Глава 2. Дом е.А. Боратынского в муранове и архитектура романтического времени

Часть I. Боратынский как архитектор-дилетант: воплощение мечты о «счастливом уединении»

«Поэзия всегда оказывается современницей других искусств, способствующих счастью и совершенствованию людей», - писал П.Б. Шелли (цит. по: Лихачев 1998, 29). Особое место среди этих искусств принадлежит архитектуре, где самовыражение автора направлено на создание среды обитания человека, а его мировоззрение воплощено материально в произведениях, предназначенных для жизни, работы и досуга. Специфика этого вида искусства, неразрывно связанная с практической направленностью творческого акта, с тем, что произведение должно быть «полезно», а значит призвано соответствовать определенной функциональной программе, отразилась в поставленном эстетикой XIX века вопросе о соотношении в архитектуре пользы и красоты, утилитарного и художественного начал. Не касаясь вариантов ответа на этот вопрос, который и поныне является для этой дисциплины одним из ключевых, определяющих как формальный, так и содержательный аспект ее произведений, попробуем взглянуть на него в ракурсе художественного дилетантизма, присущего романтической эпохе и проистекающего из свойственного ей «универсализма художественного мышления» (Борисова 1997, 13), а следовательно - из стремления эстетизировать все стороны человеческой жизни. Для этого мы обратимся к архитектурной программе Евгения Боратынского¹⁴⁵, реализованной в подмосковном Муранове в

¹⁴⁵ В данной работе встречается двойное начертание фамилии поэта - Боратынский (в нашем тексте и некоторых цитатах) и Баратынский (в цитатах тех авторов, которые придерживаются начертания фамилии поэта через букву «а» в первом слоге). Вот что пишет по этому вопросу В.Е. Андреев: «Двоякость начертания некоторых русских фамилий, свойственная для эпохи их формирования и становления, отразилась и в двойственном начертании фамилии рода Боратынских на границе XVIII-XX веков. В начертании своей фамилии поэт поначалу также проявлял двойственность: деловые бумаги чаще

128

начале 1840-х годов, которая поможет нам раскрыть явление дилетантизма с опорой на восприятие действительности, проецирующееся на архитектурно-строительную практику одного из крупнейших мастеров слова своего времени.

Интерес к архитектурному творчеству дилетантов, к их высказываниям об архитектуре объясняется не только и не столько попыткой обогатить их биографии дополнительными любопытными штрихами. Внимание к их деятельности продиктовано в большей мере тем, что всесторонне образованные люди, отличавшиеся чутким и непредвзятым творческим мышлением (а Боратынский, несомненно - из их числа), во многих случаях раньше профессионалов обращались в своих постройках к второстепенным, маргинальным, неклассическим тенденциям, делая их главными, привлекая к ним внимание специализированных художественных кругов. На передний план здесь выступает, используя терминологию М.Я. Гинзбурга, генетическая ценность художественного произведения, которая в отличие от исторической, т.е. определяющейся по отношению к породившей это произведение среде, заключается в его соотнесении с дальнейшей эволюцией стилей и искусств. Поэтому, указывает Гинзбург, «часто формально слабое, т.е. несовершенное и незаконченное произведение ценно генетически, т.е. своими потенциальными возможностями к новому, более, чем памятник безукоризненный, но тем не менее использовавший исключительно изжитый материал прошлого, неспособный к дальнейшему творческому развитию» (Гинзбург М. Стиль и эпоха. С. 24).

подписывал фамилией с «о», поэтические тексты (рукописи) - фамилией с «а». Свойственное ему некоторое равнодушие, отмечаемое современниками, сквозит и в отношении к подписи над своими сочинениями, как рукописными, так и опубликованными в сборниках, журналах и альманахах. В печати чаще встречается подпись «Баратынский» <„.>. Но начертание фамилии «Боратынский» не последнем прижизненном сборнике «Сумерки» (1842) носит принципиальный характер. Отвергнута многолетняя двоякость, четко выражена авторская воля» (Андреев 1994, 33). См. также заметку A.M. Пескова «О правописании фамилии поэта» в кн.: Боратынский 2002,478-479.

