Глава 3. Усадебная идиллия а.А. Фета в условиях пореформенной россии

Часть I. Специфика биографии и жизненного контекста а.А. Фета

Выбор Афанасия Афанасиевича Фета (1820-1892) в качестве завершающего звена в цепочке поэтов конца XVIII - второй половины XIX века, занимавшихся преобразованием предметно-пространственной среды русской усадьбы, продиктован преемственностью и сопоставимостью значения этого преобразования в контексте их творчества и судьбы. Взаимоотношения Державина, Боратынского и Фета с русской усадьбой укладываются, в общем-то, в одну, повторяющуюся биографическую схему, в которой детство в деревне сменяется длительным периодом, либо с ней вовсе не связанным, как у Державина, либо отмеченным нерегулярными наездами в родные пенаты: Мару Баратынских и Новоселки Шеншиных. В определенный момент все трое переживают глубокий внутренний кризис, обусловленный неудачами государственной карьеры (Державин) или осознанием несоответствия собственного поэтического творчества господствующей литературно-художественной «конъюнктуре» (во многом мнимым в случае Боратынского, и действительным у Фета). Кризис затем преодолевается путем переноса жизненных устремлений на иное не­литературное поле - в пространство русской усадьбы, обустройство которого собственными силами приводит в конце концов к творческому возрождению и/или перерождению каждого из поэтов.

Метаморфоза в судьбе Афанасия Фета: утрата дворянского звания

В любом частном случае вышеприведенный весьма схематичный сценарий нуждается, конечно же, в существенной корректировке и насыщении конкретными деталями. Специфичность истории Фета проистекает из двух совершенно отличных по своей природе причин:

194

биографического и исторического свойства. Первая характеризуется кардинальным поворотом в судьбе поэта. Вторая - не менее кардинальным поворотом в истории страны, связанным с Крестьянской реформой. Превращение сына столбового дворянина Афанасия Шеншина в безродного Фета подробно описано как им самим - впрочем, с некоторыми сознательными упущениями, недоговорками и искажениями, - так и его биографами: дореволюционными (В. Федйна, Б. Садовской), советскими (Б. Бухштаб, Д. Благой, А. Тархов) и современными (В. Кошелев, И. Сухих)¹⁹⁴. Скрупулезно реконструировать детали этой метаморфозы здесь нет нужды. Приведем ее историю лишь в самой сжатой, необходимой для дальнейшего повествования, форме.

Детство Фета-Шеншина проходило в фамильной усадьбе до той поры, пока в конце 1834 года Афанасий Шеншин неожиданно ни отправил мальчика в Москву, затем в Петербург, а потом, посоветовавшись с влиятельными знакомыми, в лифляндскую глушь - в город Верро¹⁹⁵, где в скором времени на 14-летнего мальчика обрушивается неожиданный удар­на его имя приходит письмо от отца, адресованное не, как всегда, Шеншину, а Фету¹⁹⁶. Дело состояло в том, что «какие-то недоброжелатели» (Кошелев 2001, 12) сообщили орловскому епархиальному начальству, что мальчик был рожден Шарлоттой Фёт до ее брака с А.Н. Шеншиным . В начале 1835

¹⁹⁴ Ограничимся лишь авторами самых известных трудов.

¹⁹⁵ Там, как пишет В.Кошелев, «Афанасий был отдан на учебу в «частное педагогическое заведение» германского выходца Крюммера¹⁹⁵ - и из свободы деревенской усадьбы попал в обстановку строгой дисциплины, не лишенной ханжества и фарисейства, и в окружение товарищей, щеголявших своими юнкерскими замашками...» (Кошелев 2001, 12).

¹⁹⁶ «Отец без дальнейших объяснений, - вспоминал Фет много лет спустя, - написал мне, что отныне я должен носить фамилию Фет...» (Фет 1893, 95). Из Фёта в Фета поэт переименовал себя в студенческие годы (Бухштаб 1974,12).

¹⁹⁷ Шарлотта Элизабета Беккер происходила из старинного восточногерманского рода. В мае 1818 года она сочеталась браком с Иоганном Фётом, окружным асессором в Дармштаде. 17 июля 1819 года у них родилась дочь, а 19 сентября 1820-го Шарлотта бежала с отдыхавшим на германских водах русским помещиком Афанасием Неофитовичем Шеншиным. Тот увез ее в свое родовое имение Новоселки Мценского уезда Орловской губернии, где через короткое время - по одним документам 29 октября, по

195

года Орловская духовная консистория постановила считать отцом Афанасия не Шеншина, а уже умершего к тому времени Иоганна Фёта. Это означало не только механическую замену фамилии, но и утрату подростком всего того, чем ранее он неотъемлемо обладал: дворянского звания, имущественных прав, и, вообще, какого-либо положения в сословной иерархии российского общества. Поскольку иностранное происхождение Фета считалось делом доказанным, он лишался русской национальности и российского подданства . «Был ли на самом деле русский помещик Шеншин, участник Наполеоновских войн и предводитель дворянства Мценского уезда отцом Фета или только его «вотчимом»? - вопрошает Кошелев. — С одной стороны, Шеншин дал ему собственное имя Афанасий и добился, чтобы в церковных книгах мальчик был записан в качестве его законного сына; с другой - не внес его имени в 1830 г. в прошение о внесении в дворянскую родословную книгу (хотя в него были внесены родившиеся позже Василий и Любовь). «Тайна» эта доселе не раскрыта: до сих пор мы имеем лишь множество противоречивых свидетельств и догадок - и еще больше сплетен, вроде той, что появилась еще при жизни Фета: будто бы Шеншин «купил» беременную жену у некоего еврея-корчмаря»¹⁹⁹ (Кошелев 2001, 11).

Сам Фет не верил в то, что он шеншинский сын²⁰⁰. Однако такое неверие прочно уживалось в душе поэта с упрямым желанием или, как

другим 29 ноября 1820 года, у Шарлотты родился мальчик, будущий великий поэт. Заметим, что сам поэт почему-то праздновал свой день рождения 23 ноября (Кошелев 2001,10).

¹⁹⁸ Подданство это Фет восстановил, уже служа в армии, в середине 1840-х гг. (Благой 1981, 503).

¹⁹⁹ Намек на историю, рассказанную И.Э. Грабарем. «Давно было известно, - повествует Грабарь со слов близких знакомых поэта, - что отец Фета, офицер русской армии двенадцатого года, возвращаясь из Парижа через Кенигсберг, увидел у одной корчмы красавицу еврейку, в которую влюбился. Он купил ее у мужа, привез к себе в орловское имение и женился на ней» (Грабарь И.Э. Моя жизнь. Автобиография. М.- Л., 1937. С. 252-253. Цит. по: Благой 1981,535).

²⁰⁰ На это указывает письмо, написанное им в Париже накануне свадьбы (16 июля 1857 г.) к своей невесте Марии Петровне Боткиной. В письме, на котором Фет надписал «Читай про себя», говорится следующее: «Мать моя была замужем за отцом моим [курсив мой - A.M.] дармштадским ученым и адвокатом Фетом и родила дочь Каролину <...> и была беременна мной» (Цит. по: Кошелев 2001, 14).

