К психо­логии циника, ч. I; вторая часть была опубликована в следующем выпуске).

Наряду с этим примечательным совпадением по времени стоит обратить внимание на другое, скорее, пикантное наблюдение: автор работы берется за исследование темы, которая находится в чрезвы­чайно взрывоопасных отношениях с его родом занятий. Ведь психо­аналитик, который высказывается о цинизме, говорит на тему, кото­рая глубоко перекликается с психоанализом; в 1933 году вполне мог­ло случиться так, что психоаналитика обвинили бы в создании порнографического и цинического представления о человеке (два выражения, которые могли опасным для жизни образом соединить­ся с предикатом «еврейский»). Здесь, следовательно, психолог от­важился войти в логово льва. Он пытается аннулировать «цинизм психоанализа» путем психоанализа цинизма. В этом плане даже и сам Берглер кинически «показывает зубы», энергично протестуя против обвинения в том, что психоанализ, снимающий покровы с психических механизмов, заслуживает подозрения в цинизме. Он заявляет, что психоанализ — это все же «серьезная наука», а нау­ка — отнюдь не «страхование жизни от иллюзий». В остальном интерес Берглера сосредоточен на личностях, у которых ярко прояв­ляются цинические тенденции, как то доказывают его глубинно-психологические исследования, посвященные Наполеону, Талейра-ну, Граббе* и другим. Напрашивается вывод, что его размышления вызваны современным положением дел, и это не в последнюю оче­редь проявляется в том, что он среди своих примеров упоминает са­мые свежие тексты и события, например роман Эриха Кёстнера «Фа-биан», вышедший в свет в 1931 годуf, и другие. Окончательно ис­следование Берглера выдает себя в этом отношении теми несколькими примерами, которые, как он полагает, свидетельствуют о наличии цинических черт у его собственных пациентов, и эти зафиксирован­ные им черты проявляются, как правило, в форме агрессии, направ­ленной против него, психоаналитика. Поэтому было бы оправданно говорить о том, что это психоаналитическое обращение к цинизму непосредственно связано с актуальными мотивами и побуждения­ми, которые точно привязывают текст к историческому моменту (1932—1933 годы) и к профессиональному положению автора. Он защищается от обвинения психоанализа, которым он занимается,

в цинизме; он ставит некоторым пациентам, которые агрессивно вы­ступают против него, диагноз «цинизм» (moral insanity*). Таким об­разом, не остается никаких сомнений, что мы здесь попали в самую суть дела — хотя фактически говорим о ней, глядя «со стороны».

Что бросается в глаза, так это чрезвычайная настойчивость, с которой аналитик объявляет цинизм, или, лучше сказать, «циничес­кие механизмы», проявлением бессознательного и затянувшейся инфантильности у взрослых. Вся сфера цинических феноменов одним махом переводится в разряд психопатологии. Только четыре из 64 перечисленных форм и вариантов цинизма Берглер относит к «осознанным», да и за этими четырьмя, которые не квалифициру­ются с порога как «плоские» и «не имеющие никакой ценности», можно предполагать вызывающие их «тяжелые неврозы».

Цинизм, говорит Берглер, есть одна из форм, в которых люди с очень сильной амбивалентностью аффектов («ненависть» — «лю­бовь», «почитание» — «презрение» и т. п.) обеспечивают себе воз­можность вывода их наружу и освобождения от них; следовательно, циническое «улаживание» оказывается в одном ряду с классически­ми невротическими механизмами, такими как истерические, мелан­холические, навязчивые, параноидные и криминальные (!) способы защиты. В цинизме может найти выражение негативная, агрессив­ная сторона амбивалентности. Однако «циническое улаживание» не сводится только к ней одной, должна присоединяться в высшей сте­пени сильная «бессознательная потребность в наказании» — с мазо­хистскими и эксгибиционистскими тенденциями (хотя, как отмеча­ет Берглер, зачастую мужчины, циничные на словах, заметно сты­дятся своего тела). В цинических речах проявляется психодинамика, родственная навязчивой тяге к признанию в своей вине (Рейк). Циник нападает на внешний мир, пытаясь уладить «внутренний конфликт». «Он наносит удары по другим, а имеет в виду свою совесть».

