Вступление

Убеждение, будто все мы существуем в одной, умопостига­емой при помощи здравого смысла реальности, лежит в осно­ве нашего повседневного общения друг с другом. И хотя мы сознаем изменчивость нашего восприятия, в повседневной жизни ведем себя так, будто уверены, что сходимся во взгля­дах относительно определенных структурно неизменных ха­рактеристик нашего физического мира. Этот физический мир обеспечивает основу нашей привычной психологической ре­альности; это среда, в которой осуществляется наше общение и находят свое выражение наши потребности и желания. Мы уверены, что всегда можем вернуться из наших снов и полета фантазии на твердую почву привычной действительности. Мы не можем, тем не менее, рассчитывать на наличие такой способности у некоторых наших пациентов и проверяем, на­сколько сохранно или нарушено у них тестирование реально­сти. Пациенты заставляют нас обращать внимание на меха­низмы, при участии которых реальность или множественные реальности конструируются и оцениваются, а чувство реаль­ности усиливается или ослабевает. Мы сталкиваемся с фено­меном дереализации, с его аффективным, вызывающим ужас компонентом — ощущением принадлежности не к этому миру, чувством невыразимого страха.

Процессы, приводящие к формированию представления об обычной реальности — процессы, включающие социализа­цию, — интересны и сложны. Однако по мере того как мы зна­комимся с ними и получаем более подробное представление о развитии нашего знания о мире, об эпистемологии, становится ясно, что эта якобы общая неотъемлемая твердая почва нашего чувства реальности, возможно, гораздо уже, чем мы думали. Только очень тонкий и высокодифференцированный разго­ворный или иной язык может выразить богатство нашей субъ­ективной реальности, в то время как необходимую, но ограни­ченную область обычной реальности можно уподобить разве что убогому, пренебрегающему грамматикой "пиджин инглиш".

Большинство из нас осознает время от времени расхождения между собственным восприятием действительности и восприя­тием других людей. Как правило, эти расхождения не создают для нас проблем. Однако пациенты, даже те, чье тестирование реальности не подвергается сомнению, предъявляют нам про­блематичные аспекты таких расхождений. Им недостаточно раз­делять с другими обычную реальность. Ими движет потребность расширить реальность, где они живут и функционируют, выйти за пределы принятых ограничений. Осознают они это или нет, но они ищут терапевта с широким мировоззрением, в котором чувствуют способность, по крайней мере потенциально, вос­принять более широкую и все расширяющуюся реальность, даже если ее окончательные формы и измерения еще не определены. Значительная часть работы психоаналитика выходит за пределы понимания (которое обеспечивает общую платформу, лежащую в основе временного совместного восприятия реальности) к по­стижению, принятию нового и расширению его восприятия ре­альности. Если психоаналитик некоторым образом транслирует пациенту готовность расширить свое восприятие реальности, пациент уверится, что не останется одинок ни в теперешнем вос­приятии мира, ни тогда, когда оно изменится. Эта книга задума­на как разговор о расширении системы координат знания, о включении в него других способов организации реальности, которые имеют собственные паттерны и ритмы развития.

Как и терапию, психоанализ отличает направленность не только на преобразование и устранение симптомов, но на изме­нения, органически связанные с работой постижения — неза­висимо от того, находит ли такое постижение осознанное вер­бальное выражение; психоаналитика интересуют происхожде­ние и функции симптомов, защит, структуры характера и спо­собов восприятия мира. Поэтому эта книга также о процессе психологического изменения, что означает изменение воспри­ятия значений (смысла происходящего). Наша реальность при ближайшем рассмотрении состоит именно из этого: «что что значит» или «каков смысл происходящего».