129

Оговоримся, что феномен дилетантизма был присущ не только романтической эпохе, хотя, конечно же, являлся ее провозвестником. Одним из первых и самых известных дилетантов в архитектуре Нового времени среди писателей был англичанин Гораций Уолпол (1717-1719)¹⁴⁶, во многом благодаря которому в Британии началось возрождение готического стиля (Gothic Revival). В эпоху, когда в Европе «готическим» обозначалось все, связанное с разрушившими античную культуру «готами», а также с «варварским» Средневековьем и его предрассудками, писатель купил небольшое имение на берегу Темзы, недалеко от Лондона. В кругу обширных интересов сына премьер-министра Англии от партии вигов, сенатора Горация Уолпола особое место занимала история — изучая прошлое, он проникся страстным увлечением готикой и решил по собственному вкусу переделать доставшийся ему при покупке имения усадебный дом. Строительство неоготического замка, названного «Земляничным холмом» (Strawberry Hill), велось на протяжении двадцати лет и завершилось в 1770 году. Для лучшего воплощения близких ему идей Уолпол воспользовался помощью профессиональных архитекторов Вильяма Робинсона и Джона Джеймса, однако общий замысел постройки несомненно принадлежал богатому дилетанту.

Средневековый, хотя довольно абстрактный, не привязанный к определенному периоду истории, характер здания с его асимметричной, живописной композицией резко выделялся на фоне современных ему классицистических построек, благодаря чему замок привлек к себе внимание публики и получил широкую известность. В первом посмертном полном собрании сочинений Уолпола 1798 года наряду с литературными произведениями и перепиской фигурировали многочисленные иллюстрации

В Британии этот феномен был развит особо. Помимо Уолпола нам стоит упомянуть и уже отмечавшегося в 1-й главе Александра Попа, и Джона Вэнбру, и Джозефа Аддисона, и Уильяма Бекфорда. В предромантической России ярчайшим примером «художественного универсализма» является Александр Львов (см. 1-ю главу.)

130

и чертежи созданного им здания. Об органичности архитектурного и литературного наследия писателя свидетельствует история создания «Замка Оранто» (1764), «готического» романа, открывающего собой длинную серию столь любимых романтиками произведений на средневековые темы. Однажды заснув, «с головой, как всегда переполненной готическими рассказами» (Жирмунский, Сигал 1967, 255), Уолпол увидел во сне старинный замок, где на балюстраде высокой лестницы лежала гигантская рука в железной перчатке. Проснувшись, он в тот же вечер принялся за роман без какого-либо подготовленного плана, проработал над ним целую ночь, а затем меньше чем через два месяца закончил сочинение, в котором главное образное значение получили не сюжет и не персонажи, но «обстановка действия — средневековый замок с его винтовыми лестницами, крестовыми сводами, потайными дверьми, страшным подземельем и часовней в саду» (Там же).

К началу XIX века увлечение готикой, основанное к тому времени уже на весьма глубоком знании архитектурного наследия и на штудировании издававшихся в изобилии увражей, стало в Англии популярно повсюду -Вальтер Скотт в статье «О замке Оранто» Уолпола (1820) не без иронии отмечал: «Готический орден в архитектуре приобрел ныне повсеместное распространение и возобладал столь безраздельно, что нас, пожалуй, даже удивило бы, если бы деревенский дом какого-нибудь купца, удалившегося от дел, не являл нашему взору снаружи - стрельчатых окон с цветными стеклами, а внутри - кухонного буфета в виде церковного алтаря, и если бы передняя стенка свинарника при доме не была скопирована с фасада старинной часовни» (Скотт 1967,255).

История не ограниченного ни средствами, ни временем Горация Уолпола интересна прежде всего своей наглядностью. Связь, которая прослеживается между архитектурными и литературными исканиями англичанина, гораздо менее очевидна в случае не слишком богатого помещика, стремящегося как можно быстрее закончить строящийся дом и

131

обреченного на заботу о каждой копейке. Мыслится однако, что этой связи не может не быть, когда речь идет о художнике со сформировавшимся мировоззрением и творческим методом, каким был Боратынский в 1842 году. Тем более, что поэт, по свидетельству Н.В. Путяты, «любил архитектуру, имел к ней вкус, делал сам планы строениям и приводил их в исполнение под своим надзором» (Цит. по: Попадюк 2000,144).

