Бунин и Толстой

Вся история литературы, как и прочих искусств, может быть разрабатываема как история бесконечных и непрерывных «плагиатов», — хотя термин этот в подавляющем большинстве случаев совершенно неуместен и дает ложное понятие о положении дела. Всякий истинный художник берет, говоря словами Лафонтена, свое добро оттуда, где он его находит, и элементы чужих созданий для него такой же материал для его собственного творчества, как и впечатления жизни; усвоенные им, они становятся его собственностью. Но есть различные способы пользования таким материалом, одинаково, впрочем, законные, — ибо без этого нельзя вообще представить себе развития искусства. Художник может взять у другого какую-нибудь деталь, не заботясь о целом, и всадить ее в свое произведение, в новое целое, где она оказывается столь же у места. Так сплошь да рядом поступал Пушкин, оказывая при этом одинаковую честь различным поэтам, — малым, как и великим. Так он вырезал из одной «Думы» Рылеева «палача с засученными рукавами» для своей «Полтавы»; слова донны Анны «...слезы с улыбкою мешаю, как апрель» — парафраза слов Джентльмена в «Короле Лире» (о Корделии): «Вы видели одновременно солнечный свет и дождь; ее улыбка и слезы напоминали прекрасный майский день». Но чаще дело обстоит сложнее: чужое произведение — целиком ли или в отдельных частностях — служит для художника темой, из которой органически, творчески преображаясь, вырастает его собственное, так, однако, что «родимые пятнышки», выдающие происхождение, сохраняются. Что касается истории современного романа, можно было бы привести немало примеров этого; можно было бы показать, как из «Преступления и наказания» вышли «Ватиканские подземелья» А. Жида, а из его же «Фальшивомонетчиков» — «Контрапункт» О. Хексли. Так именно тема «Мmе Воvагу» развилась в «Анну Каренину». И так же точно из толстовского «Дьявола» вышла «Митина любовь». Вот два бьющих в глаза «родимых пятна». Староста соблазняет Митю, подсмеивается над ним за то, что он «все монахом живет», и предлагает свести его с девкой. Ср. в «Дьяволе» разговор о том же предмете Иртенева с охотником Данилой. Разница та, что здесь инициатива исходит от «героя». Далее: первая встреча Иртенева с женщиной, с которой его свел Данила:

«Целый день он был не свой. На другой день в двенадцать часов он пошел к караулке. Данила стоял в дверях и молча значительно кивнул головой к лесу. Кровь прилила к сердцу Евгения, он почувствовал его и пошел к огороду. Никого. Подошел к бане. Никого. Заглянул туда, вышел и вдруг услыхал треск сломленной ветки. Он оглянулся, она стояла в чаще за овражком. Он бросился туда через овраг. В овраге была крапива, которой он не заметил. Он острекался и, потеряв с носу пенсне, вбежал на противуположный бугор. В белой вышитой занавеске, красно-бурой паневе, красном ярком платке, с босыми ногами, свежая, твердая, красивая, она стояла и робко улыбалась. "Тут кругом тропочка, обошли бы, — сказала она. — А мы давно. Голомя". Он подошел к ней и, оглядываясь, коснулся ее.

Через четверть часа они разошлись, он нашел пенсне и зашел к Даниле и в ответ на вопрос его: "Довольны ль, барин?" — дал ему рубль и пошел домой».

«Митина любовь»: волнение Мити перед свиданием с Аленкой («Митя как деревянный выходил к чаю, к обеду...»); затем — его поиски Аленки: «Он со страхом сунулся в шалаш..., зорко оглянул его и почти с радостью убедился, что там еще никого нет. Но роковой миг близился... Сердце... билось страшно. А кругом было так поразительно тихо, что он слышал только одно — это биение... Вдруг где-то сзади него что-то хрустнуло... Он порывисто обернулся...» И конец свидания: «...Митя поднялся, совершенно пораженный разочарованием...» Она спрашивает его: «Вы, говорят, в Субботино ездили. Там поп дешево поросят продает. Правда ай нет?»