Несмотря на то, что психоаналитики всегда работали с психи­ческой реальностью, большинство из них, с одной стороны, от­носится с оправданным недоверием к отвлеченному философ­ствованию, а с другой — часто оказывается не в курсе актуаль­ных экспериментальных работ в области восприятия и позна­ния. Тем не менее именно клиническая работа постоянно ста­вит нас перед вопросами о природе знания, о том, как формиру­ются и изменяются убеждения с их когнитивным и аффектив­ным зарядами. В силу этого я рассматриваю некоторые вопросы о природе знания, возникшие из клинических наблюдений.

Я пишу о своем понимании и лечении невротических и пси­хотических пациентов, о взгляде клинициста на некоторые ши­рокие эпистемологические вопросы и о вкладе эпистемологи­ческих открытий в клиническую проблематику. Постоянное взаимодействие между клинической и теоретической работой иногда придает кабинету аналитика особое свойство, превра­щая его в философскую лабораторию. Именно в ходе этой ра­боты возникли некоторые организующие темы, гипотезы о том, как посредством аффективно обусловленных процессов восприятия эволюционирует структура множественной реаль­ности, и о том, почему время занимает центральное место в на­ших попытках понять функции психики.

Основная часть обучения психоаналитика посвящена изуче­нию истории формирования его собственных способов вос­приятия и отношения к миру, контекста, в котором складыва­лись его вкусы и ценностные ориентации. Самопознание игра­ет главную роль в формировании аналитической установки не навязывать свои взгляды и вкусы анализанду, избегая «влияния», поощряя развитие истинной автономии. Однако читате­лю некоторое знакомство с автором может помочь понять и критически оценить идеи, изложенные в книге. В самом де­ле, главные темы в работе психоаналитика берут начало из его жизни и профессионального опыта, и их развитие легче всего понять в свете особенностей научной биографии.

В некотором смысле тема множественной реальности вошла в мою жизнь довольно рано. Тринадцать лет жизни в Австрии, затем шесть во Франции, а также последующие годы прожива­ния в Соединенных Штатах столкнули меня с разными куль­турными реальностями, которые в значительной степени я дол­жен был сделать своими. Поражала смена ритма и темпа жизни. Я живо помню медленный тяжелый ритм тирольского духово­го оркестра, игравшего на вокзале, когда я покидал Австрию, и почти безумный темп энергично марширующего оркестра «Альпийских егерей» на вокзале во время первой остановки во Франции. Интерес к ритму и времени возник у меня довольно рано, и учитель во Франции, красиво и с энтузиазмом расска­зывавший о работе Анри Бергсона, помог мне понятийно и об­разно развить едва нарождавшиеся предположения. Я оказался вынужден иметь дело с различными этническими реальностя­ми и ритмами, жить и зарабатывать на жизнь в разных социаль­ных и экономических условиях. Студент в Европе, разнорабо­чий и потом опять студент в Соединенных Штатах, я проделал путь от гуманитарных наук к психологии, медицине, психиат­рии и психоанализу. Все это также подготавливало почву для интереса к множественной реальности.

Изначально я не испытывал особого исследовательского ин­тереса к области, называемой «множественной реальностью», однако эта тема, так или иначе, сама заявляла о себе, по мере того как я продвигался от одной фазы жизни к другой. Будучи студентом, психоаналитиком, психиатром-исследователем и человеком, наделенным естественным любопытством, я об­наружил, что отдельные области, на которых привычно сосре­доточивалось мое внимание, начали объединяться в более объемные множества. Всю мою сознательную жизнь открытость философским и эпистемологическим идеям формировала кон­текст, питавший и развивавший мои взгляды.

Работа Генрика Клювера, одного из моих учителей в Универ­ситете Чикаго, была непосредственно связана с подробнейшим изучением множественной психологической реальности. Его подход, к которому я буду периодически обращаться в этой книге, состоял в изучении групп разнообразных физических стимулов, которые организм воспринимает как субъективно эквивалентные. Работа Клювера обогащает клиническое пред­ставление о константности объекта.