Реализация стремления Боратынского к уединению: первые шаги

Свойственное романтической эпохе стремление к покойному существованию «вдали от бури света», носившее у Боратынского до начала 1830-х годов в основном литературный характер¹⁴⁷, со временем приобрело

¹⁴⁷ Как указывает A.M. Песков покой, если судить по стихотворным текстам Боратынского, может восприниматься и как «замена счастья, сохраняющая подобие счастья, замена полноценного бытия, псевдожизнь, но все-таки - жизнь», и как «прообраз смерти», т.е. как «состояние, промежуточное между жизнью и смертью: неполнота как бытия, так и небытия» (Песков 2002, 51). «Речь идет о счастливом уединении, - пишет Песков, - но это счастье особого сорта - «как бы во гробе»; душа облетает мир («И степи мира облетаю»), как в юные годы («Две доли») или как может это делать мысль всеобъемлющего гения («На смерть Гете»), но облетает в тоске неведения, слепо (как в «Недоноске»), не зная, где искать утраченное <...>; поэт свободен и властвует над духом - он «друг свободы», «шумный свет» оставил «добровольно», «праздные стремленья» «разумно усыплены», но ведь это не что иное, как новая замена мечты о полноценном счастье - «счастливым усыпленьем» («Разуверение»), «отдыхом, на счастие похожим» («Желанье счастия в меня вдохнули боги..»)» (Там же 59-60). Такое «счастливое уединение» никогда в сознании поэта не является полностью «счастливым». Семейная идиллия, счастье в родном углу полноценны только при условии реализации возможности периодического выхода за пределы размеренного повседневного быта. Литературное одиночество Боратынского, которое после разрыва с Иваном Киреевским в 1834 г. становится практически абсолютным, закрывает эту необходимую для подлинного счастья «лазейку». Тоскою по прежней, полнокровной жизни исполнено стихотворное послание к Вяземскому, написанное Боратынским осенью 1834 г. и впоследствии предварившее сборник «Сумерки» (1842):

...Счастливый сын уединенья,

Где сердца ветреные сны

И мысли праздные стремленья

Разумно мной усыплены;

Где, другу мира и свободы,

Ни до фортуны, ни до моды,

Ни до молвы мне нужды нет;

Где я простил безумству, злобе

132

в его жизни и важное практическое выражение. Не касаясь причин отхода поэта от литературной деятельности, подробно разобранных его биографами , отметим, что начиная с 1835-1836 годов он все больше замыкается в своем ближайшем окружении и сосредотачивается на создании собственного семейного гнезда, того «приюта», который обещает себе устроить в письме И. Киреевскому в декабре 1833 года.

В этом письме Боратынский, рассуждая о том, «что предпочтительнее: светская жизнь или затворническая» (Летопись 1998, 320), обращается к своему на тот момент ближайшему другу со следующими словами: «Ты принадлежишь новому поколению, которое жаждет волнений, я - старому, которое молило бога от них избавить. Ты назовешь счастием пламенную деятельность; меня она пугает, и я охотнее вижу счастие в покое. Каждый из нас почерпнул сии мнения в своем веке. Но это — не только мнения, это — чувства <.. .>. Под уединением я не разумею одиночества; я воображаю

Приют от светских посещений

Надежной дверью запертой.

Но с благодарною душой

Открытый дужеству и девам вдохновений.

148

И позабыл, как бы во гробе [курсив мой -A.M.],

Но добровольно, шумный свет, -

Еще, порою, покидаю

Я Лету, созданную мной,

И степи мира облетаю

С тоскою жаркой и живой:

Ищу я вас; гляжу: что с вами?

Куда вы брошены судьбами,

Вы, озарявшие меня

И дружбы кроткими лучами,

И светом высшего огня?

(Князю Петру Андреевичу Вяземскому; Баратынский 1982,271-272)

См., напр., труды Е. Лебедева и А. Пескова.

133

Таковой я себе устрою рано или поздно и надеюсь, что ты меня в нем посетишь» (Там же)¹⁴⁹.

