Глава 3. К теории многополярности. Стратегические основы

Полюса и «большие пространства».

Понятие полюса в многополярной перспективе

От рассмотрения философских основ теории многополяр­ности перейдем к ее стратегическим аспектам. Начнем с того, что понимается под «полюсом» в стратегическом смысле.

Во-первых, многополярность по контрасту с однополярно- стью и однополярной глобализацией (в узком — американско- империалистическом, и широком — общезападном, смыслах), предполагает, что карта будущего мира должна быть структу­рирована таким образом, чтобы на ней находилось несколько центров силы, не обладающих абсолютным превосходством в отношении друг друга и позволяющих разным обществам (вплоть до микроуровня) осуществлять свободный выбор бло­ка, к которому примкнуть. Этих полюсов должно быть боль­ше двух. Это принципиально. Данное положение вытекает из анализа фактического положения дел. В настоящее время ни у одной из крупных держав, или даже блока крупных держав, не­достаточно потенциала, чтобы предъявить права на единолич­ное стратегическое оппонирование мощи США и стран НАТО.

Двухполярный мир завершился распадом СССР, и по­сле СССР никаких серьезных претендентов на статус второ­го полюса нет. Поэтому французский политик Юбер Видрин предложил после 1991 года пользоваться не термином «сверх­держава» (применительно к США), а «гипердержава», чтобы подчеркнуть ее асимметричное превосходство, тогда как в противостоянии двух «сверхдержав» до конца соблюдалась определенная симметрия (по крайней мере, в стратегическом потенциале).

Ни современная Россия, ни Китай (как наиболее подходя­щие кандидаты на статус «второго полюса») не способны мо­билизовать те мощности и ресурсы, которые были бы достаточ­ны для конкуренции с США в стратегической сфере. У России проблемы с экономикой, демографией и нерешенностью мно­гих социальных проблем, а Китаю, у которого с этими момен­тами все обстоит, наоборот, весьма благополучно, недостает природных ресурсов и развитой ядерной инфраструктуры. О других претендентах на второй полюс говорить не приходит­ся. Из этого и вытекает стратегическая модель многополярного мира.

Если сейчас нет ни одной державы, которая была бы способ­на бросить вызов единоличной доминации США в мировом масштабе, то необходимо создать коалицию нескольких бло­ков, которые, преследуя в региональном контексте собствен­ные стратегические интересы и противореча в чем-то друг другу, даже будучи основаны на различных цивилизационных типах и идеологиях, могли бы организовать одновременно не­сколько полюсов, объединенных главной стратегической иде­ей: блокированием американской гегемонии.

Однако в том состоянии, в котором находятся сегодня от­дельные страны, практически все они не подходят на роль по­люса даже в собирательной и множественной трактовке. По­люс многополярного мир, как и сам этот мир, должен быть составным, то есть представлять собой результат страте­гической интеграции. Иными словами, стратегический полюс многополярного мира должен быть предварительно создан.

Теоретически полюс¹ многополярного мира должен пред­ставлять собой мощное военное, экономическое, демографи­ческое, политическое, географическое и цивилизационное образование, которое было бы способно осуществить страте­гическую интеграцию прилегающих к нему территорий, вы­ступая как результирующий вектор широкого спектра реги­ональных интересов и представляющих их совокупно перед лицом глобализма и однополярности, осознанных как вызов. При этом такой полюс заведомо должен быть достаточно диф­ференцированным по внутренней структуре, чтобы служить центром притяжения для разнообразных, часто противоречи­вых, региональных держав и политических сил. И вместе с тем он должен быть способен выстроить систему стратегического партнерства с другими потенциальными полюсами многопо­лярного мира — даже теми, с которыми существуют локаль­ные разногласия.

Структурным примером того, что могло бы стать типичной формой полюса многополярного мира, является Евросоюз. Это политическое пространство, объединенное цивилизационно, исторически, культурно, экономически, социально, энергети­чески и т.д. При том, что Европа была ареной кровопролитного противостояния европейских держав, их агрессивного сопер­ничества, жесточайших мировых войн, ее территория — «ев­ропейское место» — была постепенно интегрирована и через серию сложных и проблематичных ситуаций вышла на уро­вень федеральной государственности, во главе которой стоит сегодня, пусть символический, но президент (Херман Ван Ром- пей).

Геополитически идентичность Европы является двойствен­ной, в ней наличествуют как атлантистские (морские), так и континенталистские (сухопутные) черты и, соответственно, центры сил. Атлантистская идентичность Европы выражается в том, что она в целом поддерживает однополярную модель, но стремится обеспечить распределение ролей в рамках «ядра» («Богатого Севера»), чтобы при проведении глобальной стра­тегии Вашингтон учитывал и европейские интересы («много­сторонний подход» — multilateralism). Континенталистская идентичность Европы (представленная традиционно, в первую очередь, Францией и Германией, а также другими крупными промышленными странами — Италией и Испанией) вполне сочетается именно с многополярным подходом, предполагает стремление к независимости от США и ограничению амери­канской гегемонии в мировом масштабе, к превращению Ев­ропы в самостоятельный геополитический центр силы, к соз­данию социально-политической системы, не столько на основе либерализма, сколько на принципах социал-демократии (не англо-саксонский индивидуализм, но европейская континен­тальная социальность и солидарность), к созданию собствен­ных европейских вооруженных сил, и, в конечном итоге, к пре­вращению Европы в самостоятельный полюс. Если допустить, что континентальная идентичность в Европе берет верх над атлантистской, в лице Евросоюза мы в перспективе получаем законченный полюс многополярного мира.

Аналогичный евроинтеграции сценарий можно предста­вить себе и в иных зонах мира. Интеграция постсоветского пространства вокруг России на сходных принципах — одна из версий создания нового полюса. Принципиальными момента­ми здесь является интеграция России с Белоруссией и Украи­ной на западе и Казахстаном на юге, с созданием вокруг этих четырех «ядерных» государств гибкого интеграционного поля, привлекательного для соседних стран — как входивших ранее в состав СССР, так и не входивших (Болгария, Румыния, Сло­вакия, Сербия, Македония на западе, Монголия — на востоке).