Цинизм, однако, благодаря своей агрессивно-насмешливой сто­роне, является в то же время методом получения удовольствия, при­чем в семи отношениях:

— потому что циник, благодаря удачно высказанному наблю­дению, на время освобождается от чувства вины;

— потому что его развлекает злость чужих шуток (этот тезис можно верифицировать, обратившись к тексту на суперобложке из­данного И. Древсом «Цинического словаря» (Цюрих, 1978), в ко­тором кратко описывается его содержание);

— потому что он может наслаждаться собственной тенденцией к эксгибиционизму;

— потому что цинизм — это метод дистанцирования, отстра­нения;

— потому что может наступить нарциссическое наслаждение от того восхищения, которое умное замечание вызывает у других;

— потому что шутки, в конце концов, веселы сами по себе;

— и самое последнее — потому что циник тем самым может дать волю своим инфантильным тенденциям, чтобы освободиться от них; под инфантильными тенденциями подразумеваются фанта­зии раннего детства, в которых ребенок представлял себя «большим», «анальные» наклонности и ранняя сексуально-циническая злость на проститутку, видимую в матери,— в общем, шрамы и рубцы, остав­ленные старым эдиповым конфликтом.

Отправным пунктом для такого толкования цинизма является старая психоаналитическая теория Сверх-Я, мыслящая человека как существо, над которым постоянно довлеют приказы и угрозы более высокой инстанции — строгого, «стоящего над земной суетой» Сверх-Я. Однако курьезно то, что аналитик, занимающийся иссле­дованием культурной относительности так называемого «Сверх-Я» (которая проявляется в цинизме), не осмеливается помыслить даль­ше об этом понятии Сверх-Я, как будто его интеллект парализуется авторитетом Сверх-Отца Фрейда. Курьезно это потому, что Берг­лер комментирует феномены, при которых Сверх-Я явно не удается обрести значимости, обеспечивающей влияние на поведение циника. Так нельзя ли допустить, что Сверх-Я и не способно быть тем, чем оно было раньше?

Создается впечатление, что Берглер невольно начинает давать себе отчет в этом. Ведь цинизм — это феномен, который относится к сфере «диалектики культуры», а поскольку психоанализ — как теория психических процессов — с неизбежностью выступает в ка­честве теории культуры, он не может на протяжении долгого време­ни вести себя так, будто культурные феномены, подобные формам цинизма, допускают только психодинамическое рассмотрение. На самом деле это как раз та тема, при рассмотрении которой психоана­лиз снимает и преодолевает сам себя. Индивидуально-психическое следует понимать, исходя из культуры, как минимум, в той же мере, в какой культуру нужно понимать, исходя из психического. Всеоб­щее, надвременное, строгое Сверх-Я — это устаревшая фикция психоанализа. Большинство приводимых Берглером примеров — среди них есть просто прекрасные и даже ради них одних стоит про­честь его книгу — показывает, что лишь с большой натяжкой мож­но говорить о том, что для циников остается скрытым и неведомым механизм, вызывающий проявления цинизма. Они сознают, что го­ворят, и говорят они не столько под влиянием «бессознательных» механизмов, сколько потому, что обратили внимание на реальные противоречия. Тем самым они зачастую кинически выражают какое-то противоречие или же цинически выражают одну из многих форм mauvaise foi. Бессознательное тут вполне можно оставить в стороне. Сознательная причастность Я к объективным имморализмам и яв­ная расколотость моральных систем на множество «кусочков» объяс­няют все дело гораздо более эффективно, чем психоаналитическая

теория. Только в одном месте психоаналитик расширяет свое поле зрения:

Переполнение всей культуры в целом страхом перед совестью приводит к тому, что и там, где человек мысленно пытается освободиться от оков, как в цинизме, происходит не что иное (!), как компромисс со Сверх-Я. Следова­тельно, не так уж далеко от истины мнение тех, кто утверждает, что проявле­ния цинизма — это в глубокой их сущности также и знаки почтения перед Сверх-Я, компромиссы с внутренним голосом совести. «Не всяк свободен, кто смеется над своими цепями»,— учил поэт-философ. Но то, что люди даже в этой насмешке отдают дань Сверх-Я,— гротескно.