Разумеется, прежде всего, в иной реальности существует психотический пациент. Представление о кабинете аналитика как о философской лаборатории особенно уместно именно в работе с такими пациентами. Для психиатра, который отка­зывается согласиться, будто психотики «ничего не смыслят», эпистемология из абстрактной дисциплины превращается бук­вально в жизненно необходимую. Осознание наличия иначе организованной реальности — необходимый инструмент тера­певта, лечащего психотических пациентов. Первоначально я столкнулся с этими проблемами при работе именно с такими пациентами, но позже понял, насколько полезным — на мой взгляд, необходимым - инструментом является знание об ина­че организованных реальностях в работе и с непсихотическими пациентами. Я глубоко убежден, что в большинстве случаев, когда психоанализ достигает достаточной глубины, изменения в субъективной реальности настолько велики, что вопрос о восприятии реальности обретает особое значение. В этой книге я говорю о том, насколько ошибочно простодушное раз­деление функций на когнитивные и аффективные. Я рассказы­ваю, как пришел к пониманию того, насколько когнитивные и перцептивные процессы заряжены и обусловлены аффектом.

Психоанализ — не первый вид терапии, с которым я позна­комился. Одним из моих первых учителей стал Карл Роджерс; несмотря на мое уважение к этому человеку и полезным составляющим его терапевтического подхода, неизбежные ограничения его метода заставили меня двигаться дальше, и поиски за­вершились обучением психоанализу. Меня часто удивляла глу­бина разочарования, которое выказывали некоторые коллеги, обучавшиеся только психоанализу, когда они обнаруживали изъяны или ограничения в психоаналитической теории и тех­нике. Мне было относительно легко мириться с этими ограни­чениями, поскольку я мог сопоставить богатство, предлагаемое психоаналитическим методом, с подходами, которые изучал ранее. Именно в анализе я нашел пространство для постепен­ного развития своих идей относительно множественной реаль­ности и их применения к изучению структуры семьи и лечению невротических пациентов, пациентов с расстройствами харак­тера или пограничной личностной структурой и, с определен­ными оговорками, о которых будет сказано далее, к лечению психотических пациентов.

Последнее время в моду входят лечебные учреждения, спе­циализирующиеся на лечении конкретных симптомов, особен­но в США. Существуют, к примеру, специализированные кли­ники тревоги, клиники депрессии, клиники фобий. Интерес к психотерапевтическому лечению психозов снижен, хотя на словах все еще признают необходимость психотерапевтической работы с психотиком, сопровождающей психофармакологи­ческое лечение. Тем не менее, растущее число исследователей и клиницистов разрабатывает сложные нередукционистские методы изучения того, что по существу является проблемой со­отношения «души и тела» — тела и сознания — в том виде, в ко­тором мы с ней сталкиваемся в работе. Можно вспомнить так­же, что стремительное развитие биологии центральной нерв­ной системы на сегодняшний день привело к более глубокому пониманию биологических явлений, «связанных» с «нормаль­ными» психологическими процессами — восприятием, аффек­том и мышлением, — а не с биологией психопатологии. Углу­бившееся представление о невероятной пластичности цент­ральной нервной системы делает правдоподобной идею о том, что специфические стрессоры на отдельных стациях развития могут приводить к биологически определяемым изменениям. Таким образом, можно не только прояснить вопросы этноло­гии. но и определить эффективное направление и границы психотерапевтического вмешательства. С этой точки зрения чрезвычайно плодотворным оказалось изучение механизмов памяти (Squire, 1986). В любом случае я считаю, что в настоя­щее время большинство клиницистов оперирует обрывочными и ограниченными представлениями о «биологии».

