Часть 2 Геополитика многополярного мира

Глава 1. Многополярность как открытый проект

Многополярность и «цивилизация Суши» (LandPower)

В этом разделе мы опишем взгляд на глобализацию и гло­бализм, который невозможен изнутри «цивилизации Моря», то есть из стихии номинально «глобального мира». Такой взгляд не учитывается ни в антиглобализме, ни в альтерглобализме потому, что он отказывается от самих глубинных философ­ских и идеологических оснований европоцентризма. Такой взгляд отбрасывает веру:

• в универсальность западных ценностей, в то, что запад­ные общества прошли в своей истории единственно воз­можный путь, который предстоит пройти всем осталь­ным странам;

• в прогресс как в непререкаемую поступательность исторического и социального развития;

• в то, что безграничное техническое, экономическое и материальное развитие и есть ответ на самые насущные нужды всего человечества;

• в то, что люди всех культур, религий, цивилизаций и этносов принципиально такие же, как люди Запада, и управляются теми же антропологическими мотивами;

• в безусловное превосходство капитализма над другими социально-политическими формациями;

• в безальтернативность рыночной экономики;

• в то, что либеральная демократия является единственно приемлемой формой политической организации обще­ства;

• в индивидуальную свободу и индивидуальную иден­тичность как высшую ценность человеческого бытия;

• в либерализм как в исторически неизбежную, приори­тетную и оптимальную идеологию.

Иными словами, мы переходим на позиции «цивилизации Суши» и рассматриваем сегодняшний момент мировой исто­рии с ее точки зрения или теллурократической, как эпизод «великой войны континентов», а не как ее завершение.

Разумеется, трудно отрицать, что современный момент исторического развития демонстрирует ряд уникальных черт, которые при желании можно интерпретировать как по­беду Моря над Сушей, Карфагена над Римом, Левиафана над Бегемотом. Действительно, никогда в истории «цивилизация Моря» не достигала таких серьезных успехов и не простирала мощь и влияние своей парадигмы в таких масштабах. Конеч­но, «геополитика Суши» признает этот факт и заложенные в нем последствия. Но она ясно отдает себе отчет в том, что гло­бализацию можно интерпретировать и иначе — а именно, как серию побед в сражениях и битвах, но не как окончательный выигрыш войны.

Здесь напрашивается одна историческая аналогия: когда в 1941 году германские войска подступали к Москве, можно было посчитать, что все потеряно и конец СССР предрешен. Нацист­ская пропаганда именно так и комментировала ход войны: на оккупированных территориях создается «новый порядок», ра­ботают органы власти, создаются экономические и политиче­ские инстанции, налаживается социальная жизнь. Но советский народ продолжал ожесточенное сопротивление — как на всех фронтах, так и в тылу противника, планомерно двигаясь к своей цели и к своей победе.

В геополитическом противостоянии Моря и Суши сейчас именно такой момент. Внутри «цивилизации Моря» инфор­мационная политика выстроена так, чтобы ни у кого не заро­дилось сомнения, что глобализм есть свершившийся факт, и глобальное общество в основных чертах состоялось, что все преграды отныне носят технический характер. Но с опреде­ленных концептуальных, философских, социологических и геополитических позиций все это можно оспорить, предложив совершенно иное видение ситуации. Все дело в интерпрета­ции. Исторические факты не имеют смысла без интерпретации. Точно так же и в геополитике: любое положение дел в сфере ге­ополитики имеет смысл только в той или иной интерпретации. Глобализм сегодня интерпретируется почти исключительно в атлантистском ключе. И тем самым в него вкладывается «мор­ской» смысл. Взгляд с позиции Суши меняет не положение дел, но его смысл. А это во многих случаях имеет решающее значение.

Далее мы представим взгляд на глобализацию и глобализм с позиции Суши — геополитический, социологический, фило­софский и стратегический.

Основания для существования «геополитики Суши» в глобальном мире

Чем можно обосновать саму возможность взгляда со сто­роны Суши на глобализацию, при том, что, как мы показали, структура глобального мира предполагает маргинализацию и фрагментаризацию Суши?