Нельзя выразиться лучше: «Не так уж далеко от истины...». До нее не так уж далеко, но и не так уж близко. Берглер видит, что во многих формах цинизма проявляется стремление сбросить оковы, следовательно, цинизм есть одно из проявлений динамики культур­ных «освободительных войн» и социальной диалектики ценностей, и его надо отнести к числу важнейших методов выработки неодно­значностей в культуре. Ведь выражение «компромисс» указывает именно в этом направлении. С чем-то таким, что стояло бы «выше» меня, не заключалось бы никаких компромиссов; здесь речь шла бы просто о повиновении.

Компромисс заключается с инстанцией, которая не обладает всепроникающе императивной силой,— со слабым Сверх-Я и сове­стью, которая только мучает, но уже не может категорически пове­левать. Берглер невольно показывает, что психоаналитик и циник в известной степени являются последними подлинными моралистами. Они еще позволяют себе то и дело напоминать о заповедях совести и морали, пусть даже и лишь в связи с конфликтом между реальнос­тью и моралью. Во всем остальном мире повсеместно мораль не на­рушается, а претерпевает раскол на несколько моралей, и это на­столько очевидно, что уже не ощущается никакого «внутреннего конфликта» с ней. Создавая свою теорию Сверх-Я, психоанализ дает «моралистам последних дней» ту среду, в которой они могут выра­жать себя. Однако то и дело оказывается, что коллективное разло­жение Сверх-Я уже зашло на шаг дальше, чем полагают моралисты. Объективный цинизм всегда идет впереди субъективного, и это от­ставание никогда не будет преодолено. Когда циники отпускают свои злые шутки; когда они поворачиваются спиной к морали; когда они демонстрируют ледяную холодность, с помощью которой хотят ог­лушить себя и забыться, чтобы не замечать аморализма мира, или даже пытаются превзойти этот аморализм,— во всех этих случаях субъективная холодность есть отражение морали всеобщего обще­ственного оледенения. Шутка, которая рождается из холодности, еще напоминает — по меньшей мере, своей агрессивностью — о более живой жизни. «Ледяные псы» еще имеют силы лаять и еще достаточно зубасты, чтобы стремиться к прояснению сути вещей. Психоанализ, который вовсе не является «страхованием жизни от

иллюзий», также достаточно зубаст — по крайней мере, его лучшая половина. Научное облачение не должно вводить в заблуждение: нужно ясно отдавать себе отчет в том, что Просвещение, как под­черкивал Кант и многие другие, требует мужества по меньшей мере в той же степени, в какой оно требует интеллекта, а также в том, что желающий говорить истину не сможет уклониться от вступления в конфликт, ходя вокруг да около.

Мы говорим о январе 1933 года. Психоанализ размышляет о цинизме. Вскоре ему придется эмигрировать. Психоаналитическое объяснение цинизма останется в прошлом. Выяснится: то, что дол­жно было стать решением проблемы, оказалось этой проблемой по­беждено.

3. Как-бы-республика.

Политические цинизмы i:

борьба продолжается

Надувательство! Сплошное надувательство! И у всех — свои национальные цвета! Они побоятся рядиться в красное. Они и в мыслях такого никогда не держали. То ли еще будет! Я скажу вам, что... А потом — че­тырнадцать пунктов Вильсона! * Они еще дадут нам просраться сорок по сорок раз!

Франц Шаувеккер. Пробуждение нации (Schauwecker F. Aufbruch der Nation. 1928. S. 372)

Георг Гросс дал краткую формулу этой эпохи — «ярость от ощуще­ния обманутости». Разочарование, крах иллюзий, твердое намере­ние больше никогда не поддаваться обману — таковы основные психополитические мотивы Веймарской республики. Они приводят к тому, что рефлексивно-циническое настроение общества крепнет и превращается в агрессивное и демонстративное.

• Повсюду горькое чувство обманутости сочеталось с ощущени­ем того, что все придется начинать сначала. Война закончилась, но государство не смогло демобилизоваться. Веймарский мир стал про­должением войны другими средствами.