196

пишет Д. Благой, «идеей-страстью» вернуть все то, что было отнято судьбой²⁰¹. Это выражалось в том, что по крайней мере внешне статусу столбового дворянина Фет старался соответствовать во всем . Более того, в своих поздних очерках Фет не только отождествлял себя с дворянством, что просматривалось уже в его «степановском» публицистическом цикле (1862-1871), но и прямо выступал от его имени (к примеру, в «Нашей интеллигенции», 1878) и даже не считал зазорным в своем амплуа новоиспеченного дворянина поучать первое сословие («Фамусов и Молчалин. Кое-что он нашем дворянстве», 1885).

Возращение потомственного дворянства как жизненный проект: от воинской службы к земледелию

Мечту о возвращении утраченного социального статуса Фет начал претворять в жизнь в 1838 году, когда поступил на юридический факультет Московского университета, надеясь, что юристом он быстрее «выйдет в

²⁰¹ Причем это неверие, вряд ли, было абсолютным. Как указывает В. Кошелев, к началу 1870-х годов в распоряжении поэта находился обширный семейный архив (не дошедший до нас), где он мог найти какие-то доказательства того, что он прирожденный Шеншин (Кошелев 2001, 14).

²⁰² Чего только стоит следующая «невинная» фраза из его письма Софьи Андреевне Толстой: «Окруженный небольшим числом европейски образованных людей, назову Коршей - отца и сына, Грота - отца и сына, Соловьева - отца и сына, Страхова, я много раз пытался передать им то, что мне хотелось сказать, но каждый раз убеждался, что они не понимают меня, не потому, что были не способны к пониманию по умственному развитию, а потому, что <...> не поместные дворяне» (23 января 1888г., цит. по: Бухштаб 1974, 54). Здесь Фет близок с боготворимым им А. Шопенгауэром, который в работе «Новые паралипомены: отдельные, но систематически изложенные мысли о разного рода предметах» (1810-1860), которую, кстати, Фет перевел на русский язык, утверждает, что «десять тысяч плебеев приходятся на одного благородного и миллионы на одного князя, а масса людей - это чернь, plebs, mob, rabble, la canaille. Но именно поэтому <.„> патриции и благородные <...> не должны смешиваться с чернью, а держаться тем более обособленно и недоступно, чем выше они стоят» (Цит. по: Бурханов 1998, 85). «Если для более старшего современника Фета, Герцена, - пишет Д. Благой, - его схожее семейное положение незаконного сына, видимо, могло послужить лишним толчком к формированию передовых убеждений и выбору революционного жизненного пути, то с Фетом произошло прямо обратное. Как он мог выступать не только с революционно-демократических, но даже и с гораздо более умеренных, либеральных позиций против того самого мира, в который так страстно и с таким напряжением воли и сил стремился снова, в качестве его органической части, войти?» (Благой 1981, 526).

197

люди», а осуществил лишь в 1873-м. На поданное им государю прошение, последовал, не без содействия друга детства поэта шталмейстера императорского двора И.П. Новосильцева, царский указ «о присоединении отставного штабс-ротмистра А.А. Фета к роду отца его Шеншина со всеми правами, званию и роду его принадлежащими» (Благой 1981, 535).

Упорным стремлением войти в тот мир, дверь в который, казалось бы, для поэта была крепко-накрепко заперта, обусловлены едва ли не все сознательные действия Фета-студента, Фета-военного, Фета-фермера и, наконец, Фета-помещика. На этом пути он терпит неудачу за неудачей. Желанная цель подобно недоступному горизонту постоянно отодвигается, лишь только Фет приближается к ней на расстояние «вытянутой руки». То умирает дядя, который должен способствовать своему племяннику в скором получении первого офицерского чина (по окончании университета в апреле 1845 г. поэт поступает унтер-офицером в Кирасирский Военного ордена полк), то вдруг, за несколько месяцев до того, как Фет наконец-то до этого чина дослуживается, издается императорский указ, согласно которому получить потомственное дворянство можно только, будучи майором. Фет продолжает тянуть армейскую лямку, но в 1856 году ценз поднимается до чина полковника, и одиннадцать лет тяжелой воинской службы оказываются напрасны.

Понимая, что продолжение службы становится совершенно бесполезным, Фет берет годичный отпуск, затем женится, а в 1858 году выходит в отставку и обосновывается в Москве. Через два года — в 1860-м, он, поощряемый своим шурином, известным литературным критиком В.П. Боткиным, и вопреки сопротивлению жены покупает на ее имя и средства небольшой хутор Степановку: 200 десятин чернозема, скотный двор и недостроенный дом в семь комнат под соломенной крышей²⁰³. Начинается

²⁰³ Почему Фет решился купить землю? Однозначного ответа нет. Существует, впрочем, целый ряд причин, которые в той или иной мере могли подтолкнуть Фета и в итоге подтолкнули на такой шаг. Вряд ли это были обстоятельства финансового свойства. Хотя поэт и писал Якову Полонскому, что к решению

198

новый усадебный, а вернее «земледельческий», этап в биографии Фета, который, безусловно, встраивается в более глобальный жизненный проект, связанный с возращением к тому общественному статусу, которого поэт лишился в юности. Возвращение это происходит, можно так сказать, и по административной, и по хозяйственной, и по литературной линиям. Первая призвана узаконить статус Фета как поместного дворянина, а вторая и третья - придать этому статусу легитимность.

Фет приобретает хутор в тот период, когда начинается растянувшийся на полвека процесс обезземеливания дворянства, приведший к тому, что, если к моменту Манифеста 19 февраля лишь 20% дворян были горожанами, то к началу Первой мировой войны таковые составляли от 60 до 80% от общей численности первого сословия (Беккер 2004, 46). Впрочем, эти перемены были вызваны не только сложившейся в результате реформ, проведенных в годы царствования Александра II, новой экономической системой, но и глубинным характером отношений дворянства с землей. Как указывает американский историк Сеймур Беккер, даже после издания Петром III Указа о вольности дворянства в 1762 году, оно, сохраняя менталитет служилого сословия, «продолжало тяготеть к городам и к императорскому двору» (Беккер 2004, 47). В связи с этим поместье для дворянина являлось «прежде всего источником провизии и доходов, делавших возможной жизнь в городе [по крайней мере в продолжение «зимнего» сезона -A.M.], а помимо этого было приятной резиденцией в летние месяцы. И хотя большинству дворян до 1861 г. этот идеал был недоступен, это не мешало им считать такой порядок вещей наилучшим, а

стать землевладельцем его привело «убеждение в невозможности находить материальную опору в литературной деятельности» (Фет 1890, 1-271), как справедливо замечает БЯ. Бухштаб, «при энергии и практических способностях Фета, при его родственных связях по жене с верхами московской буржуазии²⁰³, можно было, без сомнения, найти способы употребить деньги, полученные в приданое за женой, вернее и выгоднее» (Бухштаб 1974,43).