Для этого есть несколько оснований.

Человеческий дух (сознание, воля, вера) всегда способен сформулировать свое отношение к любому окружающему яв­лению. И даже если это явление представляется необоримым, всеобъемлющим, «объективным», его можно принять или от­вергнуть, оправдать или осудить. В этом состоит высшее до­стоинство человека и его отличие от животных видов. И если человек отвергает и осуждает нечто, он вправе строить страте­гии преодоления в любых, самых тяжелых и непреодолимых, ситуациях и состояниях. Наступление глобального общества может быть принято и одобрено, а может быть отторгнуто и осуждено. В первом случае мы плывем по воле волн истории, во втором — ищем «точки опоры», чтобы остановить этот про­цесс. История делается людьми, и дух здесь играет централь­ную роль. Следовательно, существует теоретическая возмож­ность создания теории, радикально противоположной тем взглядам, которые выстраиваются на основе «цивилизации Моря» и принимают основные парадигмы западного взгляда на вещи, ход истории, логику смены социально-политических ситуаций.

Геополитический метод позволяет идентифицировать глобализацию как субъективный процесс, связанный с успе­хами одной из двух глобальных сил. Как бы «маргинальна и фрагментаризирована» ни была Суша, она имеет за собой се­рьезные исторические основания, традиции, опыт, социологи­ческие и цивилизационные предпосылки. Геополитика Суши выстроена не на пустом месте: это традиция, обобщающая фундаментальные исторические, географические и страте­гические тенденции. Поэтому даже на теоретическом уровне оценка глобализации с позиции «геополитики Суши» абсолют­но правомочна.

Точно так же, как в центре глобализации стоит ее «субъ­ект» (мондиализм и его структуры), у цивилизации Суши может быть и есть свое субъектное воплощение. Несмотря на гигантский масштаб и массивные формы исторической полемики цивилизаций, мы имеем дело, в первую очередь, с противостоянием умов, идей, концепций, теорий, а лишь затем — материальных вещей, аппаратов, технологий, фи­нансов, вооружений и т.д.

Процесс десуверенизации национальных государств пока не стал необратимым, и элементы Вестфальской системы частично сохраняются. Это значит, что ряд национальных го­сударств в силу определенных соображений все еще может делать ставку на проведение сухопутной стратегии, то есть мо­жет полностью или частично отвергнуть глобализацию и па­радигму «цивилизации Моря». Примером этого является Ки­тай, который балансирует между глобализацией и собственной сухопутной идентичностью, жестко следя за тем, чтобы общее равновесие сохранялось и из глобальных стратегий было заим­ствовано только то, что укрепляет Китай как суверенное гео­политическое образование. То же самое можно сказать и о тех государствах, которые США приравняли к «оси зла» (Иран, Куба, Северная Корея, Венесуэла, Сирия и др.) Конечно, угроза прямого вторжения войск США дамокловым мечом весит над этими странами (по примеру Ирака или Афганистана), а изну­три они непрерывно подвергаются тонким сетевым атакам. Но в настоящий момент их суверенитет сохраняется, что делает их привилегированными зонами для развития цивилизации Суши. Сюда же можно отнести ряд колеблющихся стран — таких, как Индия, Турция и др., которые, будучи значитель­но вовлечены в орбиту глобализации, сохраняют самобытные социологические черты, приходящие в противоречие с офи­циальными установками правящих режимов. Такая ситуация свойственна многим азиатским, латиноамериканским и афри­канским обществам.