Аналогичные полюса в ходе региональной интеграции мо­гут создаваться и уже создаются и в иных зонах. Китай и Индия по своим демографическим показателям уже представляют со­бой почти готовые полюса. Колоссальный экономический по­тенциал Японии и некоторых других тихоокеанских драконов (Южная Корея, Сингапур, Тайвань) позволяет предположить их возможную коалицию, которая также может при определен­ной конфигурации претендовать на статус полюса. В более от­деленной перспективе полюсом может стать арабский мир, ин­тегрированная Латинская Америка и Транссахарская Африка.

Полюсом многополярности не может быть отдельное взятое национальное государство. В некоторых ситуациях (Китай, Индия, Россия) национальное государство может стать ядром интеграции, в других случаях (Евросоюз, Тихоокеанский ре­гион, Латинская Америка, арабский мир) — интеграция будет складываться вокруг нескольких ядер. Но во всех случаях для того, чтобы получить законченный полюс, необходимо прой­ти путь стратегического объединения довольно разнородных территорий.

Если представить себе формирование таких региональных полюсов в ходе интеграционных процессов на региональном уровне и допустить, что их уже два или три (кроме США и зоны их приоритетного влияния в пределах двух Америк), то мы получаем реальный остов многополярного мира, который фундаментально ограничит американскую гегемонию и поста­вит на пути «однополярной глобализации» весьма существен­ную преграду. И даже если каждый из этих полюсов будет поодиночке сильно уступать мощи США, их совокупный по­тенциал и слаженная дипломатическая позиции может ради­кально изменить общую структуру миропорядка.

Понятие «большого пространства» как оперативный концепт многополярности

Философия многополярности такова, что даже в условиях региональной интеграции (при создании полюса многополяр­ного мира) требует учета многообразия локальных обществ как органических и культурных явлений. Поэтому для выстра­ивания многополярного миропорядка и осуществления инте­грационных процессов необходим особый концептуальный инструментарий, более гибкий и дифференцированный, неже­ли жесткие модели национальной государственности, пусть и воспроизводимые в формате нескольких стран. Совсем не обя­зательно, и даже не целесообразно, присоединять одни страны к другим или создавать на основе нескольких стран новые го­сударства. Такой подход несет на себе отпечаток европейского универсализма Нового времени, а именно этому и стремится противостоять многополярная философия. Поэтому гораздо полезнее оперировать с другими концептами, которые будут корректно описывать интеграционные процессы и обосновы­вать их на стратегическом уровне. В этом случае оптимально подходит выдвинутый Карлом Шмиттом принцип «большого пространства»¹(разработанный на основании опыта американ­ской интеграции и глубинного переосмысления тезиса Карла Хаусхофера).

Концепт «большого пространства» в теории многополярно­сти играет центральную роль. Он подчеркивает стратегический масштаб интеграции, устанавливает ее параметры, определяет конкретные цели, описывает необходимый минимум террито­рий, демографических и экономических показателей, уровень энергетической обеспеченности, культурные и исторические границы земель, подлежащих интеграции. Но при этом наме­ренно не утверждает ничего конкретного относительно фор­мы государственного устройства, политической системы или административного управления этим создающимся «большим пространством». Любая конкретизация может пойти только во вред. Более того, разные «большие пространства» могут быть политически организованы совершенно по-разному. В одном случае они могут объединиться в общую государственность, в другом — полностью сохранить уже существующие админи­стративно-политические формы, в третьем — переформатиро­вать общую зону на основании новых (например, культурных, религиозных или этнических) установок. Важен не правовой статус новой интегрированной структуры, но ее стратегиче­ская композиция, ее границы, центры управления, масштаб и размах.

«Большое пространство» может стать принципом всей мно­гополярной стратегии. Многополярный мир, должен мыслить­ся как порядок «больших пространств». Не одного глобально­го общего пространства, но мозаики из нескольких зон.

Концепт «большого пространства» может быть масштаби­рован. В своем максимальном выражении он может совпадать с концептом полюса — одного из нескольких в рамках общей многополярной системы. Но это самый крайний случай. Как правило, реалистичный взгляд на баланс сил и интересов в на­шем мире подсказывает, что интеграционных зон может быть несколько больше, нежели полноценных полюсов, но при этом намного меньше, нежели официально признанных государств. Полюс многополярного мира может состоять из нескольких больших пространств, сохраняющих в его структуре относи­тельную самостоятельность, подобно тому, как внутри самого «большого пространства» будет сохраняться автономия бо­лее мелких единиц — государств, этнических и религиозных групп и т.д.

Статус цивилизация и принцип «империи»

Если бросить взгляд в историю, что в качестве прецедента «больших пространств» можно взять две формы социальной интеграции: 1) культурную, выражением которой является ци­вилизация, и 2) политическую, проявляющуюся в форме им­перии. Цивилизация представляет собой «большое простран­ство», которое объединено философией, культурой, образом мыслей, терминологическим аппаратом, на основании одного или нескольких языков, в некоторых случаях, религией или культом, однако в ней отсутствует стратегическое единство и централизованное управление. Империя, в первую очередь, это именно единство и централизация с точки зрения полити­ческой власти, а культурная близость обществ, входящих в им­перию, вторична и производна.