Размышления о биологии восприятия лежат в основе некото­рых моих гипотез, и я постараюсь их прояснить. Например, пред­лагаемая экспериментальная модель шизофренических расст­ройств определяет область, в которой могут быть уместны биоло­гические объяснения. В центре моего внимания находится не фи­лософская проблема соотношения тела и сознания как таковая, а сознательная модель, которая стоит за действиями клинициста и может также определять стратегии исследования, когда мы вы­нуждены работать с предположительно неполной моделью. Наме­ченная в общих чертах модель шизофренических процессов важ­ное место отводит процессам восприятия и противопоставлению сенсорной компартментализации и феноменов синестезии. В этой модели важную роль играю т биологические исследования нейротрансмиттеров и рецепторов, участвующих в локализации и распространении нервных импульсов. Они не теряют значения и в том случае, когда в более общей модели используют такие по­нятия, как «конфликт», «импульс» и «влечение».

В работе передо мной нередко вставала проблема, как опре­делить оптимальные размеры «организма», подлежащего изу­чению, — у этой задачи также оказалось множество корней и ответвлений. На клиническом уровне вопрос о том, что пред­почтительнее помещать в фокус терапевтического внимания – личность, семью или группу, — связан с теоретическими про­блемами, касающимися определения оптимальной для изуче­ния психобиологической единицы. Тем не менее единицы, оп­тимальные для теоретического исследования специфических проблем, могут не совпадать с оптимальными параметрами объекта прикладной терапевтической работы. В терапевтичес­ком работе я сосредоточен на индивиде, и проблема оптималь­ных параметров единицы анализа придавала этой работе до­полнительную глубину. Возможно, она даже усилила интерес к индивиду. Вероятно, здесь сыграла роль постепенно созрев­шая мысль, что именно временное;, а не пространственное, из­мерение является наиболее многообещающей темой исследо­вания в нашей области. Оглядываясь назад, можно сказать, что возможности, предоставленные установлением оптимального временного и ритмического резонанса между терапевтом и па­циентом в индивидуальной терапии, заставили меня сфокуси­роваться на терапевтической и психоаналитической работе «один на один», хотя я работал с парами, семьями и группами и продолжаю это делать время от времени и сейчас.

Представляется, что пространственные модели психических структур создают слишком большой соблазн упрощать и кон­кретизировать, поэтому меня все сильнее увлекала возможность формулировать гипотезы в терминах времени. Я занялся поис­ком подходящих временных единиц анализа и решения проблемы временного расширения и сужения психической жизни. Мой интерес к проблеме времени колеблется между двумя по­люсами. Один полюс клинический, феноменологический и экспериментальный; другой — хотя я использую здесь это по­нятие с некоторыми оговорками — более «философский». К первому полюсу относятся временные аспекты процессов восприятия — представление о том, что каждый перцептивный акт онтогенетически связан с восприятием в целом и воспроиз­водит его этапы и характерные особенности. В книге я разви­ваю эту идею, которая имеет клиническое и экспериментальное обоснование, а также большое терапевтическое и диагностиче­ское значение. Если восприятие младенца на ранних этапах включает различение того, что находится внутри и вне его тела (иными словами, установление размеров организма), различе­ние одушевленных и неодушевленных объектов и характерис­тик (что, в конечном счете, приводит к дифференциации прост­ранственного и временного измерений), то такое различение, мгновенно воспроизводящееся в каждом перцептивном акте взрослого, представляет собой систему координат, внутри кото­рых выстраивается представление о реальности.

Поскольку идея воспроизведения всей истории восприятия в каждом перцептивном акте сложна и непривычна для широ­кой аудитории, приведу такой пример. Говорят, что люди, ока­завшиеся перед лицом смерти, в одно стремительное мгновение проживают внутренне всю прошлую жизнь. Такое повторение «восприятия» собственной жизни, передающее ощущение за­вершенности и содержащее переживание эмоциональных из­менений и преобразований, крайне сжато и умещается в неве­роятно короткий временной отрезок. Я считаю, что для появле­ния этого феномена совсем не обязательны травматические ус­ловия и что даже при обычных обстоятельствах в каждом акте восприятия содержится подобное воспроизведение прошлого. Аффективное и трансферентное прошлое также содержатся в нем. Предсознательное богатство нашего аффективно насы­щенного контакта с самими собой и с миром определяется обертонами повторения и сгущения, постоянного быстрого «прокручивания» нашего когнитивного и эмоционального опыта и зависит от них Людей, испытавших угрозу смерти, от­личает только то, что они это повторение осознают. Пережива­ние времени в подобной ситуации также представляет немалый интерес.