И, наконец, самое главное—нынешнее состояние Heartland 'а. От него зависит, как мы знаем, господство над миром, реаль­ность или эфемерность однополярной глобализации. Heart­land в 1980-90-е годы фундаментально сократил зону своего влияния. Из него вышли последовательно два геополитиче­ских пояса — Восточная Европа (страны которой входили в «социалистический лагерь, «Варшавский договор», СЭВ и т.д.) и Союзные Республики СССР. К середине 1990-х в Чеч­не началось кровавое тестирование возможности дальнейшего членения России на «национальные республики». Эта фраг­ментация Heartland^ вплоть до мозаики марионеточных неса­мостоятельных государств на месте России должна была стать финальным аккордом построения глобального мира и «конца истории», после чего говорить о Суше и «геополитике Суши» было бы гораздо сложнее. Heartland имеет центральное значе­ние в возможности стратегической консолидации всей Евразии и, следовательно, «цивилизации Суши». Если бы процессы, происходящие в России в 1990-е годы пошли своим чередом и ее распад продолжился бы, ставить под вопрос глобализацию было бы намного труднее. Но в России с конца 1990-х — на­чала 2000-х годов произошел перелом, распад был остановлен; федеральная власть восстановила контроль над мятежной Чеч­ней. В. Путиным была проведена правовая реформа субъектов Федерации (связанная со снятием статьи о «суверенитете», с назначением губернаторов из центра и т.д.), которая укрепила вертикаль власти в пространстве всей России. Начали наби­рать обороты интеграционные процессы в СНГ. В августе 2008 года в ходе пятидневного конфликта России с Грузией Россия установила прямой стратегический контроль над территория­ми, находящимися за пределом Российской Федерации (Юж­ная Осетия, Абхазия), и признала их независимость, несмотря на огромную поддержку Грузии со стороны США и стран НАТО и давление международного общественного мнения. В целом, Россия как Heartland с начала 2000-х годов приостано­вила процессы самораспада, укрепила энергетику, упорядочи­ла вопросы поставки энергоресурсов за рубеж, отказалась от практики одностороннего сокращения вооружений, сохранив свой ядерный потенциал. При этом влияние сети геополити­ческой агентуры атлантизма и мондиализма на политическую власть и принятие стратегических решений качественно ос­лабло, укрепление суверенитета было осмыслено как перво­очередная задача, и интеграция России в ряд глобалистских структур, угрожающих ее самостоятельности, была приоста­новлена. Одним словом, Heartland продолжает оставаться ос­новой Евразии, ее «ядром» (Core) — ослабленным, понесшим серьезнейшие потери, но все же существующим, независимым, суверенным, способным проводить политику, если не в гло­бальном, то в региональном масштабе. В своей истории Россия несколько раз падала еще ниже: удельная раздробленность на­чала XIII века, Смутное время, события 1917-1918 года пока­зывают нам Heartland в еще более плачевном и ослабленном состоянии. Но всякий раз через какой-то срок Россия оживала и возвращалась на орбиту своей геополитической истории. Се­годняшнее состояние России трудно признать блестящим или даже удовлетворительным с геополитической (евразийской) точки зрения. Но главное — Heartland существует, он относи­тельно самостоятелен, и, следовательно, мы имеем теорети­ческую и практическую базу для того, чтобы объединить все предпосылки для выработки ответа со стороны Суши на явле­ние однополярной глобализации и воплотить их в жизнь.

Таким ответом Суши на вызов глобализации (как триумфа «цивилизации Моря») является многополярность как теория, философия, стратегия, политика и практика.

Многополярность как проект миропорядка с позиции Суши

Многополярность представляет собой резюме «геополитик Суши» в актуальных условиях развертывания глобальных процессов. Это чрезвычайно емкое понятие, требующее доско­нального рассмотрения.

Многополярность (multipolarism) — это реальная антитеза однополярности во всех ее проявлениях: жестком (империа­лизм, неоконсы, прямая доминация США), мягком («многосто­ронность», multilateralism) и критическом (альтерглобализм, постмодернизм, неомарксизм).

Жесткая версия однополярности (радикальный американ­ский империализм) основана на том, что США заявляют себя как последний оплот мирового порядка, процветания, комфор­та, безопасности и развития, окруженный хаосом недоразви­тых обществ. Многополярность утверждает прямо противо­положное: США — это существующее среди многих других национальное государство, чьи ценности сомнительны (или, по крайней мере, относительны), претензии диспропорцио­нальны, аппетиты чрезмерны, методы ведения внешней поли­тики неприемлемы, а технологический мессианизм губителен для культуры и экологии всего мира. В этом смысле многопо­лярный проект является жесткой антитезой США как инстан­ции, которая методично строит однополярный мир, и нацелен на то, чтобы категорически не допустить, сорвать и предотвра­тить это строительство.