Обе исторические формы «большого пространства» отли­чаются сочетанием (в принципиально разных пропорциях) ло­кального разнообразия (форм управления, организации, этни­ческой и религиозной идентичности и т.д.) и общего для всех единого начала. На основании цивилизации могли строиться империи (например, Александром Македонским), а исчез­нувшие империи оставляли после себя общее цивилизацион- ное поле (например, исламский мир после распада халифата). Это показывает, что «цивилизация» и «империя» являются исторически взаимообратимыми явлениями: одно может со­существовать с другим или возникать на месте другого. Это чрезвычайно важное замечание показывает, что между циви­лизацией (культурным единством) и империей (политическим единством) существует непрерывность. И воплощается эта непрерывность в пространственном выражении: и цивилиза­ция? и империя представляют собой «большие пространства» в геополитическом и социологическом смысле; общества, рас­полагающиеся в пределах этого пространства, имеют в своих структурах некоторые сходные парадигмальные элементы. Если учесть, что общество как раз и производит пространство (А.Лефевр) и что его структуры отражают и одновременно конституируют пространство, эта закономерность становится легко объяснимой. Все исторические «большие пространства» (как империи, так и цивилизации) располагались в конкретных географических зонах с плавающими границами, но общим ядром и общей пространственной структурой. Поэтому можно утверждать, что некогда единые территории на новом истори­ческом витке могут быть вновь, рано или поздно, интегриро­ваны — по крайней мере, до тех пор, пока общая структура пространства остается неизменной и отражается в живущих на этом пространстве и организующих его обществах («вмещаю­щий ландшафт»).

Примеров этому можно привести множество. Так, с ритми­ческим постоянством степные зоны Евразии объединялись тем или иным кочевым народом, становясь частью единой степной империи или нескольких империй. От скифов, сарматов, тю­рок, хазар до монголов и русских эти территории периодиче­ски собирались в единое стратегическое пространство — с разными этническими ядрами, идеологиями и социальными системами. Эта зона представляет собой геополитический Туран, где можно до сих пор обнаружить следы общей евра­зийской культуры и цивилизации, объединявшей различные этносы, племена и религии. В монгольской, а затем в русской государственности (империя) это культурное единство полу­чило свое наивысшее выражение.

Другой пример — современная Европа. Некогда она пред­ставляла собой пространство Римской Империи, которая вна­чале распалась на две составляющие (Восточную и Запад­ную империи), а в Новое время окончательно раскололась на суверенные национальные государства. Однако европейская культура и европейская цивилизация оставались общими для разных европейских этносов и, через много веков после исчез­новения империи, политическое единство Европы возродилось в новом качестве — в форме Евросоюза.

Эти примеры показывают, что «большое пространство» как главный интеграционный концепт теории многополярно­сти является чрезвычайно продуктивным для оперирования со столь разнородными явлениями, как культура и политика. В «большом пространстве» как самостоятельной категории эти явления сходятся в той социологической матрице, которая предшествует их окончательному оформлению и представляет собой модель отношения нескольких обществ к единому про­странству, осмысленному и воспринятому как единое и общее.

Поэтому термин цивилизация может иметь политический и геополитический смысл, а термин империя — соответственно, цивилизационный. Итак, мы получаем формулу:

• империя

• большое пространство

• цивилизация

Культурная и политическая унификация пространства име­ют общий корень и могут перетекать друг в друга в зависи­мости от конкретных исторических обстоятельств. Если рас­смотреть под этим углом зрения идеи Самуила Хантингтона относительно столкновения цивилизаций, мы увидим, что они не лишены основания в том смысле, что культурное единство цивилизации вполне может в некоторых ситуациях быть до­полнено стратегическим компонентом, чего не учитывали критики Хантингтона, посчитав, что он переоценил значение культурного фактора¹. Поэтому то, что сегодня является «ци­вилизацией», завтра может стать «империей», так как в основе и того и другого лежит общая матрица — «большое простран­ство».

Эта обратимость культурного единства в стратегическое должна пояснять всю фундаментальность понятия «большое пространство», его значимость для многополярного мира. Многополярный мир должен строиться на условиях есте­ственного исторического выбора обществами своих ориенти­ров развития, а, следовательно, на основании их культурной парадигмы. Введение концепта «большое пространство» по­казывает, как трансформировать культуру в политику в тех случаях, когда это становится необходимым. Однако понятие «империя» следует воспринимать технически, в отрыве от исторических коннотаций — как политологический термин оно означает не более чем стратегическое единство с со­хранением широких локальных автономий и разной степени социально-политической интеграции различных частей еди­ного целого.

В этом смысле империя теоретически сочетается с фе­дерализмом, но противоречит понятию национального го­сударства, которое проводит полную унификацию населе­ния в правовом, образовательном, языковом и культурном аспектах, а также оперирует не с коллективными акторами (как империя, допускающая в своих пределах широкую по­литическую независимость отдельных составляющих), а с индивидуумами.

Если «империя» все-таки звучит слишком определенно, а «цивилизация», напротив, слишком расплывчато, термин «большое пространство» является оптимальным со всех то­чек зрения и точно отражает сущность теории многополяр­ности.

Структура идентичностей в многополярном мире.

Новая таксономия акторов

Теория многополярности должна представить свой соб­ственный проект, а также того, кто в многополярном миропо­рядке будет считаться главным актором внешней политики и международных отношений. Вестфальская система предлагает на этот вопрос однозначный ответ: национальные государства. В эпоху «холодной войны» реальными акторами были цен­тры идеологических блоков (две сверхдержавы). В глобализ­ме остается один актор — «ядро» (Core) мировой системы или «мировое правительство». В противовес этому теория много­полярности выдвигает плюральную модель акторов, предла­гая новую и оригинальную многополярную таксономию.

Полноценным стратегическим суверенитетом в много­полярном мире будут обладать те инстанции, которые мы обозначили как «полюса». Это огромные стратегические об­разования, которых будет заведомо ограниченное количество: больше двух, но намного меньше, чем потенциальных «боль­ших пространств». Это означает, что каждый полюс должен обладать единым командованием общих вооруженных сил, и эта инстанция должна находиться в подчинении стратегиче­ского руководства полюса. В компетенции этой высшей стра­тегической инстанции будут входить только самые острые во­просы — такие, как война и мир, применение и неприменение силы, введение санкций и т.д. Приблизительно такую функ­цию выполняет сегодня Совет Безопасности ООН, но только в совершенно иной модели, которая чрезмерна по формату, не соответствует новой расстановке сил в мире, а потому не эф­фективна. Совет Безопасности «полюса» можно также уподо­бить руководству сплоченного военного блока — такого, как НАТО или ОДКБ.