О серьезности этого намерения Боратынского свидетельствуют те практические действия по обустройству быта собственной семьи, которые поэт предпринял сначала в фамильной усадьбе Мара в Тамбовской губернии¹⁵⁰, затем в Москве, и, наконец, в Муранове. В Маре, по свидетельству супруги младшего брата поэта Сергея - СМ. Боратынской-Дельвиг, Боратынский построил себе в начале 1830-х годов отдельный дом (Летопись 1998, 319). К сожалению, других упоминаний об этом сооружении со стороны современников поэта, равно как и изображений дома, не сохранилось - в частной переписке поэт лишь жалуется, что весь «погряз в хозяйственных заботах» (Там же, 315), однако о построенном ничего конкретного не сообщает.

Отсутствие подобных упоминаний во многом объясняется тем, что пребывание в 1833-1834 годах в Маре являлось лишь временным, в какой-то мере «транзитным» этапом биографии Боратынского¹⁵¹. Письма поэта и его

¹⁴⁹ Цитируя Боратынского - «Отныне с рубежа на поприще гляжу - / И скромно кланяюсь прохожим», - Сергей Бочаров вспоминает, что И. Киреевский называл музу поэта скромной красавицей. «Нужно проникнуть в этимологическую глубину этого эпитета, чтобы почувствовать точность его в отношении к Боратынскому, - указывает литературовед. - «Скромный» связано с «кромом», огороженным внутренним местом (с ним связан и «кремль»), «укромом»: заключенный в рамки, сдержанный, ограниченный в этом смысле, но и собранный, сосредоточенный, крепкий в себе. О «скромности» в этом богатом смысле поэзии Боратынского сказал опять Киреевский - как о «поэзии, сомкнутой в собственном бытии» (Бочаров 2002,3).

¹⁵⁰ Боратынский родился 19 февраля 1800 г. в имении Вяжля Кирсановского уезда Тамбовской губернии. Родители поэта (генерал-лейтенант в отставке Абрам Андреевич и Александра Федоровна) обосновались в своей вотчине за год до этого события - после того, как А.А. Боратынский оказался в немилости у Павла I. В 1804 г. Амбрам Андреевич построил новый господский дом в нескольких верстах от прежнего - в урочище, называемом Марой. С тех пор Мара стала центром вяжлинского имения (см. Песков 2002,22).

¹³¹ При всей транзитное™ пребывания Боратынского в Маре, а затем - и в Муранове, тема «малой родины», незыблемой и достижимой, проходит красной нитью сквозь все творчество поэта. Впервые появляясь в «Родине» (1820), она затем становится предметом «Сельской элегии» (первый вариант 1821 г.; в других редакциях: «Родина», 1827; «Я возвращуся к вам, поля моих отцов...», 1835), а также стихотворений, написанных в 1834 г. - «Есть милая страна, есть угол на земле» и «Запустение».

134

супруги Настасьи Львовны Боратынской, урожденной Энгельгардт, свидетельствуют о том, что чета тяготилась своим существованием в тамбовском имении, сложными отношениями внутри семьи, в которой страстная и деспотическая натура матери Боратынского не уживалась с

Восприятие «малой родины» Боратынским близко к бахтинскому пониманию сельскохозяйственной идиллии, в которой неограниченно длинный ряд жизни поколений разворачивается в ограниченном и от­граниченном от остального мира локусе (см. Бахтин 1975). В «Сельской элегии» поэт мечтает на зеленом берегу ручья вырастить лес:

И липу свежую, и тополь осребренный;

В тени их отдохнет мой правнук молодой... (Боратынский 2002,170) «В этом творческом шаге, - отмечает В.П. Океанский, - просматривается глубинное доверие к непостижимому смыслу существования грядущих поколений. Роднящее людей, разорванных во времени, пространство - родина, ее зов, оказываются сильнее времени» (Океанский 2002, 40). Другим роднящим Боратынского с концепцией Бахтина элементом является понимание метафизической сущности сельского труда. В «Сельской элегии» поэт желает быть погребенным в посаженным им лесу:

Там дружба некогда сокроет пепел мой

И вместо мрамора положит на гробницу

И мирный заступ мой, и мирную цевницу. (Боратынский 2002,170) «Последние строки очень важны: этот мотив будет звучать много позднее и у Пушкина в стихотворении «Кладбище», и даже у Лермонтова в стихотворении «Выхожу один я на дорогу», -указывает Океанский. - Речь в сущности идет об органическом осмыслении орудий человеческого труда: возделывающие землю они вместе с тем пассивно принадлежат ее мистериальной космической жизни <...>, в то время как, скажем, мраморные памятники принадлежат истории, монументально-историческому бытию, активной культурной памяти...» (Океанский 2002, 40). Впрочем, при анализе «Сельской элегии» следует иметь в виду то, что это стихотворение, как указывал еще М.Л. Гофман в издании Полного собрания сочинений Е.А. Боратынского 1914-1915 гг., «вернее <...> всего, <...> навеяно не столько личными переживаниями, сколько литературными образцами». Такими образцами Боратынскому послужили, в первую очередь, римский поэт Альбий Тибулл, а также Гораций, Парни, Батюшков и т.д. Отсылки к первым двум были в начале XIX века неотъемлемой частью поэтических посланий о преимуществе сельской жизни. Мотив последних строк «Сельской элегии», который, как указывает Океанский, «будет звучать много позднее» у Пушкина и Лермонтова, обнаруживается уже у старших современников Боратынского - в частности, Батюшкова, который в финале «Моих Пенатов» (1812) пишет:

Иль бросьте на гробницы

Богов домашних лик,

Две чаши, две цевницы,

С листами повилик!

(см. примечание А.М. Пильщикова в кн. Боратынский 2002,394-402).

135

ревнивым характером его жены (Пигарев 1948, 19). Боратынского все более занимала мысль о переезде в Москву. «Здешняя жизнь не по мне, - сообщал он о Маре сестре своей супруги Софье Энгельгардт. - Тут нет ни общества, ни одиночества, не говоря уже о том, как приходится страдать морально» (Летопись 1998, 316). В тоже время в своей, связанной с Марой, переписке Боратынский демонстрирует реалистический взгляд на деревню помещика-практика, в корне отличающийся от господствовавшего в свете и озвученного Грибоедовым («деревня - летом рай!») идиллически-потребительского отношения к имению как источнику дохода, извлекать который легко можно заочно, а также к месту приятного времяпрепровождения в теплое время года. В 3-й главе настоящей работы будет видно с каким упорством боролся против «грибоедовского» понимания деревни в своей публицистике А.А. Фет. Роднит Боратынского со «степановским фермером» и то, насколько хозяйственные труды поглощали обоих поэтов, практически полностью вытесняя (а, быть может, заменяя) собой занятия стихосложением. «Я ехал в деревню, предполагая найти в ней досуг и беспечность, но ошибся, - признается Боратынский Ивану Киреевскому в 1833 году. — Я принужден принимать участие в хлопотах хозяйственных: деревня стала вотчиной, а разница между ними необъятна. Всего хуже то, что хозяйственная деятельность сама по себе увлекательна [курсив мой — A.M.]; поневоле весь в нее вдаешься. С тех пор, как я здесь, я еще ни разу не думал о литературе. Оставляю все поэтические планы к осени, после уборки хлеба» (Цит. по: Дерюгина 1987, 248).

В январе 1835 года семья Боратынских приобрела двухэтажный каменный дом на Большой Спиридоновке в Москве. Тремя годами позже, весной 1838 года, поэт затеял его перестройку - первый этаж особняка решено было сдавать внаем, что требовало капитального ремонта. К тому времени у Боратынских было уже семь детей¹⁵², и большой семье

¹⁵² Дочери Александра, Мария, Юлия и Зинаида и сыновья Лев, Дмитрий и Николай (кроме того две дочери - Екатерина и София - умерли в 1829 и 183 8 гг.).

136

становилось «разорительно жить на широкую ногу» (Летопись 1998, 354), тем более, что осенью намечались дополнительные траты, связанные с задуманным путешествием в Европу. Однако вопреки предположениям строительные работы затянулись, что вынудило поэта отказаться от желанной поездки заграницу. Крайне утомленный ремонтом Боратынский писал своей «доброй маменьке» в сентябре 1838 года следующее: «Все лето провел я в волнениях, связанных с перестройками. Наконец, живу в собственном доме, но это стоило мне столько сил, что я дал себе слово больше ни за что подобное не браться. Вы не можете себе представить, что значит - иметь дело с московскими рабочими и до какой степени доходят их жульничество и наглость. Я очень устал и думаю, если бы мне предстояло благоустроить еще один дом, я заболел бы» (Там же, 347-348).