Мягкая версия однополярности провозглашается действую­щей не только от имени США, но от имени «человечества», при том, что под ним понимается исключительно Запад и те обще­ства, которые согласны с универсальностью западных ценно­стей. <Мягкая однополярность» призывает не навязывать си­лой, а убеждать, не принуждать, а объяснять выгоды, которые народы и страны получат от вступления в глобализацию. Здесь полюсом выступает не одно национальное государство (США), а западная цивилизация в целом как квинтэссенция всего че­ловечества.

Такая, как ее иногда называют, «многосторонная» одно- полярность (multilateralism, многосторонность) отвергается многополярностью, считающей, что западная культура и за­падные ценности представляют собой лишь один ценностный набор среди многих иных, одну культуру среди разных других культур, что культуры и ценностные системы, построенные на совершенно иных принципах, имеют полное право на суще­ствование, и поэтому у Запада в целом и у тех, кто разделяет его ценности, нет никаких оснований настаивать на универ­сальности демократии, прав человека, рынка, индивидуализ­ма, личной свободы, секулярности и т.п. и строить на базе этих нормативов глобальное общество.

Против альтерглобализма и постмодернистского анти­глобализма многополярность выдвигает тезис о том, что капи­талистическая фаза развития и построение глобального капи­тализма в мировом масштабе не является необходимой фазой развития общества, и само такое утверждение есть произвол и стремление навязать разным обществам один единственный сценарий истории. В то же время, смешение человечества в единый мировой пролетариат является не путем к лучшему будущему, а побочным и абсолютно отрицательным эффектом глобального капитализма, не открывающим никаких новых перспектив и ведущим лишь к деградацию культур, обществ и традиций.

Если у народов и есть шансы организовать эффективное со­противление мировому капитализму, так только там, где со­циалистические идеи сочетаются с элементами традиционного общества (архаическими, аграрными, этническими и т.д.), как это было в истории СССР, Китая, Северной Кореи, Вьетнама и имеет место сегодня в некоторых странах Латинской Америки (например, в Боливии, Венесуэле, на Кубе и т.д.).

Далее, многополярность — это совершенно иной взгляд на пространство земли, нежели биполярность, двухполюсный мир.

Многополярность представляет собой нормативный и им­перативный взгляд на нынешнюю ситуацию в мире с позиции Суши и качественно отличается от той модели, которая преоб­ладала в Ялтинском мире в эпоху «холодной войны».

Двухполюсный мир строился по идеологическому принци­пу, где в качестве полюсов выступали две идеологии — соци­ализм и капитализм. Социализм как идеология не ставил под вопрос универсализм западноевропейской культуры и пред­ставлял собой социо-культурную и политическую традицию, уходящую корнями в европейское Просвещение. В определен­ном смысле, капитализм и социализм конкурировали между собой как две версии Просвещения, две версии прогресса, две версии универсализма, две версии западноевропейской соци­ально-политической мысли.

Социализм и марксизм вошли в резонанс с определенны­ми параметрами «цивилизации Суши» и поэтому победили не там, где предполагал Маркс, а там, где он эту возможность исключал — в аграрной стране с преобладающим укладом традиционного общества и имперской организацией поли-

Стратегия строительства .многополярного мира.

тического пространства. Другой случай (самостоятельной) победы социализма — Китай — представлял собой также аграрное, традиционное общество.