Эта инстанция будет принимать также стратегические ре­шения макроэкономического, энергетического и транспортно­го характера, затрагивающие все пространство, находящееся в ведении полюса.

На следующем уровне будут располагаться центры, ответ­ственные за интеграцию «больших пространств». Их струк­тура должна быть похожей на структуру правительств кон­федеративных государств, где все решения принимаются по принципу субсидиарности, то есть, чем локальнее проблема, тем больше полномочий ее решения сосредоточено на низших инстанциях самоуправления. Лишь общие вопросы, затраги­вающие всё «большое пространство» целиком, должны на­ходиться в ведении «центров интеграции». Так как правовой статус «больших пространств» может существенно варьиро­ваться, то и юридическая форма их управляющих инстанций может представлять собой как наднациональный орган, где участвуют главы государств, входящих в большое простран­ство (если национальные государства сохранятся), так и иные формы конфедеративной или федеративной организации (при более тесной интеграции).

На еще более низком уровне теория многополярности допу­скает весьма широкую форму «правовой» субъектности. Здесь будут располагаться как национальные государства, так и раз­нообразные формы иных социальных систем, у которых не бу­дет нужды в национальном государстве, так как все стратеги­ческие решения будут приниматься на более высоком уровне. Вопросы, которые будут находиться в пределах компетенции инстанций, расположенных ниже, нежели центры «больших пространств», будут иметь преимущественно социальный ха-

Полюс

(Центр стратегического управления, Совет Безопасности — вопросы войны и мира, стратегической организации самых общих сфер, затрагивающие безопасность всех жителей данного «мирового региона»)

Большое пространство -1

(Интеграционный Центр)

Большое пространство -2

(Интеграционный Центр)

Большое пространство -N

(Интеграционный Центр)

Структура многополярного мира

рактер, то есть представлять собой процесс организации раз­ных общественных групп в соответствии с их культурной, исторической, этнической, религиозной, профессиональной спецификой.

В целом, «большое пространство» представляет собой на­ложение многих социальных систем разного качества и разно­го формата, каждая из которых организована в соответствии со своими естественными жизненными и историческими па­раметрами. Задача многополярного подхода в том, чтобы обе­спечить максимальную дифференциацию социальных единиц, предоставив общинам и обществам максимум свободы в вы­работке форм самоуправления и социальной организации. И этноцентрумы, и консолидированные историей народы, и го­сударственные образования, и религиозные общины, и новые формы социальности — все это станет возможным в рамках многополярной модели организации общества, без утвержде­ния жестких общеобязательных нормативов. Все вопросы, не затрагивающие самых общих стратегических позиций полюса и процесса интеграции «больших пространств», будут делеги­рованы на максимально возможный локальный уровень, сво­бодный контроля высших инстанций. Любые сегменты обще­ства смогут организовать свое бытие и свое пространство в соответствии со своими представлениями, силами, возможно­стями, желаниями, традициями и структурами воображения.

Схему властных инстанций в многополярном мире можно представить себе так, как на схеме, описывающей структуру полюса многополярного мира.

Высшее стратегическое руководство сосредоточивается на уровне полюса, но затрагивает очень небольшой спектр вопро­сов, касающихся только самых принципиальных и общих для жителей данного «мирового региона» тем. Ниже находятся интеграционные инстанции «больших пространств». А далее следует сложная (отмеченная на схеме 10 произвольной систе­мой упорядочивания и накладывающимися друг на друга фор­мами) конфигурация более мелких акторов, среди которых не выстраивается никакой политической, управленческой, право­вой или статусной иерархии. — Каждое общество, на какой бы основе оно ни было организовано, может оказаться в любой форме соподчинения или полной автономии по отношению к иным инстанциям, в зависимости от конкретного случая. Где- то религии могут быть поставлены выше этничности и госу­дарственности, где-то наоборот; где-то один и тот же этнос, религиозная общность или иная форма устойчивого коллекти­ва окажется принадлежащей к разным государственным или социальным формами и т.д. В многополярном мире нет норма­тивных правил, которые претендовали бы на универсальность. Сколько обществ, столько и вариантов их организации.

Китаро Нишида: «логика басё» и вопрос идентичности.

Вопрос об идентичности решается в организации общества на многополярных началах не в духе европейской рационально­сти, но скорее в духе «логики мест» (басё) Китаро Нишида¹, ког­да одна идентичность не исключает другую, но накладывается на нее, включая в себя все, даже противоречивые формы — по­скольку все «места» (К.Нишида) суть причудливая игра высшей идентичности «небытия» (mu), в которой у человека есть одна задача — впустить в себя социальную культуру как момент ос­вящения. В этом процессе соблюдается только главное правило: коллективная идентичность более важна, нежели индивидуаль­ная. Человек определяется тем, к какому обществу и, соответ­ственно, к какой культуре он принадлежит. Не общество про- изводно от человека, но человек есть производная от общества. А так как вариации обществ и их соподчинений огромна, то и человеческая идентичность и ее структуры оказываются без­граничными. Ригидные социальные системы (такие, к приме­ру, как «этноцентрумы») минимализируют индивидуальную идентичность, сводя ее почти к нулю². В других социумах — например, в обществах монотеистических религий — значение личности намного выше и сочетается с другими формами не­индивидуальной идентификации (но и этот повышенный ста­тус индивидуального начала есть не что иное, как следствие социальных установок).

В национальных государствах индивидуальная идентичность становится доминирующей, а в гражданском обществе — един­ственной. Но и в этом случае исключительность индивидуальной идентичности есть результат специфической организации обще­ственной парадигмы, а отнюдь не самого индивидуума. Чтобы осознать себя как индивидуальность, надо быть помещенным в социальную (внеиндивидуальную, нормативную) среду, которая сделает это установкой и ценностью.

Многополярная теория признает все формы идентичности, но рассматривает их в социальном контексте и не предлагает никакой иерархизации. Одна коллективная идентичность ни­чем не лучше и не хуже другой, то же верно и в отношении индивидуальной идентичности, если речь идет об обществе, которое наделяет личность автономной онтологией. Такой подход предполагает уважительное отношение ко всем соци­альным системам и настаивает лишь на том, чтобы предоста­вить им свободу органического становления.