Тем не менее, довольно скоро настроения Боратынского переменились. В феврале 1840 года он впервые после пятнадцатилетнего отсутствия посетил Петербург. В городе поэта ждал радушный прием, там он «оживил старые дружеские связи и завел новые» (Там же, 42). Настасья Львовна осталась очень довольна впечатлением, которое ее супруг произвел в петербургском обществе. С этого момента именно с северной столицей чета начала связывать свои мечты о счастливом существовании - туда она собиралась на постоянное жительство. К сожалению, из-за сложностей с финансами скорый переезд в Петербург не представлялся возможным - 1840 год выдался неурожайным, в поместьях Боратынских и Энгельгардтов царил голод. Поэту и его семье пришлось отложить задуманное. Озабоченные увеличением своего дохода Боратынские сдали принадлежащий им московский дом целиком и жили постоянно в деревне: сначала в Маре, а с мая 1841 года - в Муранове.

Именно в Муранове хозяйственная и, в частности, строительная деятельность Боратынского приобрела наибольший размах и явилась особенно плодотворной. Здесь поэт соорудил пильную мельницу для изготовления на продажу досок, а затем возвел по собственному проекту

137

двухэтажный дом. Дому была суждена счастливая судьба: попав в заботливые руки, он с некоторыми изменениями уцелел до наших дней¹⁵³.

План Боратынского по преобразованию Муранова

Мураново Боратынскому никогда не принадлежало. В 1816 году сельцо, находящееся в 45 верстах к северу от Москвы, было куплено тещей поэта Екатериной Петровной Энгельгардт¹⁵⁴, дочерью Петра Алексеевича Татищева, московского богача, масона, в доме которого на Мясницкой открылось «Дружеское ученое общество», сыгравшее немалую роль в истории русского Просвещения. После смерти Екатерины Петровны в 1821 году ее муж, генерал-майор в отставке Лев Николаевич Энгельгардт, назначенный опекуном над детьми, разделил между ними оставшееся от матери имущество. Заботясь первым делом о благосостоянии своих детей, Л.Н. Энгельгардт, оформив раздел собственности, по словам Боратынского, «за собой никакого недвижимого имущества не оставил, пользуясь только по смерти своей доходом с мельницы, находящейся в имении опекаемого сына своего» (цит. по: Вайтрауб 2002, 299). Мураново досталось средней дочери Наталии, которая скончалась от чахотки четыре года спустя - в декабре 1826-го. С этого момента имение перешло к единственному сыну Энгельгардтов Петру.

¹⁵³ В усадьбе в 1820 году был открыт музей Ф.И. Тютчева и Е.А. Боратынского. Об истории музея и его коллекции из последних изданий см. посвященный Муранову альманах «Памятники отечества» (М., 2003).

¹³⁴ Согласно архивным разысканиям Л.Р. Вайнтрауба, усадьба была приобретена у А.Г. Черевина, который, в свою очередь, купил в 1814 г. имение у наследников скончавшегося годом ранее фабриканта Н.Е. Дудышкина. «Не последнюю роль, - указывает Вайнтрауб, - здесь могли играть давние масонские связи члена лабзинской ложи «Умирающий Сфинкс» Александра Григорьевича Черевина и отца Е.П. Энгельгардт <...>. За четыре года до покупки Муранова сами Черевины приобретают старинное родовое поместье Аладьиных в Дмитровском уезде, таким образом, покупка новой подмосковной выглядит довольно странной» (Вайнтрауб 2002, 298). Приобретенное имение включало в себя 520 десятин, чуть менее половины которых приходилось на пашню (250 десятин). В Муранове числилось к тому моменту 11 дворов и 114 жителей обоего пола. Об истории Муранова до его покупки Е.П. Энгельгардт см., напр.: Попадюк 2000,142-143.