Мое внимание к вопросу времени не сводится исключительно к проблемам воспроизведения онтогенетической истории вос­приятия в каждом перцептивном акте. Несмотря на то, что фило­софская позиция (или философия науки) не является отправной точкой моей работы, «философский» полюс моего интереса ко времени (большего, чем к пространству) связан с «духом време­ни», порожденным современной наукой. Психоаналитики за­стенчиво отвергли открытие современной физики: чтобы по­стичь определенные явления, нужно понимать отношения между материей, временем и энергией, а не довольствоваться общим смыслом этих понятий. Это открытие имеет большое значение в нашей области. Биология также делает упор на изучение энер­гетических систем, не ограничиваясь исследованием поверхност­но наблюдаемых феноменов — например, в дискуссии молеку­лярных, биологов о свойствах клеточных мембран. Я рассматри­ваю модели нервной системы, основанные на временных, а не на пространственных характеристиках, и пытаюсь показать, что сквозь призму времени можно по-новому взглянуть на соотно­шение тела и сознания и с большей готовностью принять ради­кальное утверждение Ханса Лёвальда, что «время — это ткань психики». Я надеюсь показать, что сосредоточение на временной структуре непосредственным и практическим образом сказыва­ется на клинической работе. Вопрос о размерах организма обыч­но рассматривают в связи с пространственным измерением, но даже поверхностный взгляд опровергает такое представление: человек, воспринимающий себя как часть группы, мгновенно меняет свою временную перспективу, поскольку масштаб «еди­ницы измерения», определяющий его «реальность», возможно, превышает пределы его индивидуального отрезка жизни. Мо­менты психического единства матери и младенца — наиболее оче­видный пример такой «иной» временной реальности.

Порядок и структура — это темы, одинаково интересующие и философа, и клинициста. В клиническом психоанализе мы употребляем слово «структура», говоря о «структурном измене­нии». Изучение изменения и исследование понятия структуры в психоанализе заставили меня обратиться к другой стороне про­блемы множественной реальности. Повторное обращение к слу­чаям, в которых произошли значительные, возможно, структур­ные изменения, обнаружило, что в них наблюдается изменение свойств «объектов», встречающихся в аналитической работе, с одушевленных на неодушевленные. Это наблюдение, в свою очередь, вызвало вопрос: может ли переживание анализандом изменения свойств объектов на символическом уровне — с оду­шевленных на неодушевленные и наоборот — быть связано с перцептивным различением между одушевленным и неоду­шевленным и даже с развитием способности такого различения у младенца? Было бы действительно интересно установить связь между «структурным» изменением в психоаналитическом смыс­ле — переходом от «инсайта» к «активному» изменению — и фор­мированием способности различать одушевленное и неодушев­ленное в раннем детстве. В этой связи можно упомянуть инте­ресную работу физика Ильи Пригожина, касающуюся структур­ных изменений. Сегодня также вызывает большой интерес про­блема результатов обучения в зависимости от «внутреннего со­стояния» — тема, родственная проблеме независимых «состоя­ний Эго», описанной Полем Федерном. Я исследую, не опреде­ляют ли, в частности, различные состояния Эго возможность различать одушевленное и неодушевленное. Думается, что уве­ренность в праве на особые блага и уступки, свойственная неко­торым нарциссическим пациентам, связана с их недостаточной способностью различать одушевленное и неодушевленное.