Жесткая или открытая и гибкая идентификации имеют свой смысл только в конкретном социальном контексте, в отрыве от которого они не могут быть ни поняты, ни сравнены между собой.

Согласно Китаро Нишида, общественное благо реализуется через дезиндивидуализацию сознания собственного присут- ствия¹. Когда человек понимает, что не он живет, но социаль­ное сознание живет сквозь него, он становится самим собой, обретает свое «место», свою идентичность. Как к таковому к «благу» не обязательно стремиться, достаточно того, чтобы идентифицироваться с общим (с общиной, государством, со­циальной группой). В этом случае не имеет значения, хорошее ли это общество или плохое, справедлив ли правитель или, на­против, тиран или самодур. Все эти оценки не имеют ни смыс­ла, ни автономного бытия: необходимо лишь хорошо служить коллективной идентичности, стирая свое «я» ради исполнения своего явления в человеческом виде — и тогда цель будет до­стигнута. Если хорошо работать на любой коллектив и истово служить любому правителю, благо будет реализовано: коллек­тив станет здоровым, а правитель — соответствующим ситу­ации.

Это правило действует и в отношении современного за­падного общества, поскольку, если пройти путь абсолютного индивидуума и абсолютной свободы до конца (как в теории предлагает либерализм), то выйдешь к фундаментальной онто­логии, Dasein^ и традиции (только с другого конца)².

Национальное Государство и многополярный мир

Один из важнейших пунктов теории многополярности ка­сается национального государства. Суверенность этой струк­туры была поставлена под сомнение уже в эпоху идеологи­ческого противостояния двух блоков («холодная война»), а в период глобализации эта тема приобрела еще более острую актуальность.

Мы видели, что глобалистские теоретики либо говорят о полной исчерпанности «национальных государств и о необхо­димости перехода к «мировому правительству» («ранний» Ф. Фукуяма¹), либо считают, что национальные государства еще не выполнили своей миссии до конца и должны просущество­вать еще какой-то исторический период, чтобы лучше подго­товить своих граждан к интеграции в «глобальное общество» («поздний» Ф. Фукуяма²).

Многополярная теория рассматривает национальные госу­дарства как явление евроцентрическое, механистическое и, в каком-то смысле, «глобалистское» в начальной стадии (идея нормативной индивидуальной идентичности в форме граж­данственности подготавливает почву для «гражданского об­щества» и, соответственно, «глобального общества»). То, что все пространство мира разделено сегодня на территории на­циональных государств есть прямое следствие колонизации, империализма и проекции западной модели на всё человече­ство. Поэтому самостоятельной ценности для теории много­полярности национальное государство в себе не несет. Тезис о сохранении национальных государств в перспективе по­строения многополярного миропорядка важен только в том случае, если он прагматически препятствует глобализации (а не способствует ей) и скрывает под собой более сложную и выпуклую социальную реальность: ведь многие полити­ческие единицы (особенно в Третьем мире) являются нацио­нальными государствами лишь номинально, а по сути, пред­ставляют собой те или иные формы традиционных обществ с более сложной системой идентичности.

Позиция сторонников многополярного мира здесь полно­стью противоположна глобалистам: если национальное го­сударство проводит унификацию общества и содействует атомизации своих граждан, то есть осуществляет реальную углубленную модернизацию и вестернизацию, то такое наци­ональное государство не имеет никакой ценности и является лишь разновидностью глобализационного инструментария.

Модель многополярного мира. Квадрнполярнзм — 4 мировые зоны

Такое национальное государство не заслуживает сохранения и не имеет смысла в многополярной перспективе.

Но если национальное государство служит фасадом иной социальной системы — особой самобытной культуры, циви­лизации, религии и т.д., то его следует поддерживать и сохра­нять, ориентируясь на его грядущую эволюцию в более гар­моничную структуру в рамках социологического плюрализма в духе многополярной теории.

Позиция глобалистов прямо противоположна во всем: на­циональные государства, служащие фасадом традиционному обществу (такие, как Китай, Россия, Иран и т.д.) они призыва­ют демонтировать, а национальные государства с прозапад­ными режимами, — Южная Корея, Грузия, страны Восточ­ной Европы, — напротив, укрепить.

Четырехполюсный мир Квадриполярная карта альтернативного мира. Обращение к пан-идеям

Все вышеприведенные теоретические соображения, каса­ющиеся стратегического устройства многополярного мира, можно вполне применить к существующему положению вещей и предложить — в качестве одной из возможных версий — мо­дель будущего многополярного мироустройства, соответству­ющего всем перечисленным условиям. Назовем эту модель «квадриполярностью» или «четырехполюсном миром»¹. Эта конструкция основывается на нескольких исходных источни­ках:

• на новой актуальности геополитики пан-идей (Куде- ноф-Каллерги, К. Хаусхофер);

• на учете геополитической стратегии CFR и «Трехсто­ронней комиссии» в отношении трех мировых регионов (США, Европы и Тихоокеанского ареала);

• на анализе роли и места современной России в мировой политике.

Применив идеи многополярной теории к анализу настояще­го момента и основываясь на геополитических методологиях, мы можем обрисовать следующую картину.

Потенциальный многополярный мир в своей четырехпо- люсной версии (квадриполяризм) представляет собой четыре мировых зоны, которые делят земной шар по меридиану. При­близительно так выглядела и карта К. Хаусхофера в случае ре­ализации пан-идей.

В первой зоне располагаются два американских континента. Это первый полюс. Его центр находится в Северном полуша­рии и совпадает с США. Эта модель воспроизводит доктрину Монро или статус США как великой региональной державы, пика который она достигла к концу XIX столетия, освободив­шись от европейского контроля и, напротив, установив свой контроль (экономический и политический) над большинством стран Латинской Америки.