Все исследователи сегодня сходятся в том, что Версальский мирный договор 1919 года был дипломатической ошибкой века, оп­ределившей характер целой эпохи. Он впервые со всей ясностью показал, что в современных капиталистически-империалистических условиях соотношение войны и мира стало иным, чем раньше, на протяжении всей предшествующей (европейской) истории. Если первая мировая война уже принесла с собой новое качество ведения войны между народами, то в Версальском договоре проявилось но­вое, «обострившееся» качество мира. Державы-победительницы выиграли, в принципе, уже «тотальную войну», не продемонстриро­вав, однако, своего успеха в виде «тотальной победы» (ввод войск, оккупация, режим оккупационного управления на завоеванных тер­риториях и т. п.). Немецкая капитуляция немного упредила крах Западного фронта и вторжение западных союзников в Германию. Таким образом, победа союзников была однозначной, однако не окон­чательной в военном отношении. Немцы капитулировали, как изве­стно из многочисленных источников, в значительной мере надеясь на сносные условия мира,— и эта надежда вдруг лопнула, как мыль­ный пузырь, весной 1919 года, когда стали известны условия Вер­сальского договора. Здесь-то и обнаружилось, что победители вов­се не намереваются делать по отношению к побежденным никаких рыцарских жестов и что они собираются превратить тотальную вой­ну в тотальную же победу с помощью дипломатических средств.

С этого момента чувство поверженности у проигравших войну, ко­торые до сих пор в большинстве своем пребывали в раздумьях и были готовы обсудить, как разумно начать новую жизнь *, превра­тилась в возмущенное неприятие. Версальский договор был воспри­нят побежденными так, будто победители вероломно нарушили усло­вия перемирия. Теперь глухое неприятие произошедшего обрело внеш­нее ядро для кристаллизации. Отныне стало объективно возможным пробуждение агрессивной непримиримости.

В «Mein Kampf» Гитлера (1925) мы находим пассажи, в кото­рых можно увидеть в кристаллизовавшейся форме динамику такого неприятия. Тон Гитлера таков, будто он, как побежденный, намерен диктовать победителям условия, на которых он предпочел бы проиг­рать войну. Во всяком случае, не на таких:

Должно ли военное поражение вести к полному краху нации или государ­ства? С каких пор этим стали заканчиваться проигранные войны? (1937. S. 250).

Гитлер исходит из исторического опыта тех времен, когда был еще неизвестен феномен тотальной войны и тотального поражения. И это новое историческое явление он хотел бы свести к уже извест­ным величинам. Он измышляет теорию, согласно которой великий «крах» складывается из двух факторов: военного поражения и «внут­ренней» измены. С одним первым, как он полагает, еще можно было бы справиться:

Ведь если бы действительно потерпел неудачу только фронт как таковой, и несчастье (!) на фронте стало бы причиной злой судьбы отечества, то немец­кий народ воспринял бы поражение совсем иначе. Тогда он встретил бы после­дующие бедствия, стиснув зубы... Даже капитуляция была бы подписана только разумом, тогда как сердце уже билось бы, как набат, предвещая своими удара­ми грядущее восстание и возвышение (S. 251).

А вот теперь следует миф о «внутреннем разложении»:

К сожалению, военное поражение немецкого народа не есть незаслужен­ная катастрофа. Оно — заслуженная кара вечного возмездия. Мы более чем заслужили это поражение (S. 250).

Гитлер переводит политический и военный крах кайзеровского режима и падение немецкого феодального капитализма на мораль­ный язык вины и искупления. Ведь не произошло ничего такого, в чем не были бы повинны мы сами. Наше прегрешение заключалось в том, что мы не помешали усилению социалистических, пацифист­ских, либеральных, демократических и «еврейских» элементов в обществе. Крах был, по Гитлеру, «следствием нравственного и мо­рального отравления, ослабления инстинкта самосохранения» (S. 152). Только так дело могло дойти в конце войны до бунтов в войсках и забастовок на военных заводах и т. п. Фронт на передовой действовал безупречно (sic!), подвел же только фронт в тылу, на родине, предав «тех, кто на передовой». Так Гитлер переносит ли­нию фронта внутрь страны: вовне, возможно, война и закончилась,

но здесь, внутри, она продолжается — как поход против демокра­тов, пацифистов и др., которые нуждались в военном поражении для победы своих убеждений.

Тем самым Гитлер недвусмысленно планирует состояние граж­данской войны: в лагере противника он видит евреев и их «маркси­стскую боевую организацию», а также все сборище демократов, со­циалистов и др.:

Разве во многих кругах не выражалась прямо-таки радость по поводу несчастья отечества? (S. 250).