138

Состоявший в то время в Ряжском пехотном полку в чине поручика Петр Львович Энгельгардт в течение своей службы был замечен в ряде труднообъяснимых поступков, в том числе в растрате вверенных ему крупных казенных сумм, даче заемных писем разным лицам более, чем на 100 000 рублей, а также расписок за сватовство невест на сумму 200 000 рублей, и признан душевнобольным. В 1827 году по просьбе отца и в соответствии с указом Николая I над отставным поручиком была учреждена дворянская опека, спасшая Энгельгардтов от финансового краха¹⁵⁵. Первоначально опекунами были назначены посторонние люди (тайный советник И.П. Поливанов и отставной ротмистр Н.П. Шубин), но в 1832 году опекунство передали другу семьи, известному мемуаристу, Д.Н. Свербееву и Боратынскому, а позднее, в ноябре 1835-го — родным сестрам «несчастного Петра», Настасье Львовне и младшей Сонечке, что, впрочем, не освободило поэта от самого активного участия в решении связанных с опекунством вопросов.

Как отмечает Л. Вайнтрауб, «бумажная волокита, борьба с нерадивыми управляющими, надежда на «счастливые спекуляции», по существу заняли значительную часть времени поэта — начиная с 1835 г., большинство бумаг по отчетности перед Московской дворянской опекой написаны его рукой. Это - ежегодные отчеты по управлению имениями Петра Львовича, приходно-расходные ведомости, отдельные распоряжения и хозяйственные документы» (Вайнтрауб 2002, 300). В августе 1839 года по инициативе Боратынского дела по опекунству П. Энгельгардта перешли из Московской дворянской опеки в Дмитровскую уездную, чей более «провинциальный» статус облегчал решение многих вопросов, в частности связанных с рубкой на продажу мурановского леса.

Для погашения долгов опекуны в итоге были вынуждены заложить часть имущества опекаемого в заемный банк, среди которого было и сельцо Мураново с деревней, заложенное на 24 года на сумму 16 000 рублей (Вайнтрауб 2002,299).

139

Энгельгардты дорожили небольшим Мурановым из-за близости имения с Москвой - крупные родовые поместья, принадлежащие Екатерине Петровне, находились далеко: в Казанской губернии. Семья обычно проводила летние месяцы в своей подмосковной ⁵, часто сюда наведывался и Боратынский. Поэт стал наезжать в Мураново, вернувшись из финляндской ссылки в 1825 году (возможно, вместе с ним побывал здесь и Пушкин)¹⁵⁷, а годом позже он обвенчался с Настасьей Львовной¹⁵⁸. С тестем у поэта сложились близкие отношения: по причине душевного нездоровья единственного наследника Энгельгардта Боратынский, «быв только зятем», заменил старику родного сына (Пигарев 1948, 17).

Поэт любил посещать Мураново, ему он посвятил написанные в начале 1830-х годов и ставшие хрестоматийными строки: Есть милая страна, есть угол на земле, Куда, где б ни были: средь буйственного стана, В садах Армидиных, на быстром корабле, Браздящем весело равнины океана, Всегда уносимся мы думою своей, Где, чужды низменных страстей, Житейским подвигам предел мы назначаем, Где мир надеемся забыть когда-нибудь И вежды старые сомкнуть Последним, вечным сном желаем.

(Баратынский 1982, 136) После смерти тестя 4 ноября 1836 года на Боратынского как на главу семьи легли все заботы по управлению имениями Настасьи Львовны и ее младшей сестры. Последняя, правда, вскоре вышла замуж за близкого друга

¹⁵⁶ Зимуют Энгельгардты в Москве - в принадлежащем семье доме в Чернышевском переулке. Именно здесь в 1826-1835 гг. жила семья Е.А. Боратынского.

¹⁵⁷ См. Попадюк 2000,144.

¹⁵⁸ Невеста не блистала красотой, и современники считали брак поэта «не блестящим, а благоразумным» (см. Дерюгина 1987,172).

140

Боратынского - Н.В. Путяту, что несколько облегчило положение поэта, поскольку попечение об имениях делилось между двумя семьями. Однако в связи с занятостью Путяты, жившего по долгу службы в Петербурге, свободному Боратынскому приходилось нести основной груз по решению хозяйственных проблем.