Способность обращаться с одним и тем же объектом как с одушевленным и неодушевленным часто рассматривают в кон­тексте развития человека, в связи с теорией переходных объектов Винникотта. Я обращаю особое внимание на творческое и тера­певтическое использование множественной реальности, объе­динение многих реальностей одного и того же объекта как оду­шевленного и неодушевленного. Я критикую теорию «двойной ловушки»⁷ и даю ей иное толкование. В этом я не сильно отхожу от Винникотта. Моя мысль состоит в том, что патогенна не столько парадоксальная коммуникация, сколько нетерпимость к двусмысленности (включая двусмысленность в отношении одушевленной и неодушевленной природы объектов). По сравнению с относительной стабильностью неодушевленного ми­ра — он фиксирован в своем местоположении, в пространстве – движение одушевленных существ, способность непрерывно ме­нять позиции и установки подчеркивает их временные свойства. Расширяя переходную область между миром одушевленного и неодушевленного, я ввожу представление о переходной сфере между пространственным (или «материальным») и временным — эта мысль чем-то близка идее Гильберта Роуза, уводящей нас от «переходного опыта» к «переходному процессу» (1980). Рассмат­ривая «переходный опыт», я учитываю, что одушевленное суще­ство обладает временной направленностью — ориентацией на будущее. Можно было бы говорить об общей подвижности и на­правленности одушевленного; однако и одушевленное существо может воспринимать прошлое как неподвижное, неизменное и потому скорее как нечто квазипространственное, нежели вре­менное. На уровне переживаний прошлое может ассоциировать­ся с омертвевшими «отложениями», пока оно не одушевится и не оживет, когда его значение, помещенное в другой контекст в си­лу обстоятельств или повторного проживания в психоаналити­ческой ситуации, изменится, то есть перейдет в явное временное измерение. Я остановлюсь также на роли ритуалов в подобном оживлении и умерщвлении прошлого.

Понимание процессов, с помощью которых каждый паци­ент формирует относительно эфемерные и более постоянные аспекты своей реальности, воспитывает в терапевте глубокое уважение к действенной силе индивидуальной реальности и опыта. Это новое уважение создает определенную атмосферу и обусловливает безоценочную позицию аналитика, которая является краеугольным камнем психоаналитического обучения. Высказываемая время от времени в профессиональной литературе точка зрения, будто безоценочная позиция на прак­тике недостижима, заставила некоторых клиницистов оставить всякую попытку к ней приблизиться. Нужно заметить, что пси­хоаналитики не могут совсем избежать обсуждения проблем морали. Психоаналитики — детерминисты: прошлое определя­ет поведение, и психоаналитические теории оказываются вос­требованными в зале суда, когда защита делает попытку увязать детство преступника и его деяние. На первый взгляд, вопросы морали, свободы воли и (психического) детерминизма не име­ют никакого отношения к представлению о размерах организ­ма. С другой стороны, исход прений в суде зависит от решения вопроса, каковы параметры соответствующей единицы, что это: семья или личность. Поведение организма может быть «де­терминировано», если он является частью большего организ­ма — такого, чья жизнь, .протяженность во времени длиннее, чем жизнь составляющих его частей. Поведение можно рассма­тривать как «свободное», если организм является отдельным и, по-видимому, «независимым». Наблюдатель придет к разным выводам, изучая муравья в условиях муравьиной колонии и вне ее. В клинической работе представления о параметрах организ­ма меняются — это может быть личность или семья, — и мы ос­тановимся на вопросе о связи между размером организма и свободой воли. Это насущный вопрос для понимания разви­тия чувства автономии в психоаналитическом лечении.