В составе этой зоны, находящейся под стратегическим кон­тролем полюса США, можно выделить два или три «больших пространства». Два — в том случае, если объединить близкие по социально-политическому и культурному укладу США и Канаду в одно «большое пространство», а всю Латинскую Америку по тому же признаку оформить в другое «большое пространство». Три «больших пространства» получаются в том случае, если мы разделим те латиноамериканские страны, которые достаточно глубоко интегрированы с США и находят­ся полностью под их контролем, и те, которые тяготеют к соз­данию собственной геополитической зоны, противостоящей США (к чему явно склоняются Куба, Венесуэла, Боливия и не­явно Бразилия, Чили и т.д.).

Во второй зоне, правее на карте мира, находится область Евро-Африки. Полюсом этой зоны, очевидно, является Евросо­юз, бесспорный политический и экономический лидер в этих границах и центр притяжения для всей этой меридиональной зоны. Мы рассматриваем многополярный сценарий и, следова­тельно, по умолчанию считаем, что в такой Европе преобладает континентальная ориентация, трансатлантические связи осла­блены, расшатаны или вообще порваны, и все стратегическое внимание Европы обращено к Югу. В этой зоне намечается три «больших пространства» — сам Евросоюз, арабское «большое пространство» (преимущественно исламское) и Транссахар- ская (черная) Африка. Все три «больших пространства» име­ют ярко выраженные культурные и цивилизационные черты, строго отличные друг от друга, но отнюдь не взаимоисклю­чающие. Так как многополярность понимает интеграцию как партнерство только высших политических и стратегических инстанций, то смешение между собой разнообразных обществ, входящих в эти три пространства, ни в коей мере не предусмо­трено. Процессы межкультурного, социального, этнического, экономического обмена могут развиваться по естественной ло­гике, но никаких универсалистских рецептов здесь не должно существовать. Общества могут жить отдельно, не пересекаясь без необходимости, а общее стратегическое планирование про­водиться на уровне полномочных и компетентных представи­телей всех трех «больших пространств».

Следующая зона — и она является ключевой во всей кар­тине — это Евразия. Здесь полюсом выступает Россия (Heart­land). Вместе с тем в этой зоне есть ряд важнейших региональ­ных центров силы: Турция (если она выберет евразийский, а не европейский путь интеграции, что вполне вероятно), Иран, Индия, Пакистан. Здесь мы имеем дело с несколькими «боль­шими пространствами» и их наложениями. Русско-евразий­ское «большое пространство» включает в себя Российскую Федерацию и страны СНГ. Турция, Иран, Пакистан и Индия сами по себе представляют «большие пространства», тогда как Афганистан находится в точке, на которую оказывают давле­ние все региональные центры сил (за исключением Турции и Индии, хотя в отношении Индии земли Афганистана занима­ют ключевое положение, что было давно системно осмыслено строителями Британской империи¹).

Именно против самой возможности наличия такого стра­тегически консолидированного евразийского пространства ориентирована вся мощь атлантизма и глобализации. Трехсто­ронняя комиссия и проекты CFR как периода Второй мировой войны, так и послевоенного периода, а также вся геополитика «холодной войны» были направлены к одной цели: не допу­стить сближения СССР (Heartland) с другими региональными державами на Юге от его границ. Именно поэтому вторжение советских войск в Афганистан вызвало столь резкую реакцию у США. Стратегически однополярный мир и процессы гло­бализации возможны только в том случае, если евразийской стратегической зоны не существует, выход России (Heartland) к теплым морям блокирован, а ее интеграционный потенциал крайне ограничен. И наоборот: многополярный мир, организа­ция миропорядка на принципах «цивилизации Суши» зависит только и исключительно от того, удастся ли России создать стратегический блок с мощными азиатскими державами, расположенными к Югу от ее границ.

И, наконец, четвертой зоной является Тихоокеанский реги­он, где на роль полюса претендуют две державы — Китай и Япония. Эта зона может быть сконфигурирована различным образом, так как в ней велико и цивилизационное влияние Ин­дии. Китай сам по себе — «большое пространство» (особенно если учесть концепцию «Большого Китая», куда относят также Тайвань, Сингапур и Гонконг¹), а Япония обладает всеми дан­ными для того, чтобы создать «большое пространство» вокруг себя как мощного центра геополитического, экономического, технологического и стратегического излучения.

От атлантистского сценария однополярности квадриполяр- ность принципиально отличается структурой геостратегиче­ских осей. Они идут строго с Севера на Юг вдоль меридиа­нов, полюса интеграции находятся в северном полушарии, а их влияние распространяется глубоко в области Юга и на Юж­ное Полушарие, тогда как атлантистская модель построена по принципу окружения Евразии (Heartland^) с Запада (Европой с доминацией атлантистской идентичности) и с Востока (со­юзными США странами тихоокеанского региона — в первую очередь, Японией).

Четвертая политическая теория и четвертый номос земли

Так как однополярный мир и глобализм (мондиализм) представляют собой идеологию (или мета-идеологию), осно­ванную на либерализме, то многополярный мир также дол­жен иметь определенные идеологические установки. Однако здесь возникают трудности. Старые идеологии, оппониро­вавшие либерализму (фашизм и коммунизм), исторически рухнули, не только потому, что проиграли, но и потому, что содержали в своих структурах своего рода идейный вирус, который — наряду с внешним давлением (либерализма) — и обеспечил их поражение. В политологии принято называть все версии либерализма и либеральной демократии «первой политической теорией», коммунизм — «второй», а спектр идеологий, так или иначе близких к европейскому «Третьему Пути» — «третьей политической теорией».