199

сельское хозяйство - занятием низменным, подходящим только для управляющих имением крестьян» (Там же)²⁰⁴.

В подтверждение высказывания С. Беккера приведем два разделенных по времени на полвека примера из русской литературы. Когда Онегин вступает во владения имением своего дяди, то первым делом заменяет «ярмо барщины старинной» на легкий оброк. Это свидетельствует не только и не столько о прогрессивных воззрениях пушкинского «великого эконома», сколько о желании по возможности дистанцироваться от реального сельскохозяйственного производства, сведя его к разовой операции по сбору подати в виде денег или натурального продукта. Другой пример: в «Анне Карениной» Лев Толстой описывает атмосферу отчуждения и холодности, которая устанавливается между приехавшим из деревни Константином Левиным и сослуживцами Стивы Облонского по «одному из присутственных мест в Москве». Даже сам Стива, давний друг Левина, не может «понять хорошенько», чем тот занимается в деревне, и в душе его деятельность презирает. В свою очередь, Левин презирает «и городской образ жизни своего приятеля, и его службу», которую считает «пустяком» (Толстой 1987, VII - 21-23).

«Левины» в пореформенной России оказываются по сравнению с «Облонскими» в меньшинстве. Освобождение крестьян породило свободный рынок земель, чем большинство дворян ни преминуло

Далее в подтверждение своего тезиса Беккер приводит разнообразные выдержки из наблюдений европейских путешественников за русским усадебным бытом, которые подытоживаются следующим свидетельством, сделанным в 1880-х гг. Анатолем Леруа-Болью: «Здесь никогда не было такой, как на Западе, связи между дворянством и землей. В отличие от остальной Европы, здешнее дворянство не отождествляет себя ни с почвой, ни с местностью. <...> [В России] нет ничего похожего на гордые дома европейской аристократии, наследницы феодализма; нет ничего сходного с этими средневековыми замками, столь прочно и основательно вросшими в почву, столь надменно напоминающими о могуществе семей, твердыней которых они были когда-то. <...> Деревянный дом, так часто сгорающий до тла, так быстро уничтожаемый жучками-древоточцами, так легко переносимый с места на место и поддающийся любой перестройке, является подходящим символом русской жизни; жилища сами по себе свидетельствуют о непрочности положения аристократии» (Цит. по: Беккер 2004,48).

200

воспользоваться, обратив свои владения в потенциально более доходные формы капитала²⁰⁵. Увеличение рентабельности секторов экономики, не связанных с сельским хозяйством, сопровождающееся параллельным ростом цен на землю, довели к середине 1880-х годов до того, что император Александр III прямо советовал помещикам-аграриям: «Не вкладывайте весь свой доход в свои имения, вы просто разорите себя» (цит. по Беккер 2004, 70).

Тургенев, бывший долгие годы для Фета литературным и житейским наставником сразу же после издания Положения 19 февраля принял однозначное решение воспользоваться дарованной поместным дворянам привилегией обязывать своих крестьян выкупать полевые наделы. Вот как пишет об этом Фет в статье «Фамусов и Молчалин. Кое-что о нашем дворянстве» (1885): «Доверие, возбуждаемое в благопричинных людях новую экономическою эрой всего характернее выродилось в шестидесятых годах в письме И.С. Тургенева к дяде из Парижа: "Дядя! Я не верю ни в один вершок русской земли, ни в одно русское зерно. Выкуп и выкуп!"» (Фет 1885, 325). Неверие Тургенева вполне объяснимо: вложения в сельское хозяйство в пореформенной России стали слишком ненадежным делом.

Так что решение Фета о покупке хутора ни в коей мере не мотивировалось желанием легкого и быстрого обогащения. И когда он пишет, что не «гнался за барышами, лишь бы убытку не было» (Фет 2001, 63), его нельзя заподозрить в неискренности. В основе этого шага лежали факторы иного свойства. Начнем с того, что Фету, не являвшемуся формально дворянином, был, несомненно, присущ тот менталитет служилого сословия, на который ссылается С. Беккер²⁰⁶. И такой менталитет, обусловленный убежденностью в призвании дворян к охране государственного порядка, привел Фета к решению заняться тем делом,

²⁰⁵ См. подробно: Беккер 2004,46-88.

²⁰⁶ Почему после армейской отставки он не проявился в поиске подходящей государственной (чиновничьей) должности - другой вопрос.

201

которое он в эпоху реформ считал для «руководящего» сословия наиболее адекватным. В уже процитированной статье «Фамусов и Молчалин» Фет провозглашает возникновение новой отрасли государственной службы, связанной с «благоустройством» страны, т.е. освоением ее внутреннего пространства по оппозиции к воинской службе как содействию «в достижении желаемых [внешних -A.M.] границ» (Фет 1885, 315). В своем предисловии к первому циклу очерков «степановского» цикла (1862) Фет не поднимается до подобных социально-политических обобщений, но также в качестве главного побудительного мотива покупки хутора отмечает настоятельное желание заняться «постоянной деятельностью» (Фет 2001, 60). При этом он пишет, что «дорогая городская жизнь» стала сильно ему надоедать (Там же, 59). А вне города и вне армейской либо чиновничьей карьеры искомое постоянство, т.е. эквивалентность настоящей службе, поэту могла обеспечить лишь аграрная деятельность, причем ведомая в роли собственника на принадлежащей ему земле.

В том же предисловии Фет как бы вскользь оговаривается, что в Москве он проживал «только осень и зиму, а на лето ездил в Орловскую губернию» - в имение своей младшей сестры Надежды Афанасьевны Шеншиной, в замужестве Борисовой (Там же). Речь идет о Новоселках, родовой усадьбе Шеншиных. Положение Фета в Новоселках к моменту покупки Степановки становится все более неопределенным. В очерке Фет не раскрывает причину этого, считая ее, видимо, не относящейся к теме, зато делает это в своих воспоминаниях. Сестра Фета была больна наследственной психической болезнью, принявшей хроническую форму к началу 1860-х годов. Ее супруг Иван Петрович Борисов, сам воспитывавшийся в Новоселках и состоявший с поэтом в дружбе с ранних лет, был вынужден поместить ее в больницу: сначала в Москве, а затем - в Петербурге. Атмосферу, царившую в усадьбе в 1860 году, Фет описывает так: «В Новоселках, за исключением отсутствия хозяйки, ничто не изменилось; но это отсутствие тяготело на всех гораздо более, чем если бы

202

причинялось смертью. <...> О любом больном, даже об усопшем, не стесняясь говорят близким людям и даже детям, но о душевнобольном упорно молчат. Это-то невольное молчание так тяготит всех близких. По крайней мере, я лично все более проникался сознанием шаткости нашего пребывания в Новоселках, и мысль - отыскать несомненное местопребывание, возникшая во мне с первой болезнью сестры, - стала настоятельно требовать неотложного осуществления» (Фет 1980,1-326).