Многополярность оппонирует однополярности не с позиции одной идеологии, которая могла бы претендовать на второй по­люс, но с позиции многих идеологий, многих культур, миро­воззрений и религий, которые (каждая по своим причинам) не имеют ничего общего с западным либеральным капитализмом. В ситуации, когда Море имеет единое идеологическое выра­жение (правда, все более уходящее в сферу подразумеваний, а не открытых деклараций), а сама Суша не имеет такового, представляя собой несколько различных мировоззренческих и цивилизационных ансамблей, многополярность предлагает создание единого фронта Суши против Моря

Многополярность отличается и от консервативного проекта сохранения и укрепления национальных государств. С одной стороны, национальные государства в колониальную и в пост­колониальную эпохи отражают в своих структурах западно­европейское понимание нормативного политического устрой­ства (игнорирующего религиозные, социальные, этнические, культурные особенности конкретных обществ), то есть сами нации частично являются продуктами глобализации. А с дру­гой стороны, из двухсот пятидесяти шести стран, официаль­но числящихся сегодня в списке ООН, только незначительная часть способна при необходимости отстоять свой суверенитет самостоятельно, не входя в блок или альянс с другими стра­нами. Это значит, что не каждое номинально суверенное го­сударство можно считать полюсом, так как степень стратеги­ческой свободы у подавляющего большинства из признанных стран ничтожна. Поэтому укрепление Вестфальской системы, которая по инерции существует и сегодня, не является задачей многополярности.

Многополярность, будучи противоположностью однопо- лярности, не призывает ни к возврату к двухполюсному миру на идеологической основе, ни к закреплению порядка нацио­нальных государств, ни к простому сохранению статус-кво. Все эти стратегии будут играть только на руку центрам гло­бализации и однополярности, так как у них есть проект, план, цель и рациональный маршрут движения в будущее, а все пере­численные сценарии в лучшем случае являются призывом к за­медлению процесса глобализации, а в худшем (например, про­ект восстановления двуполярности на идеологической основе) выглядят как ностальгия или безответственные фантазии.

Многополярность — это вектор геополитики Суши, об­ращенный в будущее. Он основывается на социологической парадигме, чья состоятельность исторически доказана в про­шлом, реалистично учитывает сложившееся в современном мире положение дел и основные тенденции и силовые линии его вероятных трансформаций. Но многополярность выстраи­вается как проект, как план того миропорядка, который только еще предстоит создать.

Многополярность и ее теоретическое осмысление

Несмотря на то, что термин «многополярность» в последнее время довольно часто употребляется в политических и между­народных дискуссиях, его значение довольно размыто и некон­кретно. Различные политические круги и отдельные аналитики вкладывают в него разный смысл. Основательные исследования и солидные научные монографии, посвященные многополяр­ности, можно пересчитать по пальцам¹. Даже серьезные статьи на эту тему довольно редки². Причина этого вполне понятна: параметры нормативного политического и идеологического дискурса в глобальном масштабе сегодня задают США и страны Запада и по этим правилам можно обсуждать все, что угодно, но только не наиболее острые и болезненные вопросы. Даже те, кто считают, что однополярность была лишь «моментом³» в 1990-е годы и сейчас происходит переход к новой неопределенной модели, готовы обсуждать любые версии, но только не «многополярную». Так, например, современный глава CFR Ричард Хаасс говорит о «не-полярности» (Non- Polarity), имея в виду такую стадию глобализации, где потребность в наличии жесткого центра отпадет сама собой¹. Подобные ухищрения объясняются тем, что одной из задач глобализации является, как мы видели, маргинализация «цивилизации Суши». А поскольку многополярность может быть только формой активной стратегии «цивилизации Суши» в новых условиях, то обращение к ней в общем глобальном контексте Западом, задающим тон в структуре политического анализа, не приветствуется. Тем более не следует ожидать, что конвенциональные идеологи Запада возьмутся за разработку теории многополярности.

Логично было бы предположить, что теория многополярности будет выстраиваться в тех странах, которые открыто провозглашают ориентацию на многополярный мир как основной вектор своей внешней политики. К числу таких стран относятся Россия, Китай, Индия и некоторые другие. Кроме того, обращение к многополярности можно встретить в текстах и документах некоторых европейских политических деятелей (например, бывшего министра иностранных дел Франции Юбера Видрина²). Но в данный момент и в этой области мы едва ли можем найти нечто большее, чем материалы нескольких симпозиумов и конференций с довольно смутными формулировками. Приходиться констатировать, что тема многополярности должным образом не осмысляется и в тех странах, которые ее провозглашают в качестве своей стратегической цели, не говоря уже об отсутствии внятной и цельной «теории многополярности».