Современная глобализация строится на основании «первой политической теории», но возведенной к ее парадигмальной цивилизационной матрице — к чистому выражению «цивили­зации Моря». Поэтому глобализация предполагает трансфор­мацию либерализма в более общую структуру: из классиче­ской идеологии или политической теории либерализм (точнее, неолиберализм) превращается в планетарную мета-идеоло­гию, которая, с одной стороны, сливается с самой атлантистской «морской» социологической матрицей, а с другой — переходит с уровня идей на уровень вещей, входит в сами вещи окружающе­го глобализирующегося мира. Носителями этой мета-идеологии отныне становятся не столько интеллектуалы, партийные и об­щественные деятели или СМИ, сколько сами технологии, фор­мы финансовых взаиморасчетов, индивидуальные электронные номера, торговые сети, модные брэнды или бытовые приборы. Трудно придумать лучшего пропагандиста неолиберальной идеологии, чем сеть закусочных «Макдональдс», операционные системы «Windows», поисковики «Google», кредитные карты, но­утбуки и мобильные телефоны. Все эти предметы и технологии излучают идеологическую энергию, призывая «подключиться», «быть на волне», «следовать за новейшими тенденциями» и т.д. Мета-идеология либерализма не убеждает, не аргументирует и не доказывает свою правоту и состоятельность, она ловит в гло­бальные сети жизненных практик, становящихся необходимы­ми, а далее инсталлирует себя, как компьютерную программу в hardware¹.

Многополярный мир также должен основываться на иде­ологической базе или политической теории, которая убеди­тельно оппонировала бы неолиберализму, но так же, как и он в сегодняшнем состоянии, представляла бы собой именно мета- идеологию, отражая социологическую парадигму Суши. Бу­дучи именно мета-идеологией, политическая теория многопо­лярности должна быть предельно общей, гибкой и способной включить в себя самые разные — подчас противоречивые — системы идей. Кроме того, по своей природе многополярность предполагает многообразие и различие, взятые как позитивные явления, и, значит, новая мета-идеология не может быть догма­тической или жестко оформленной. Ее основной чертой будет именно противопоставление либеральному единообразию и стандартизации глобализирующегося человечества широко­го спектра самобытных локальных и региональных возмож­ностей — экономических, социологических, политических и культурных.

Так как «вторая» и «третья политические теории», суще­ствовавшие в иных исторических условиях, сегодня неприем­лемы и не эффективны, следует поставить вопрос о выработке «Четвертой Политической Теории»¹. Именно в этом направ­лении и ведутся сегодня разработки российских социологов, политологов и философов² и ряда европейских интеллектуаль­ных центров континенталистской ориентации³.

«Четвертая Политическая Теория» в самом общем виде ос­нована:

• на главном принципе свободы общества следовать сво­им историческим путем в любом направлении и созда­вать любые социально-политические и социокультур­ные формы¹;

• на утверждении множественности времен наряду с ли­нейным временем и «прогрессом», которые являются локальными социологическими феноменами, приемле­мыми только в рамках западной цивилизации²;

• на признании полного равенства «западных» и «восточ­ных», «современных» и «архаичных», «технологически и экономически развитых» и так называемых «отста­лых» народов;

• на отвержении всех форм (явных и скрытых) расизма, в том числе расизма культурного, экономического, тех­нологического, цивилизационного и т.д.;

• на признании права обществ создавать как религиозные, так и секулярные политические системы, или не соз­давать никаких вообще; теология и догматика (и даже мифология) могут выступать столь же серьезными ос­нованиями для принятия политических решений, как и секулярная логика и рациональные интересы;

• на обязательной привязке социально-политических и культурных форм к пространству и истории как к конкретному семантическому полю, вне которого они утрачивают смысл;

• на выделении в качестве «базового актора» четвертой политической теории такой инстанции, как Dasein — различного у представителей разных обществ¹;

• на признании множественности и различия высшими жизненными ценностями, покушение на которые (осо­бенно в глобальном масштабе) должно повлечь за собой санкции всех политических и стратегических инстан­ций, признающих четвертую политическую теорию и многополярный миропорядок¹.

Если обратиться к теории Карла Шмитта о «номосе земли», то можно заметить одну важную закономерность. Ален де Бе- нуа пишет о ней так:

«Шмитт утверждал, что до сегодняшнего дня было три «но- моса» Земли. «Первый номос» — это номос древности и Сред­невековья, где цивилизации жили в некоторой изоляции одни от других. Иногда бывают попытки имперского соединения, как, например, империи Римская, Германская, Византийская. Этот номос исчезает с началом Модерна, когда появляются со­временные государства и нации, в период, который начинается в 1648 году с Вестфальским договором и завершается двумя мировыми войнами: это второй «номос государств-наций». «Третий номос Земли» соответствует биполярному регули­рованию во время «холодной войны», когда мир был разделен между Западом и Востоком; этот номос окончился с палением Берлинской стены и разрушением Советский Союза.³» И далее он добавляет:

«Вопрос заключается в том, каким будет новый номос Зем­ли, четвертый? И здесь мы подходим к теме Четвертой По­литической Теории, которая должна родиться. Это и есть «чет­вертый номос Земли», который пытается появиться на свет.

Я думаю и глубоко надеюсь, что этот четвертый номос Земли будет номосом большой континентальной логики Евразии, Ев­разийского континента¹».

Heartland в XXI веке. Россия как Heartland

Многополярный мир и сама возможность его построения напрямую зависят от главного фактора — от положения, со­стояния и поведения современной Российской Федерации в ближайшие годы и десятилетия, когда и будет решаться, каким быть «четвертому номосу земли». Этот «номос» может быть либо глобалистским и однополярным, основанным на неоли­берализме и сетевом обществе, либо многополярным, связан­ным с «порядком Суши» и «четвертой политической теорией». Все зависит от того, захочет ли и сможет ли Россия выпол­нить на этом критическом витке мировой истории ту миссию, ту задачу, которые диктует ей ее «пространственный смысл» (Raumsinn).

Это утверждение основано на холодном и отстраненном рас­чете и объективных данных геополитики — какую бы ее вер­сию мы ни взяли («геополитику Моря», «геополитику Суши» или «геополитику Берега»). Геополитика оперирует с поняти­ем Heartland и строит свою картину миру вокруг этой «геогра­фической оси истории» (Х.Макиндер). Россия есть Heartland. В этом выражается вся ее история и ее значение. Россия име­ет смысл только как Heartland, как «цивилизация Суши», как континент. Поэтому, каким быть «четвертому номосу земли», зависит целиком и полностью именно от России.