Третьей и, несомненно, не менее важной причиной того, что Фету не было никакой нужды откладывать покупку хутора, стали его писательские неудачи. Сетуя в одном из писем Тургеневу о чрезмерности уплаченной за Степановку суммы²⁰⁷, И.П. Борисов прямо заявляет, что виной тому нападки литературной критики : «Не досадно ли теперь на нетерпеливого Фета, все его суета, и что хуже, все это наделала статья «Современника». С того дня, как прочел, - он бросился из литературы в фермерство, - это истина верная» (Цит. по: Бухштаб 1974, 42)²⁰⁸.

Фермерский этап в жизни Афанасия Фета. Степановка

Повествуя о первых годах фетовского хозяйствования в Степановке, биографы поэта не скупятся на отсылки к Тургеневу. Будучи на момент покупки хутора за границей и заочно осуждая Фета за этот шаг, Тургенев воспринимает всю его затею в традиционном с точки зрения поместных

²⁰⁷ Размер этой суммы нам так и не удалось прояснить.

²⁰⁸ Впрочем, не исключено, что акцент Борисова именно на этой статье («Современник», 1859, № 6), а не на многочисленных других, в том числе и принадлежащих перу Н. Добролюбова, указывает на то, что он считает Тургенева непосредственно причастным к столь поспешному шагу своего шурина. Ведь самым обидным в этой публикации для Фета был даже не столько откровенно глумливый и оскорбительный тон, сколько то, что ее автор Д. Михайловский (статья была выпущена им под псевдонимом М. Лаврецкий) воспроизводил в тексте шутку Тургенева над стилем фетовских переводов («Брыкни, коль мог, большого пожелав...»), которая предназначалась исключительно для узкого дружеского круга. То что Тургенев придал ей широкую огласку, чрезвычайно задело поэта. И пятнадцать лет спустя он, не забыв этой обиды, продолжал укорять Тургенева: «Добиваясь, между прочим, славы остряка, Вы распустили «брыкни, коль мог» - не помыслив, что отнимаете у труженика переводчика насуи(ный хлеб [курсив Фета -A.M.]» (Письмо от 12 января 1875 г. Цит. по: Фет 1982,11-211).

203

дворян ракурсе. Деревня для Тургенева - все тот же «рай» по Грибоедову, где равно приятно предаваться созерцанию красот родной природы и прерывать этот процесс периодическими охотничьими вылазками (см. письмо Фету от 5 ноября 1860 г.). Однако, приехав в Степановку впервые, Тургенев никакого рая там не обнаруживает. Хутор Фета он находит чрезвычайно мало привлекательным и называет его не иначе, как «жирный блин и на нем шиш» (Фет 1890, I - 369). «Я видел Фета, - сообщает он 7 июня 1861 года П.В. Анненкову, - и даже был у него. Он приобрел за фабулезную сумму <...> 200 десятин голой, безлесной, безводной земли с небольшим домом, который виднеется кругом на 5 верст и возле которого он вырыл пруд, который ушел, и посадил березки, которые не принялись...» (цит. по: Сухих 1997, 10). Практически сразу в переписке Тургенева возникает образ рьяного хозяина, который противопоставляется былому лирическому поэту. 21 мая 1861 года Тургенев пишет Якову Полонскому, ставшие знаменитыми строки: «Он [Фет - A.M.] теперь сделался агрономом-хозяином до отчаянности, отпустил бороду до чресл - с какими-то волосяными вихрами за и под ушами - о литературе слышать не хочет и журналы ругает с энтузиазмом» (Цит. по: Бухштаб 1974, 43-44). Через три недели тому же адресату: «Теперь он возвратился восвояси, т.е. в тот маленький клочок земли, которую он купил среди голой степи, где вместо природы одно пространство (чудный выбор для певца природы!), но где хлеб родится хорошо и где у него довольно уютный дом, над которым он возится как исступленный. Он вообще стал рьяным хозяйственником, Музу прогнал взашею - а впрочем такой же любезный и забавный, как всегда» (цит. по: Кошелев 2001,25).

Занятие фермерством «в самую минуту хаотического брожения двух разнородных элементов земледельческого труда: крепостного и вольнонаемного» казалось Тургеневу «самоубийством» (Там же, 26). Что, впрочем, не помешало ему в последствии признать в Фете дельного хозяйственника и обращаться к тому за различными практическими

204

советами. Иного мнения по поводу начинания Фета придерживался Лев Толстой, сам примерно в то же время удалившийся в деревню. Его отношение к инициативе поэта безусловно тяготеет к «левинскому» полюсу дворянства²⁰⁹. «Нашего полку прибудет, и прибудет отличный солдат...» -пишет он Фету исполненные одобрения строки (23 февраля I860 г. Цит. по: Благой 1981, 529). «Вашей хозяйственной деятельности я не нарадуюсь, когда слышу и думаю про нее», - повторяет Толстой уже после принятия Положений 19 февраля (12 мая 1861 г. Цит. по: Тархов 1982, II-371)²¹⁰.

На склоне лет Фет в своих воспоминаниях выскажется об этом периоде своей жизни так: «... небольшой клок земли, на который я выброшен был судьбой подобно Робинзону, с полным неведением чуждого мне дела, заставил меня лично всему научиться, и действительно в течение семнадцати лет довести неусыпным трудом миниатюрное хозяйство до степени табакерки» (Фет 1983, 373). За семнадцать лет этого «неусыпного труда» Степановка превратилась в образцовое фермерское хозяйство с мельницей, молотилками, овинами и даже конным заводом. И поныне она, заброшенная в орловской глуши, хранит следы хозяйственных деяний Фета²¹¹.

Нет нужды напоминать о Левине как прототипе Льва Толстого, что звучит уже в фамилии героя - Левин, т.е. Лев. По этому вопросу см., например, Эйхенбаум, 1974.

²¹⁰ Александр Тархов, впрочем, справедливо указывает на значительную разницу, существующую между потомственным, столбовым дворянином Толстым, осевшим в наследственном имении, и Фетом, которому пришлось выступать в роли «вольного предпринимателя» (Там же). Вопрос эффективного ведения хозяйства был для Фета не просто предметом некоего пусть и прогрессивного эксперимента, но вопросом выживания Степановки в не самых благоприятных экономических условиях. На другое важное отличие между двумя писателями указывает Благой, когда говорит о том, что при безусловном стремлении улучшить положение крестьян главная задача Толстого заключалась в поиске «наиболее подходящих условий для творческой деятельности», в то время как Фет с покупкой Степановки стремился-таки от нее уйти и сам себя называл упраздненным сочинителем (Благой 1981,529-530).