Тем не менее, на основании геополитического метода с позиции «цивилизации Суши» и с учетом анализа явления глобализма, вполне можно сформулировать некоторые безусловные принципы, которые должны лечь в основание теории многополярности, когда дело дойдет до ее более систематизированной и развернутой разработки.

Многополярность: геополитика и мета-идеология

Наметим теоретические источники, на основании которых должна строиться полноценная теория многополярности.

Основой этой теории в актуальных условиях может быть только геополитика. Никакая религиозная, экономическая, по­литическая, социальная, культурная или экономическая иде­ология не способна в данный момент сплотить критическую массу стран и обществ, относящихся к «цивилизации Суши» в единый планетарный фронт, необходимый для того, чтобы составить серьезную и эффективную антитезу глобализму и однополярного миру. В этом и состоит специфика историче­ского момента («момента однополярности»²): у доминирую­щей идеологии (глобального либерализма/постлиберализма) нет симметричной оппозиции на ее собственном уровне. По­этому надо обратиться к геополитике напрямую, взяв принцип Суши, Land Power вместо оппонирующей идеологии. Это воз­можно лишь в том случае, если в полной мере будут осознаны социологическое, философское и цивилизационное измерения геополитики.

Для доказательства этого утверждения нам послужит «ци­вилизация Моря». Мы видели, что матрица этой цивилизации встречается не только в Новое время, но и в талассократиче- ских империях древности, например, в Карфагене, античных Афинах или Венецианской республике. В рамках самого со­временного мира атлантизм и либерализм обретают полное превосходство над другими тенденциями далеко не сразу. Мы можем проследить определенную концептуальную последо­вательность: как «цивилизация Моря» (как геополитическая категория) движется сквозь историю, через серию социальных формаций, принимая разные формы, пока не находит свое­го наиболее законченного и совершенного выражения в идее глобального мира, где ее внутренние установки становятся доминирующими в планетарном масштабе. Идеология совре­менного мондиализма есть только историческая форма более общей геополитической парадигмы. И между этой (возможно, наиболее совершенной) формой и геополитической матрицей существует прямая связь.

В случае «цивилизации Суши» аналогичной симметрии не существует. Идеология коммунизма лишь частично (за счет героизма, коллективизма и антилиберализма) резонировала с геополитическими установками «сухопутного» общества, да и то только в случае евразийского СССР и в меньшей степени Китая, так как другие аспекты этой идеологии (прогрессизм, техника, материализм) плохо вписывались в структуру ценно­стей «цивилизации Суши». И сегодня даже в теории комму­низм не может выполнять той мобилизующей идеологической функции, которую он выполнял в ХХ веке в планетарном мас­штабе. С идеологической точки зрения Суша действительно расколота на фрагменты, и в ближайшее время едва ли мы мо­жем ожидать появления какой-то новой идеологии, способной симметрично противостоять либеральному глобализму.

Но сам геополитический принцип Суши ничего не утра­чивает в своей парадигмальной структуре. Именно он и дол­жен быть взят в качестве фундамента для построения теории многополярности. Эта теория должна обращаться напрямую к геополитике, черпать из нее принципы, идеи, методы и терми­ны. Это позволит иначе отнестись и к широкому спектру су­ществующих неглобалистских и контр-глобалистских идеоло­гий, религий, культур и социальных течений. Им совершенно не обязательно трансформироваться в нечто единое и система­тизированное. Они вполне могут оставаться локальными или региональными, но быть интегрированными в общий фронт противостояния глобализации и доминации «цивилизации Запада» на метаидеологическом уровне, на уровне парадигмы «геополитики Суши». И этот момент множественности идеоло­гий заложен уже в самом термине «много-полярность» — и не только в рамках стратегического пространства, но и в области пространства идеологического, культурного, религиозного, со­циального, экономического).

Многополярность есть не что иное, как продление «геопо­литики Суши» в новую среду, характеризуемую наступлением глобализма (как атлантизма) на качественно новом уровне и в качественно новых пропорциях. Никакого другого смысла у многополярности просто не может быть.