Интерпретация Heartlandb в трех геополитиках

Это признают все школы и направления геополитики, кро­ме пропагандистских или псевдо-геополитических исследова­ний и публикаций, преследующих не научные, а иные цели.

Но для «геополитики Моря» все сводится к тому, чтобы сде­лать императивное и желательное расчленение Heartland^ (его маргинализацию и фрагментацию) как условие глобализации и окончательного закрепления однополярности необратимым, реальным и окончательным. От того, удастся ли в достаточ­ной степени ослабить, расколоть и дестабилизировать Россию, подчинить ее и ее фрагменты внешнему управлению, зависит во многом судьба глобализации. Поскольку пока этого не про­изошло, и не снята с повестки дня возможность построения многополярного — четырехполярного — мира, а значит, гло­бализация ставится под вопрос. За всем показным безразличи­ем США и Запада к современной России скрыт плохо скрывае­мый ужас от допущения, что она может развернуться вспять в своем пока деградационном движении и выйти на новую исто­рическую орбиту, как не раз бывало в прошлом.

Для «геополитики-3» («геополитики береговой зоны») Heartland и политическая судьба России также имеют огром­ное значение, поскольку только наличие «цивилизации Суши» дает возможность RimlandY осуществлять стратегический выбор ориентаций и комбинировать определенные элементы (Моря и Суши). В противном случае какая бы то ни было роль этой зоны сходит на «нет», и она становится техническим при­ложением к США, своего рода «стратегической колонией».

Для «континентальной геополитики» ключевая роль Рос­сии видится с противоположным знаком, чем для «геополи­тики Моря», так как «цивилизация Суши» и всех тенденций, находящихся с этой цивилизацией в резонансе, возникает шанс развиться и реализоваться на сухопутных (не атлантистских, не глобалистских, не однополярных) принципах, только если России удастся сохранить свой стратегический потенциал, территориальную целостность и политическую независи­мость. Только при наличии четвертой — евразийской — зоны многополярный мир может состояться. Как бы значительны ни были стратегические и экономические силы Евросоюза или Китая, при отсутствии полного российского контроля над

Heartland'ом и ее участия в мировой реорганизации политиче­ского пространства на новых основаниях они рано или поздно окажутся под прямым контролем глобального «ядра», будут вынуждены принять его правила и законы и, тем самым, рас­твориться в «глобальном обществе». В одиночку же противо­стоять США они не будут в силах вообще никогда.

Место и роль России в многополярном мире.

Для всех тех, кто всерьез намерен противостоять американ­ской гегемонии, глобализации и планетарной доминации Запа­да (атлантизма), аксиомой должно стать следующее утвержде­ние: судьба миропорядка решается в настоящее время только в России, Россией и через Россию. Принятие на себя России естественной роли лидера в строительстве многополярного мира является необходимым (но далеко еще не достаточным) условием для существования многополярности. Какие бы про­цессы во всех остальных странах и обществах ни проходили, они останутся локальными техническими возмущениями, с которыми глобализация рано или поздно справится. Един­ственный шанс к реализации интересов всех стран, обществ, политических и религиозных движений, которые не видят сво­его будущего иначе, нежели в многополярном мире, лежит в России и в ее политике. При этом совершенно не важно, как те или иные силы относятся к России, к ее культуре, ее традици­ям и ее социальному укладу, ее политике и т.д. Это не имеет ровным счетом никакого значения.

Центральная роль России обусловлена структурой поли­тической географии. Не случайно, немецкий геополитик Карл Хаусхофер, в разгар войны с СССР, продолжал утверждать, что реализация сухопутной миссии Германии возможна только че­рез союз с СССР («континентальный блок»), а белогвардеец П. Савицкий в 1919 году на фронте гражданской войны предска­зывал победу большевиков, так как они оказались способны консолидировать территории Heartland^, а белых оттеснили к береговой зоне (то, что белые опирались на Антанту, было ре­шающим аргументом в их поражении и в атлантистской иден­тичности этого движения).

Поэтому и в наше время о ключевом значении России для всей «цивилизации Суши» говорят преимущественно не сами русские, но иностранные геополитики континентальной ори­ентации (Ж. Парвулеско¹, А. де Бенуа², Э. Шопрад³ и многие другие).

Задачи Heartlandb

Задача России в такой ситуации заключается в реоргани­зации пространства Heartland^ таким образом, чтобы обе­спечить себе реальный суверенитет. Поскольку это возможно только в контексте многополярного мира, то «эгоистическая» задача приобретает планетарный масштаб. Многополярный мир должен строиться одновременно в разных регионах; только через координацию и взаимное соучастие в создании «четвертого номоса земли» на многополярной основе каждый участник этого процесса может обеспечить себе свободу и не­зависимость. Суверенитет России напрямую зависит от того, сможет ли континентальная Европа добиться самостоятельно­сти перед лицом США, а Китай — сохранить и укрепить свое влияние в Тихоокеанском регионе. В свою очередь, Европа и Китай, а также все остальные потенциальные «большие про­странства» в еще большей степени зависят от способности России отразить вызов глобализации и создать систему евра­зийских континентальных альянсов. Поэтому стратегическая задача отстаивания собственной самостоятельности обще­ством, совершенно не похожим на другие общества, заставля­ет его тесно сотрудничать с потенциальными партнерами по многополярности, как бы далеко они не находились.

Россия не сможет обеспечить свои стратегические инте­ресы и свою безопасность в одиночку. Для этого она вынуж­дена вести активную политику в мировом масштабе. Но так как Россия есть Heartland, имеет ядерное оружие, гигантские запасы природных ресурсов, огромные территории, много­вековую традицию отстаивания своей независимости и (что немаловажно) осознание собственной исторической миссии (на разных этапах выступавшей в разных формах — от право­славно-христианской до коммунистической), именно она ста­новится ключом к реализации многополярного сценария и в случае других стран, не удовлетворенных однополярностью и глобализмом (Китая, Евросоюза и т.д.).