²¹¹ Вот как описывает Степановку побывавший в ней на рубеже XX и XXI века Кошелев: «Осталось от фетовской Степановки немного. Действительно, всё, как выразился Тургенев, «жирный блин, а на нем шиш!». «Жирный блин» замечательного чернозема: хлеба стоят в сочной красе. Действительно - «шиш» в виде фетовской усадьбы посреди степей: рядом никакого признака жилья. <...> А самого «шиша» не сохранилось: после того, как Феты в 1878 г. покинули Степановку, хорошего хозяина в доме не было, и

205

Но, несмотря на это, в 1877 году Фет продает Степановку и покупает за 100 тысяч рублей Воробьевку - большое старинное имение в 850 десятин, расположенное в Щигровском уезде Курской области. В своих воспоминаниях Фет указывает, что охота к перемене мест у него возникла довольно спонтанно и была вызвана размолвкой с воспитывавшейся в Степановке племянницей Ольгой Шеншиной. «Ошибался ли я, или во мне говорило инстинктивное чувство самосохранения, но я вдруг почувствовал себя окруженным атмосферою недоброжелательства, резко враждебного моим наилучшим инстинктам. Мирная, отстроенная, обросшая зеленью Степановка сделалась мне ненавистна. Я в ней задыхался» (Фет 1992, II -329).

Подобная резкая перемена настроения случалась с Фетом и до покупки Степановки - вспомним, как он описывал атмосферу в Новоселках в 1860 году, - и после ее продажи, когда поэт несколько раз порывался расстаться с Воробьевкой (см. Блок Г.П. 1994, 329) . Но несмотря на одолевавшую его «нестерпимую скуку» (Фет 1889, 2) продавать Воробьевку Фет все-таки не стал. Почему же тогда он столь решительно избавился от Степановки?

Несомненно, в середине 1870-х Фет был куда здоровей и энергичней, нежели на рубеже 80-90-х годов, здесь, возможно, и кроется главная

дом разрушился. Да и война по этим землям прошла в XX в. немаленькая. Усадебный парк огромен, запущен и неухожен. Везде следы минувшей войны: сгнившие блиндажи, заросшие траншеи. Но даже прошедшие здесь бои и пожары, кажется, не загубили замечательного творения человеческих рук - и время перед ним как будто не властно. В парке до сих пор растут деревья «культурных» пород: клен, ясень, береза, липа. Многие из деревьев мертвы - но ни одной сорной «ольхи» не выросло. В бывшем саду много яблонь: конечно же, не те, фетовские яблони, а дички, выросшие на их корнях. Но до сих пор плодоносят и - вкусные. Огромный, в трех уровнях, пруд тоже каким-то чудом сохранился: не высох и не зарос, и до сих пор наполнен прекрасною водою. Сохранилась и подъездная аллея, сто тридцать лет назад тщательно «убитая» щебнем и гравием. На эту подъездную аллею (ею давно не пользуются) упали сверху мертвые деревья - ни одной травинки из-под гравия так и не пробилось. Смотришь на это - и думаешь: что значила для Фета его «немецкая кровь»; нетрудно представить, какой порядок был вокруг» (Кошелев 2001,27-28).

²¹² В январе 1891 годы Фет писал Николаю Страхову: «Люди не хотят понять, как мне скучно, как я пугаюсь лета! Если бы хватило сил, поехал бы в Японию. Это хоть ново и ненанюхано» (Там же, 332).

206

причина. Но, следует признать, что этот пусть и импульсивный шаг удивительно органично ложится на весь с таким упорством претворяемый поэтом жизненный проект: Фет-фермер стал-таки поместным дворянином. В 1873 году он восстанавливает свои права принадлежности к роду Шеншиных, и для полного возвращения «на круги своя» - в ту среду, откуда поэт был решительно вырван и куда столь упорно стремился на протяжении четырех десятков лет - настоящая усадьба была ему, конечно же, «сподручней», чем степной, пусть и великолепно обустроенный хутор.

Не даром в 1874 году Фет покупает у своего младшего брата Петра Афанасьевича Шеншина большое имение Гайворонку с конским заводом . Гайворонка была гораздо крупнее и Степановки²¹⁴. Симптоматично, что именно в письме о предполагающейся поездке в новоприобретенную поэтом Гайворонку Лев Толстой впервые называет его помещиком Шеншиным: «Л.Н. приятель с Фетом зимою, а пусть будут едва ли не большие приятели помещики: Толстой с Шеншиным» (Цит. по: Фет 1992, II - 317). Годом ранее, узнав о возвращении Фету дворянского титула и фамилии, Толстой, отвечая на полученное от поэта письмо за подписью Шеншина, хоть и радуется мужеству друга «распутать» всю эту «путаницу», но никак не высказывается по поводу установившегося между ними сословного равенства²¹⁵.

Почему же Фет, активно используя Гайворонку в качестве доходного имения, так и не обосновывается в ней? Во-первых, потому что в Гайворонке в тот же год сгорает усадьба (Блок Г.П. 1994, 326). Но это еще полбеды — известно с какой недюжинной энергией принимался Фет за обустройство собственного дома в Степановке, а затем в Воробьевке.

²¹³ В воспоминаниях поэт опять же объясняет этот факт некоторым стечением обстоятельств. В частности, горячим и непреодолимым желанием брата продать усадьбу, а не своим собственным ее купить (Фет1992,Н-295).

²¹⁴ Напомним, что 850 десятин земли со старым усадебным домом и парком в Воробьевке обошлись ему в 100 тысяч; Степановку же Фет продал за 30 (Там же, 333).

²¹⁵ См. Толстой Л.Н. Поли. Собр. соч. в 90 томах. Т. 62. М., 1949. С. 63

207

Главная, видимо, причина в том, что Гайворонка была удалена от крупных транспортных путей²¹⁶. Недаром, одним из первейших требований, которые поэт предъявлял к приобретаемой усадьбе, была ее близость к железной дороге. И этому требованию находившаяся в 12 верстах от станции Коренная пустьшь Московско-Курской «чугунки» Воробьевка соответствовала вполне. К тому же, по сравнению с безлесной Гайворонкой, ландшафт курской усадьбы был весьма живописен: 300 десятин из 850-ти занимал лес, по владениям протекала река Тускарь, на которой стояла мельница; каменный господский дом, построенный столбовым дворянином Федором Платоновичем Ртищевым в екатерининские времена, стоял на высоком берегу, позволяющем обозревать живописную панораму, и находился в довольно сносном состоянии²¹⁷; с юга и с запада дом окружал огромный в 18 десятин пейзажный парк, состоящий большей частью из вековых дубов. Все пожелания, высказанные поэтом к усадьбе, которую он собирался купить, и сводившиеся помимо легкой транспортной доступности к тому, чтобы она находилась в черноземье, имела бы лес и каменный дом, были удовлетворены .

Для того, чтобы доехать до Гайворонки из Москвы, следовало сделать пересадку на станции Верховье Орловской железной дороги, откуда по одноколейке раз в день ходил поезд до Ливен, «раздражающий нервы своим черепашьим ходом по 15-ти верст в час» (Фет 1992, II - 318). От Ливен же надлежало еще трястись по проселочной дороге 75 верст. Совершать такой путь пожилому, страдающему астмой, Фету было, несомненно, затруднительно.

²¹⁷ Впрочем, осматривая дом вторично, Фет обнаружил в нем гораздо больший упадок, нежели при первом знакомстве.