Приехав весной 1838 года из Мары в Мураново, Боратынские, как было сказано выше, планировали провести некоторое время в деревне, чтобы сэкономить средства, а в дальнейшем переехать в Петербург. Постепенно у поэта, имевшего к тому времени изрядный опыт в практических вопросах, созрел план, который призван был позволить устроить все дела, в том числе и опеку над душевнобольным Петром так, «что, - как писал Боратынский Путяте, - они впредь уже меня мало будут заботить и мне можно будет возвратиться к прежним, мне более привычным занятиям» (Летопись 1998, 375-376). Этот план был рассчитан на год и состоял в следующем:

а) Поскольку гораздо выгоднее сбывать обработанный, а не «сырой» лес, в Муранове нужно построить пильную мельницу-³⁹. По расчетам поэта мельница, которая стоила вместе с приводящими ее в движение лошадьми 12 500 рублей, могла бы приносить до 80 000 рублей годового дохода. При этом издержки на ее содержание не должны были превышать 3000 рублей в год.

б) Управление производством и сбытом следовало поручить учителю немецкого языка детей Боратынских Беккеру, сохранившему в Москве, благодаря своему купеческому происхождению, неплохие деловые связи. Надобно было установить Беккеру солидное жалование (2000 рублей в год) с тем, чтобы тот взял к себе на попечение Петра Львовича, содержание

¹⁵⁹ Испокон века главным богатством мурановских помещиков являлся строевой лес. Хвойный (сосновый и еловый) лес занимал практически целиком северо-западную часть имения, другая (скорее всего дровяная) лесополоса находилась на юге, что в сумме составляло 228 десятин. Кроме того, как указывает С. Попадюк, владельцам Муранова принадлежали еще две смежные пустоши, расположенные на северо-западе у верховья реки Сумерки (всего 33 десятины). См. Попадюк 2000,143.

141

которого в лечебнице Саблера выходило каждый год в 1200 рублей. Таким образом достигались две цели одновременно: давалось хорошее жалование «способному и, вероятно, надежному» человеку и существенно облегчались отчеты, которые Боратынский должен был подавать в Опекунский совет.

в) Дом, некогда принадлежавший любимому тестю (а на данный момент формально больному Петру), изрядно обветшал¹⁶⁰ и мало годился для проживания большой семьи - его предполагалось разобрать и построить на освободившемся месте новый. Для уменьшения затрат сведенный лес мог быть употреблен при новом строительстве. Для этой же цели в Муранове предполагалось наладить производство кирпича - на его обжиг пошел бы «оборыш лесу, который без того пропал бы даром» (Летопись 1998, 375). В новом доме семья получила бы возможность проводить летние месяцы, а Боратынский - останавливаться, наезжая из Петербурга для надзора за работой мельницы.

Расходы, как и доходы от операции поэт предложил Путятам разделить пополам, и просил в качестве вознаграждения «за свою мысль и хлопоты» 10 процентов с продажи леса, если каждая десятина будет приносить свыше 1000 рублей. Боратынский заручился согласием своего давнего друга, а с некоторых пор и свояка. В начале осени 1841 года он разобрал дом Энгельгардта и приступил к сооружению нового по собственному проекту. На время строительства семья переехала в соседнее Артемово, имение М.А. Пальчиковой, расположенное в трех верстах от Муранова.

Судьба не позволила Боратынскому выполнить задуманное до конца. Закончив строительство, осенью 1842 года семья переехала в новый дом. Здесь она, редко выезжая, провела почти год, пока не отправилась в начале сентября 1843 года в Санкт-Петербург, но не для того, чтобы там обосноваться: «расстроенное здоровье жены Боратынского требовало

¹⁶⁰ «Дом господский деревянный об одном этаже» был построен еще М.И. Оболенским в последней трети XVIII века.

142

серьезного лечения. В сентябре 1843 г., оставив четырех младших детей у Путят в Петербурге, Боратынский с семейством выехал за границу» (Пигарев 1948, 35). Путешествие закончилось для поэта трагически. 29 июня 1844 года в Неаполе он скоропостижно скончался. Путята, публикуя свою переписку с Боратынским в «Русском архиве» (1867), так рассказал о смерти друга: «Жена его [Боратынского — A.M.] была больна, и накануне доктор настаивал на необходимости пустить ей кровь. Это так встревожило Баратынского, что к ночи он сам занемог, а на другой день рано утром его не стало» (Переписка Е.А. Баратынского 1868,298).