Геополитика Суши и ее основные вектора, спроецирован­ные на современные условия, является осью многополярной теории, на которую нанизываются все остальные аспекты этой теории. Эти аспекты составляют философскую, социологиче­скую, ценностную, экономическую, этическую стороны этой теории. Но все они, так или иначе, сопряжены с осознанной в углубленно социологическом ключе структурой «цивилиза­ции Суши» и с прямым смыслом самого понятия «многопо­лярности», которое отсылает нас к принципам плюральности, множественности, неуниверсальности, дифференцированно- сти.

Многополярность и неоевразийство

Ближе всего к теории многополярности располагается нео­евразийство. Это направление уходит корнями в геополитику и оперирует преимущественно с формулой «Россия-Евразия» (как Heartland), но вместе с тем разрабатывает широкий спектр мировоззренческих, философских, социологических и полито­логических направлений, а не ограничивается только геостра­тегией и прикладным анализом.

Содержание термина «неоевразийство» можно проиллю­стрировать фрагментами Манифеста Международного «Ев­разийского Движения» «Евразийская миссия»¹. Его авторы выделяют в неоевразийстве пять уровней, которые позволяют по-разному трактовать его в зависимости от конкретного кон­текста.

Первый уровень: евразийство есть мировоззрение.

Согласно авторам Манифеста, термин «евразийство» «при­меняется к определенному мировоззрению, определенной по­литической философии, в оригинальной манере, сочетающей в себе традицию, современность и даже элементы Постмодерна. Философия евразийства исходит из приоритета ценности тра­диционного общества, признает императив технической и со­циальной модернизации (но без отрыва от культурных корней) и стремится адаптировать свою идейную программу к ситуа­ции постиндустриального, информационного общества, назы­ваемого «Постмодерном».

В Постмодерне снимается формальное противопоставление между традицией и современностью. Однако постмодернизм атлантистского типа уравнивает их с позиции безразличия и исчерпанности содержания. Евразийский Постмодерн, напро­тив, видит возможность альянса традиции с современностью как созидательный оптимистический энергичный импульс, побуждающий к творчеству и развитию.

В евразийской философии легитимное место получают ре­альности, вытесненные эпохой Просвещения — религия, эт­нос, империя, культ, предание и т.д. В то же время из Модерна берется технологический рывок, экономическое развитие, со­циальная справедливость, освобождение труда и т.д. Противо­положности преодолеваются, сливаясь в единую гармоничную и оригинальную теорию, пробуждающую свежие мысли и но­вые решения для вечных проблем человечества.(...)

Философия евразийства — открытая философия, любые формы догматизма ей чужды. Она может пополняться много­образными течениями — историей религий, социологиче­скими и этнологическими открытиями, геополитикой, эко­номикой, страноведением, культурологией, разнообразными видами стратегических и политологических исследований и т.д. Более того, евразийство как философия предполагает ори­гинальное развитие в каждом конкретном культурном и язы­ковом контексте: евразийство русских будет с неизбежностью отличаться от евразийства французов или немцев, евразийство турок от евразийства иранцев; евразийство арабов от евразий­ства китайцев и т.д. При этом основные силовые линии этой философии в целом будут сохраняться неизменными.(...)

Основными реперными точками евразийской философии можно назвать следующие пункты:

• дифференциализм, плюрализм ценностных систем про­тив общеобязательной доминации какой-то одной иде­ологии (в нашем случае и в первую очередь американ­ской либерал-демократии);

• традиционализм против уничижения культур, догматов и обрядов традиционных обществ;

• «государство-мир», «государство-континент» против как буржуазных национальных государств, так и «ми­рового правительства»;

• «права народов» против всемогущества «золотого милли­арда» и неоколониальной гегемонии «богатого Севера»;

• этнос как ценность и субъект истории против обезли­чивания народов и отчуждения их в искусственных со­циально-политических конструкциях;

• социальная справедливость и солидарность людей тру­да против эксплуатации, логики грубой наживы и уни­жения человека человеком».¹

Неоевразийство как планетарный тренд

На втором уровне: неоевразийство есть планетарный тренд. Авторы Манифеста поясняют:

«Евразийство на уровне планетарного тренда — это гло­бальный, революционный, цивилизационный концепт, кото­рый, постепенно уточняясь, призван стать новой мировоззрен­ческой платформой взаимопонимания и сотрудничества для широкого конгломерата различных сил, государств, народов, культур и конфессий, отказывающихся от атлантической гло­бализации.