²¹⁸ См. Фет 1992, II - 330. Фет получил то, чего и желал. Заметим при этом, что никаких условий, особенным образом связанных с ведением сельского хозяйства, он к новой усадьбе не выдвигал. Пожелание того, чтобы та находилась в черноземной полосе, могло объясняться понятным желанием укорениться не очень далеко от Гайворонки и родных Новоселок, а также в равной мере знаменовать стремление заняться садово-парковым хозяйством, и в частности цветоводством, что и земледельческим трудом

208

Превращение Фета-фермера в поместного дворянина

В Воробьевке Фет приходит к полному воплощению своих жизненных устремлений. «...Я был бедняком офицером, - пишет он сослуживцу по Кирасирскому полку К.Ф. Ревелиоти, - а теперь, слава Богу, Орловский, Курский, Воронежский помещик, коннозаводчик и живу в прекрасном имении с великолепной усадьбой и парком <.. .> Женат я на родной сестре лейб-медика Боткина <...> Меня зовут в предводители» (1879; цит. по: Блок Г.П. 1994, 326). Через несколько лет Фет мог бы добавить, что он также лауреат Пушкинской премии, присужденной ему в 1884 году за переводы Горация, член-корреспондент Академии наук, куда он был избран в 1886-м, и камергер, звание которого годом позже он получил при посредничестве опять же Новосельцева.

Аграрный же пафос Фета постепенно угасает²²⁰. Вот, как описывает он в автобиографическом рассказе «Вне моды» (1889) заведенную им в Воробьевке манеру администрирования: «Давно Афанасий Иванович [под этим именем поэт выводит своего литературного двойника - A.M.] привык вести хозяйство из кабинета, из которого в подзорную трубу случайно мог видеть все происходящее даже на отдаленном конце имения, чуть не однажды в год проверяя ход дела в такую пору,.когда упущение было еще поправимо. Остальное время он предпочитал проводить в кабинете за какую-либо интересною книгой не обширной, но избранной библиотеки, и, чтобы не засидеться совершенно, ежедневно играл две-три партии на бильярде...» (Фет 1889, 3).

Знаменитый шурин Фета СБ. Боткин был с Фетами в очень холодных отношениях. Не сходясь с поэтом в политических убеждениях, он также не мог простить сестре ее брак, который считал сделкой (см. Блок Г.П. 1994,326).

²²⁰ Об этом свидетельствует то, что в 1871 году он приглашает молодого швейцарца А.И. Иоста (или Оста), управляющего опекунскими имениями П. Борисовой и О. Шеншиной, на которого уже в Степановке перекладывает значительную долю повседневных забот. В Воробьевке же, как отмечает Н.Н. Фонякова, в ведение управляющего переходят все хозяйственные дела.

209

Одной из несомненных причин свертывания, как пишет Черемисинова, «фетовского сельскохозяйственного эксперимента» (Черемисинова 1989, 147), стала все более осознаваемая с годами невозможность распространения этого эксперимента на более широкий, не ограниченный пространством единичного хутора, горизонт. «Ухудшавшиеся с каждым годом внешние условия сельской жизни, - признает Фет в своих воспоминаниях, - отпугивали меня от сельскохозяйственных занятий. Не будучи в состоянии исправить безобразий, я старался по возможности не видать их и поэтому даже при прогулках по парку [в Воробьевке - A.M.] избегал ходить по опушке, а держался средних дорожек» (Фет 1890, II - 349-350). До конца своей жизни Фет не теряет интереса к земледелию, время от времени высказываясь на эту тему в печати, - последним таким высказыванием становится выпущенная им в 1889 году совместно с Д.А. Столыпиным брошюра «Сельскохозяйственные очерки». Но активная земледельческая практика не находится более в центре интересов поэта. «Пора концентрироваться и жить для себя», - пишет он Льву Толстому, сообщая о продаже Степановки (16 октября 1876 г. Цит. по: Толстой 1978,1 -453).

Характерная для личности Фета раздвоенность на поэта и эмпирического человека, на которую ссылался как он сам, так и все без

001

исключения его биографы , отражается и на раздвоенности его сельского бытия, отчетливо делящегося на два этапа: фермерский, связанный со Степановкой, и помещичий, начавшийся с покупкой Воробьевки, в которой сельскохозяйственный труд уступает место литературному. С другой стороны, такая раздвоенность может, как ни парадоксально, служить и указанием на цельность личности Фета : все изменения собственного

²²¹ «Фет раздвоен, на этом сходятся все исследователи», - писал В.Н. Турбин (цит. по: Кошелев 2001, 9).

²²² В стихотворении «Добро и зло» (1884) Фет пишет о «раздвоенности» духовного и земного миров следующее:

Два мира властвуют от века,

210

положения в обществе он неизменно сопровождает сменой окружающей его предметно-пространственной среды. Вряд ли еще у какого-либо российского литератора стремление к средовой фиксации собственного социального статуса выражено столь явно и последовательно. Не будет также большим преувеличением сказать, что Фет наглядней других отечественных поэтов продемонстрировал, до какой степени может быть питательна для стихосложения, а шире - для литературного творчества, усадебная среда, причем в классическом, унаследованном от «золотого века» русской усадьбы, варианте.

Фет явно преувеличивал, когда говорил, что за все годы проживания в Степановке он «не написал и трех стихотворений» (цит. по: Тархов 1982,1 -37). В 60-70-е гг. поэт сочинял «в среднем 6-7 стихотворений в год (включая экспромты, шутки, письма в стихах)» (Бухштаб 1974, 50). Кошелев в издании фетовских сельскохозяйственных очерков 2001 г. приводит 94, написанных в Степановке, стихотворных текста. Однако такая творческая продуктивность не идет ни в какое сравнение с количеством стихов, сочиненных в Воробьевке и легших в основу четырех поэтических сборников под общим заглавием «Вечерние огни»²²³. Освобожденного от бремени сельскохозяйственных забот Фета по его собственному признанию Муза стала посещать так же часто, как и на заре его жизни (Тархов 1982,1 —

Два равноправных бытия: Один - объемлет человека, Другой - душа и мысль моя. И как в росинке чуть заметной Весь солнца лик ты узнаешь, Так слитно [курсив мой - A.M.] в глубине заветной Все мирозданье ты найдешь... (Фет 1981,191)

²²³ Первый сборник выходит после 20-летнего поэтического «молчания» в 1883 г.

²²⁴ В 80-е годы, как подсчитал Бухштаб, среднегодовое число написанных поэтом стихотворений возрастает до 20-21, а в два предсмертных года - 1890 и 1891 гг. - достигает 25 и 36, соответственно. К этому следует приплюсовать активную переводческую деятельность, простирающуюся от трудов

211

Продолжая считать усадьбу «культурной силой» (Фонякова 1987, 57), Фет стал одним из тех поместных дворян, кто в эпоху повсеместного оскудения усадеб, не дал этой силе угаснуть. Тем самым поэт внес неоценимый вклад в формирование того необходимого связующего две усадебные эпохи (екатериниский «век» и пореформенное время) звена, без которого пусть и короткий расцвет русской усадьбы на рубеже XIX - XX вв. вряд ли стал бы возможен.