Идеи о роли двусмысленности получили дальнейшее разви­тие, когда я дополнил свою критику теории «двойной ловушки» концепцией Гёделя (Kafka, 1971b). В то время идея «внешнего-внутреннего» — еще один способ описания проблематично­сти определения абсолютных размеров организма — стала обре­тать для меня более четкие очертания. Идеи эти казались вовсе эзотерическими до популяризации работ Гёделя, проделанной Хофштадтером (Hofstadter, 1979), но и теперь они располагают­ся вне сферы обычных интересов клинициста. Тем не менее я считаю, что серьезный клинический подход обязан учитывать способ организации индивидуальных реальностей и что некото­рые суждения относительно природы наших реальностей фор­мальны, то есть лежат в сфере формальной логики. Трудности связаны с традиционными воззрениями клинициста на дихото­мию гуманистического/научного или философского/научного. Возможно, частично это — наследие устаревшего расхожего представления о проблеме соотношения души и тела.

Таким образом, развитие идей, которые я очертил выше, представляет собой движение от клинической практики и на­блюдения к теоретическим выводам, возвращение к клиничес­кой работе, обогащенной новыми теоретическими положения­ми, и дальнейшее построение теории — непрерывный процесс, в котором медленное раскачивание чередуется с быстрыми виб­рациями. Данная картина, в сущности, характеризует клиничес­кую работу саму по себе, как я ее вижу; и даже возникающие чи­сто теоретические положения — всего лишь след такой психо­аналитической или вдохновленной психоанализом работы. Воз­вратно-поступательный характер рабочего процесса в некоторой степени ограничивает возможность безупречного последова­тельного изложения его результатов, и повторы неизбежны. Это не страшно: то, что повторяется в непрерывно расширяющемся контексте, меняется в результате самого этого процесса.

Я начну с разговора о времени как таковом; о времени, когда нечто происходит с нашим участием или без, и временной пер­спективе в контексте клинической ситуации. Вторая глава по­священа множественной реальности в мышлении и в формиро­вании объектов. Опираясь на теоретические положения, сфор­мулированные во второй главе, я вернусь к проблеме времени и психики в третьей. Здесь я также остановлюсь на некоторых идеях, возникших в ходе проведенных в 1960-х гг. исследований ЛСД и сернила. В то время интерес к этим веществам был вы­сок, тогда много экспериментировали в области «расширения сознания» при помощи наркотиков, а также искали в них ключ к пониманию галлюцинаторного поведения в психозе.

В четвертой главе концепция множественной реальности рассматривается в приложении к диагностике и лечению. Здесь я остановлюсь на действии контрпереноса при выработ­ке диагностических категорий и гипотезе, что в одних диагно­стических категориях смешение одушевленного/неодушев­ленного ограничено особыми конфликтными областями, а в других нет. Будут приведены клинические данные, иллюс­трирующие связь между терапевтическим структурным изме­нением и возросшей способностью различать одушевленное и неодушевленное.

Пятая глава посвящена шизофрении и расстройствам мыш­ления шизофренического типа — объектам, по самой сути предназначенным для исследования множественной реальнос­ти. Я уделю особое внимание анализу сновидений шизофрени­ков. Этой работе был посвящен особый исследовательский проект, выполняя который я осознал, насколько парадоксаль­ная тема сновидений шизофреника связана с моими основны­ми интересами: какие сны видят те, чья реальность во время бодрствования часто походит на сон?

В шестой главе предложено более широкое прикладное ис­пользование концепции множественной реальности — в изуче­нии ритуалов, семейной динамики и группового поведения. В заключительной главе я даю оценку того, насколько концеп­ция множественной реальности совместима с психоаналитиче­ской теорией и клинической практикой, и намечаю дальней­шие исследовательские перспективы.

Тесная связь между клиническим и теоретическим мышле­нием обогащает повседневную работу аналитика. Подобная двойная опора служит лучшим средством против профессио­нального истощения, и, поскольку дихотомия аффект-созна­ние представляется искусственной, постольку техника, осно­ванная на теории, может обеспечить истинно гуманистический подход к работе. Чтобы это стало возможным, необходимо лич­ностное критическое освоение теории, интеграция теории с личным опытом и мировоззрением. Глубоко надеюсь, что из­ложение моего собственного опыта осознания и интеграции будет способствовать интегрирующей работе читателя.