Гитлер имеет в виду тех современников, поведение которых до­велось наблюдать и ему самому,— тех, кто, узнав о конце войны, «смеялся и танцевал, празднуя собственную трусость», и «торже­ствовал в связи с поражением» (ср. приводимое в главе 7 описание случая, произошедшего в госпитале Беелитца). Гитлер проецирует при этом свою собственную катастрофильную структуру на против­ника. Ведь по-настоящему от катастрофы выиграл он, открывший в ней свое призвание. В то же время он в своей проекции верно отра­жает определенные аспекты действительности. И в самом деле, мно­гие из тех, у кого война пробудила политическое сознание, испытали облегчение оттого, что рухнул ставший невыносимым кайзеровский юнкерский режим; другие группы приветствовали революцию как начало новой эры в истории человечества; наконец, были и такие группировки, которые, не таясь, заявляли, что их дело может дос­тичь успеха только в условиях катастрофы (капиталистической) на­ции. Что-то подобное сквозит в тоне «Тезисов руководства Комму­нистической партии Германии о мире от 19 мая 1919 года»:

I. Условия мира, выдвинутые Антантой Германии, есть баланс внутренне­го и внешнего... Положение Германии после четырех с половиной лет проиг­ранной империалистической войны... (Поделом?)

<...>

III. Условия мира, выдвинутые Антантой, систематически используют это внутриполитическое и внешнеполитическое банкротство...

<...>

VI. Положение абсолютно бесперспективно для правительства обанкро­тившегося империализма, как бы оно ни делало вид, что дела обстоят иначе... (Dokumente zur deutschen Geschichte, 1919-1923 / Hg. v. Wolfgang Ruge u. Wolfgang Schumann. Ffm, 1977. S. 17-18).

Коммунистическая партия отвергала по этой причине и то и другое — и принятие условий мира, навязываемых Антантой, и от­каз от подписания мирного договора на этих условиях: и то и другое было одинаково плохо для немецкого пролетариата. Но какая же могла быть альтернатива — или, лучше сказать, альтернатива аль­тернативе? Существовал ли третий путь? Да, существовал: это — диктатура пролетариата, и теперь нужно было решаться идти по нему; все иные варианты были бы «одинаково роковыми для пролетариа­та». Таков язык цинического гиперреализма, который исходит из

того, что катастрофа вытекает из «природы вещей» и что сознаю­щий это может говорить о ней так, будто он не затронут ею, а нахо­дится с нею в союзе.

Гитлер тоже пытается выступить в роли великого диагноста. Ему тоже катастрофа представлялась неизбежной, и, как таковая, имела сторону, открывающую будущее:

Для немецкого народа можно рассматривать почти как великое счастье то, что срок его вяло текущей болезни вдруг сократила столь ужасная катаст­рофа — ведь в ином случае нация медленно, но тем вернее погибла бы...

И тогда уже — разумеется, горькое,— счастье, если судьба решает вме­шаться в этот медленный процесс загнивания и одним внезапным ударом яв­ляет конец болезни тем, кто был охвачен ею... Ведь такие катастрофы бывали не раз. И как бывало раньше, она легко может стать причиной выздоровления, заставляя приступить к лечению болезни с крайней решимостью (S. 243, 254).

«Горькое счастье» — самое острое выражение в «народной»* диалектике. Что это? Политический садизм, облеченный в меди­цинские метафоры? Патологический цинизм, выраженный метафо­рами политическими? Уже в час рождения республики на самом краю справа и на самом краю слева стояли наготове два хирурга и точили свои идеологические ножи, чтобы вырезать раковую опухоль паци­енту — Германии. И тот и другой ничуть не интересовались совре­менным состоянием Германии. Они глядели в будущее и мечтали о том дне, когда'можно будет произвести великую операцию.

Итак, борьба продолжалась. Робкий и нерешительный дух «но­вого начала» — как бы он ни выглядел — имел свой небольшой шанс на успех на протяжении семи месяцев между капитуляцией в ноябре 1918 года и заключением Версальского договора в мае 1919 года, но был стерт в порошок сплошными реализмами, изощ­рённостями, противостояниями и замыслами будущего с двойным дном. «Все дело в тактике, мой дорогой»,— такие слова Эрнст Тол-лер в 1927 году вложил в уста одному из тех героев, которые в 1918 году были причастны к революции, а десятью годами позже ударились в «реальную политику» («Оп-ля, мы живы!»).