Особенности фетовской эпохи: создание земледельческой идиллии в условиях пореформенной России

Второе обстоятельство, внешнего или контекстуального толка, определяющее специфику жизненного проекта поэта, состоит в том, что свою усадебную деятельность Фет затевает в эпоху радикальных перемен, связанных с манифестом 19 февраля 1861 г., а шире - с переходом от феодальных форм социально-экономических отношений к капиталистическим. Все шаги Фета-землевладельца обусловлены реалиями пореформенной России, устанавливающими принципиально новые связи с получившим вольную крестьянством, а следовательно, и диктующими принципиально отличные от традиционных методы ведения усадебного хозяйства. Главный вектор усилий Фета перемещается на создание экономических предпосылок выживания усадьбы в условиях вольнонаемного труда . Если у большинства потомственных дворян речь шла о пространственном сжатии их собственных имений, связанным в

Шопенгауэра до стихотворного перевода всего наследия Горация, а также мемуаристику, включающую два толстых тома «Моих воспоминаний» и изданный посмертно в 1893 г. третий том - «Ранние годы моей жизни» (см. подробно: Бухштаб 1974, 50-51).

²²⁵ Заметим, что на Фета, начинавшего в Степановке свое предприятие с нуля, всевозможные привилегии, предусмотренные Положением 19 февраля для помещиков, имевших в собственности крепостных крестьян, не распространялись.

212

основном с арендой или продажей принадлежащей им земли , то Фет, подобно другим активным землевладельцам,; реально осваивает гораздо более обширные территории нежели те, что ограничены усадебным ядром -господским домом с прилегающей к нему территорией. Радикально переосмысленный этот освоенческий пафос приобретает уже не поместный, а географический масштаб, как у Константина Левина, доказывающего, что совершенно особенный взгляд отечественного сельского труженика на землю вытекает из сознания русским народом своего предназначения «заселить огромные, незанятые пространства на востоке» (Толстой 1987, VIII-269).

В качестве наиболее радикального противопоставления этой тяги к выходу за пределы традиционной усадебной локальности приведем пример ее максимального ограничения. О своем дедушке А.А. Лопухином, владельце родовой усадьбы Меныпово под Москвой, Евгений Трубецкой воспоминал следующее: «Помнится, мы, дети, почти всегда заставали его лежащим в постели. Целыми днями он не вставал, и мы считали его больным <...>. Впоследствии я узнал, что это периодическое лежание вызывалось глубокой и непонятной нам, детям, трагедией. «Болезнь», периодически заставлявшая дедушку ложиться, была вызвана чем-то вроде паралича воли, и была она вызвана, как это ни странно, - актом 19-го февраля. До этого времени дела его шли недурно; судя по рассказам моих тетей - его дочерей, смутно понимавших деловую сторону жизни, при крепостном праве «все делалось само собою, сами собою получались и доходы», а после этого дедушке выпала задача - самому приняться за устройство своего хозяйства. Он пришел в полную прострацию и, подавленный своей беспомощностью, «превратился в какого-то Обломова». Управляющие воровали, доходы не получались, дела «сами собой приходили в расстройство», а дедушка уединялся с тяжелыми думами в

²²⁶ В период с 1862 по 1892 г. площадь принадлежащих дворянам земель сократилась почти на треть (на 27,8%), а к 1913 г. более чем на половину (на 52,4%) - Беккер 2004, 51.

213

своей кровати» (Трубецкой Е. Из прошлого. Вена, 1917. С. 23-24. Цит. по: Дворянские и купеческие усадьбы 2001,403).

Если пример А.А. Лопухина свидетельствует об отчаянной попытке сохранить усадебную идиллию, доведя ее до предельного пространственного сжатия, то у Фета, как и у толстовского Левина, речь идет о прямо обратном. Применительно к литературе периода перехода от феодального общества к капиталистическому Михаил Бахтин охарактеризовал этот процесс как размыкание замкнутого феодального «мирка» с целью одомашнивания гораздо более протяженного как физического, так и социального пространства. Тема разрушения идиллии (понятой в широком смысле) становится, указывает Бахтин, одной из основных в творчестве Гете и Гольдсмита, а также фетовских старших современников Бальзака и Стендаля и почти ровесников поэта - Флобера и Гончарова . «Большой мир, - пишет Бахтин в своей работе «Формы времен и хронотопа в романе», - нужно собрать на новой основе, нужно сделать его родным, нужно очеловечить его. Нужно найти новое отношение к природе, не к маленькой природе родного уголка — а к большой природе большого мира, ко всем явлениям солнечной системы, к ископаемым богатствам земных недр, к разнообразию географических стран и материков. На место ограниченного идиллического коллектива необходимо найти новый коллектив, способный охватить все человечество» (Бахтин 1975, 382).

Эта новая «расширенная домашность» подразумевает и новую пространственность, что с одной стороны, прямо отражается на эволюции утопических социальных моделей, выходящих за пределы четко ограниченных территориальных рамок в тот самый бахтинский «большой мир» (возьмем, к примеру, Шарля Фурье), а с другой - отзывается в политической философии XIX века в виде тяги к разнообразным дистанционным указаниям, пространственным метафорам и промерам,

²²⁷ Отождествление Лопухина с Обломовым в этом контексте особенно символично.

²²⁸ Расхожей метафорой утопии со времен Томаса Мора (1478-1535) был остров.

214

подхватывающим утопическую склонность к установлению неизменного ни качественно, ни количественно идеального порядка . Любимейший философ Фета Артур Шопенгауэр, чьи идеи приобретают популярность в России, начиная с 1860-х годов, излагает свои размышления о человеческом обществе в виде следующей «опространствленной» басни: «Стадо дикобразов легло в один холодный зимний день тесною кучей, чтобы согреваясь взаимной теплотой, не замерзнуть. Однако, вскоре они почувствовали уколы от игл друг друга, что заставило их лечь подальше друг от друга. Затем, когда потребность согреться вновь заставила их подвинуться, они опять попали в прежнее неприятное положение, так что они метались из одной печальной крайности в другую, пока не легли на умеренном расстоянии друг от друга, при котором они с наибольшим удобством могли переносить холод. Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться» (Цит. по: Бурханов 1998, 81). Как мы видим, Шопенгауэр озабочен поиском некоей идеальной соразмерности социального и пространственного «масштабов». Подобное намерение свойственно и Фету. В статье «В ответ на заметку «Вестника Европы» в выпущенной совместно с Д.А. Столыпиным брошюре²³⁰, доказывая необходимость перехода от землевладельческой общины к хуторскому хозяйству, Фет пишет: «...критику неприятна мысль, что для доходного экономического положения земельная собственность не должна, подобно всякому животному организму, уклоняться от известной средней величины, так как громадный Микула Селянинович вязнет от собственной тяжести, а лилипут бессилен среди обычных размеров вещей» (Цит. по: Черемисинова 1989,148).

²²⁹ Напомним, что уже Платон, первый строитель утопического государства, озабочен его идеальными размерами (см. Государство, IV 423Ь-е). ^ъо «Сельскохозяйственные очерки» (1889).