Стоит внимательно прочесть заявления самых разнообраз­ных сил во всём мире: политиков, философов, интеллектуалов, и мы удостоверимся, что евразийцы составляют подавляющее большинство. Менталитет многих народов, обществ, конфес­сий и государств, хотя они сами об этом могут не подозревать, евразийский.

Если подумать об этом множестве различных культур, ре­лигий, конфессий и стран, не согласных с «концом истории», навязываемом нам атлантизмом, бодрость нашего духа возра­стёт, а серьезность рисков реализации американской концеп­ции стратегической безопасности XXI века, связанной с уста­новлением однополярного мира, резко увеличится.

Евразийство есть совокупность всех естественных и искус­ственных, объективных и субъективных препятствий на пути однополярной глобализации, причем возведенных от просто­го отрицания к позитивному проекту, к созидательной аль­тернативе. Пока эти препятствия существуют разрозненно и хаотически, глобалисты справляются с ними по отдельности. Но стоит их интегрировать, сплотить в некое единое, после­довательное мировоззрение планетарного характера, шансы на победу евразийства во всем мире будут весьма серьёзными».¹

Неоевразийство как интеграционный проект

На следующем уровне неоевразийство трактуется как про­ект стратегической интеграции евразийского материка:

«Понятие «Старый Свет», которым обычно обозначает­ся Европа, можно рассмотреть гораздо шире. Это гигантское мультицивилизационное пространство, населенное народами, государствами, культурами, этносами и конфессиями, связан­ными между собой исторически и пространственно общно­стью диалектической судьбы. Старый Свет — это продукт ор­ганического развития человеческой истории.

Старый Свет обычно противопоставляется Новому Свету, т.е. американскому материку, открытому европейцами и став­шему платформой построения искусственной цивилизации, в которой воплотились европейские проекты Модерна, эпохи Просвещения. (...)

В XX веке Европа осознала свою самобытную сущность, и постепенно двигалась к интеграции всех европейских го­сударств в единый Союз, способный обеспечить всему этому пространству суверенность, независимость, безопасность и свободу.

Создание Евросоюза было величайшей вехой в деле воз­вращения Европы в историю. Это было ответом «старого Све­та» на непомерные претензии «нового». Если рассматривать альянс США и Западной Европы — с доминацией США — как атлантистский вектор европейского развития, то интеграцию самих европейских держав с преобладанием континенталь­ных стран (Франция-Германия) можно считать евразийством применительно к Европе.

Особенно это становится наглядным, если учесть теории о том, что Европа геополитически простирается от Атлантики до Урала (Ш.де Голль) или до Владивостока. Иными словами, бескрайние пространства России также полноценно включа­ются в поле Старого Света, подлежащего интеграции.

(...) Евразийство в этом контексте может быть определено как проект стратегической, геополитической, экономической интеграции севера евразийского материка, осознанного как колыбель европейской истории, матрица народов и культур, тесно переплетенных между собой.

А поскольку сама Россия (как, впрочем, и предки многих европейцев) в значительной степени связана с тюркским, мон­гольским миром, с кавказскими народами, то через Россию и параллельно через Турцию интегрирующаяся Европа как Ста­рый Свет в полной мере приобретает евразийское измерение — и в данном случае не только в символическом, но и в геогра­фическом смысле. Здесь можно синонимически отождествить евразийство с континентализмом.¹»

Эти три наиболее общие определения неоевразийства пока­зывают, что здесь мы имеем дело с предварительным основа­нием для построения теории многополярности. Это сухопут­ный взгляд на самые острые вызовы современности и попытка дать на них выверенный, учитывающий геополитические, ци- вилизационные, социологические, исторические и философ­ские закономерности, ответ.