215

Усадебное строительство в пореформенной России: постановка вопроса о пространственных рамках усадьбы

Применительно к дворянской усадьбе именно ответ на вопрос о ее необходимых или идеальных пространственных пределах становится в пореформенной России одним из основных. Архитектура и садово-парковое устройство усадьбы оказываются на периферии общественных и профессиональных интересов, с одной стороны, уступая место осмыслению таких более абстрактных вопросов, как категории прекрасного и целесообразного, соотношение пользы и красоты в архитектуре , а с другой - пристальному вниманию к новым конструкциям и типологиям, связанным, главным образом, с промышленным и городским строительством (доходные дома, торговые пассажи, архитектура всемирных и промышленных выставок и проч.). Даже один из центральных вопросов архитектурной мысли второй половины XIX века о выражении идей народности в архитектуре и соответственно - о характере и мере использования мотивов народного искусства, решается главным образом не в усадебном, а в городском строительстве.

И это обусловлено целым рядом причин. Во-первых, вопрос о соотношении прекрасного и целесообразного в пространстве усадьбы для поместных дворян попросту не стоял, поскольку априори решался бесконфликтно в органичном слиянии, как сказал бы В. Турчин, «природы, мира и искусства». Во-вторых, интенсивность нового усадебного строительства была гораздо ниже по сравнению с городским. В-третьих, доля купечества, обнаружившего «особенное пристрастие к русскому стилю» (Кириченко 1998, 257), в котором идея народности выражалась в наибольшей мере, среди владельцев сельских усадеб 1850 - 1870-х годов

²³¹ Причем, как указывает Е. Кириченко, в 1850-1870-х гг. архитектура рассматривается преимущественно с точки зрения практических потребностей (см. Кириченко 1986, 183).

216

была еще относительно мала . (Оговоримся, что строительство домов в русском стиле носило все-таки всесословный характер: Е.И. Кириченко упоминает такие сооружения, как новый корпус дома в Ясной Поляне Льва Толстого и дом Тургенева в Спасском-Лутовинове.) И наконец, сопутствующий расцвету русского стиля историзм питался в усадебной среде из абсолютно иных источников, нежели просто в сельской или городской. Кульминацией в жизни русской усадьбы был связанный с классицизмом ее «золотой век», пришедшийся, как известно, на рубеж XVIII - XIX столетий, который и определил приоритетную направленность интересов большинства склонных к ретроспекции поместных дворян.

Структура и составляющие усадебного ансамбля 1850 - 1870-х годов носили, в принципе, вторичный характер, как по отношению к художественным направлениям, господствовавшим в те годы, так и применительно к эстетике предыдущих эпох. В то же время постановка вопроса о пространственных рамках усадьбы и, следовательно, варианты ответа на него отмечены принципиальной новизной. Этот вопрос впервые решается не с точки зрения взаимоотношений внутри дворянского сословия, в том числе и с главным дворянином России — государем, а вследствие взаимодействия различных социальных групп. Причем таких социальных групп, которые ни в коей мере не могут быть рассмотрены как некие однородные единства. Мы имеем в виду крестьянство, представляющее собой весьма гетерогенную как по уровню благосостояния (батраки и кулаки), так и по степени политико-экономической зависимости массу (крестьяне-собственники и временнообязанные, состоящие в миру и вышедшие из общины и т.д.), разночинную интеллигенцию, в том числе радикальную, купечество во всем спектре, явленном А.Н. Островским — от Кабановых до Прибыткова, и, конечно же, дворянство, подразделяющееся

²³² Хотя в результате бурного роста купеческих землевладений их число в самой промышленно развитой Московской губернии составляло к 1890 г. уже четверть от общего числа усадеб (Дворянская и купеческая усадьба 2001,522).

217

не только на мелко-, средне- и крупноземельное, но и на два далеких по своим интересам сообщества: придворную «аристократию», класс все более профессиональных чиновников, и поместное дворянство, связанное экономически с земледелием, а географически с российской провинцией. По аналогии с шахматами можно сказать, что в «пространственных» партиях, разыгрываемых вышеперечисленными социальными группами, момент противостояния или контраста между фигурами заключался не в их форме, а в «цвете».

Закономерно, что в такой ситуации любая позиция, этическая, эстетическая, философская, неизбежно воспринималась как гражданская или политическая, то есть соответствующая «цвету» того или иного игрока. Причем, с одной стороны, окрашивание высказывания в тот или иной цвет нередко происходило в отрыве от реального содержания этого высказывания, как в случае оценки «степановских» очерков Фета

233

демократической критикой , а с другой - два внешне одинаковых высказывания в зависимости от того, кому они приписывались, могли быть восприняты совершенно противоположно. В архитектуре это происходило сначала с русским стилем, а затем в начале XX века с неоклассицизмом. «Нельзя <...> не видеть в семантике усадебных домов и усадебных

²³³ См. Кошелев 2001,42-47. Позволим себе привести оттуда следующий показательный фрагмент: «В 1889 г., к 50-летнему юбилею литературной деятельности Фета, бойкий стихотворец П.В. Шумахер написал памфлет, где опять вспомнил «ходячие» обвинения против Фета, на «слухах» основанные [речь идет про случай с работником Семеном, описанный в очерке «Гуси с гусенятами» (цикл «Из деревни», 1863) и навлекший особый гнев со стороны М.Е. Салтыкова-Щедрина и Д.И. Писарева -A.M.]:

Стихотворец и маклак,

Издержать копейку труся,

Он на плешь наводит лак:

Издал Фауста, как кулак,

У Максима отнял гуся. Последний стих свидетельствует, что Шумахер очерков Фета не читал: в них нет никакого Максима, и никакого «гуся» Фет ни у кого не отнимал... Но примечательно, что этих очерков не читал и комментатор советского издания Шумахера Н.Ф. Бельчиков, который пояснил этот стих следующим

218

комплексов, - пишет Е.И. Кириченко, - спроектированных в одинаковых [неоклассических - A.M.] формах для родовитого дворянства или для купечества, выражение прямо противоположных смыслов: тоску по прошедшим временам и красивой жизни у аристократии, мечту о вытеснении родовой аристократии представителями третьего сословия у купечества» (Кириченко 1998,261-262).

В силу превратностей собственной судьбы Фет, конечно же, никакой ностальгии по прошлому не испытывал, но, в силу особенностей сопутствующей ему эпохи, он как человек пишущий определенную позицию должен был занять, более того - не займи он ее сам, его бы «спозиционировали» другие. Неудивительно, что Фета-сельского жителя волнуют совершенно иные сюжеты и темы, нежели его предшественников. Он не «генетический» помещик, видящий в усадьбе место для увеселений или надежное укрытие от всевозможных невзгод, но прежде всего землевладелец новой формации, теснейшим образом связанный с внешним миром, как в силу специфики своего хозяйствования, так и благодаря желанию воздействовать на этот внешний мир, делая свой индивидуальный опыт достоянием общества.