- •Путь интуиции
- •Пушкин и вяземский к вопросу об источниках пушкинского творчества
- •Глава V «Евгения Онегина» открывается описанием зимы, которое в 3-й строфе прерывается обращением к читателю:
- •Пушкин и проблема чистой поэзии
- •Проблема человека у гоголя
- •Проблема жизни и смерти в творчестве толстого
- •Творчество чехова Опыт стилистического анализа
- •Трагедия русской культуры
- •Образ совершенства
- •Почему достоевский не написал «жития великого грешника»
- •Заметки о толстом Толстой и Шопенгауэр
- •Толстой и Флобер
- •Бунин и Толстой
- •Толстой и Шекспир
- •Параллели
- •Бунин и его место в русской литературе
- •Ив. Бунин. Тень птицы.
- •Ив. Бунин. Божье древо.
- •Иван Бунин. Освобождение Толстого.
- •Г.П.Федотов. Святой Филипп, Митрополит Московский.
- •Бор. Зайцев. Жизнь Тургенева.
- •Андрей Белый. Ритм как диалектика.
- •Возрождение аллегории
- •Георгий Иванов. Отплытие на остров Цитеру. Избранные стихи. 1916–1936.
- •Якорь. Антология зарубежной поэзии. Сост. Г. В. Адамович и м. А. Кантор.
- •В. Смоленский. Наедине.
- •Довид Кнут. Насущная любовь.
- •Юрий Иваск. Северный берег.
- •Несколько замечаний о современной зарубежной литературе
- •Зощенко и гоголь
- •Венок на гроб романа
- •Жизнь и литература
- •Кризис истории
- •Краткая история адама и евы
- •Похвала музыке
- •Комментарии
- •Приложение
- •Петр михайлович бицилли
- •Указатель имен и названий
- •Содержание
Довид Кнут. Насущная любовь.
Париж, 1938.
Любовь для Кнута — то же, что хлеб молитвы Господней: то, без чего человек не может существовать. Вся его поэзия — проявление новой, отрадной и во многом и повсюду дающей себя знать тенденции, нового гуманизма — реакции вместе и против охватившей мир бесчеловечности и против до последнего момента модной среди élite сверхчеловечности. Эта поэзия ближе к «земле», к жизни, к реальности и, значит, формально — к «прозе» — в условном, общепринятом смысле, что, разумеется, не мешает ей быть «чистой поэзией» в подлинном значении, т. е. искусством выразительного слова. Сущность этого нового сознания и вместе с тем этой обусловленной им новой поэзии прекрасно формулирована самим Кнутом:
Мы постепенно стали отличать
Поддельные слова от настоящих,
Мы разучились плакать и кричать,
Мы полюбили гибнущих и падших.
И стало все пронзительней, трудней,
И стало все суровее и проще,
Слова — бедней, молчание — нежней...
(«Нищета»)
Образцом мастерства словесной выразительности Кнута является первая строфа «Кафе»:
Два спящих старика играют в карты,
Подпрыгивая, радуясь, бранясь.
Сосед с математическим азартом
Девицу теребит, не торопясь...
И примеров этой меткости, смелости словосочетаний у него можно было бы привести немало. Но у каждой поэзии есть свои опасности. «Человеческая» поэзия, обращающаяся к «душе» скорее, чем к «духу», к нравственному сознанию, к чувству совести, как-то связана с теми формами словесного искусства, которые относятся к области риторики. Стихи этого рода легко могут быть таковы, что, когда мы их читаем, нам словно слышится, что их кто-то декламирует. Между этими стихами и нами возникает, стало быть, в нашем сознании «посредник». А это значит, что такие стихи несамодовлеющи, т. е. несовершенны. Мне кажется, что Кнуту не всегда удается избежать этой опасности (например, в последней строфе «Счастья» и в некоторых других, впрочем редких, случаях). Но судить о художнике следует по его удачам — и с этой точки зрения надо выделить особо «Поездку в Сен-Реми», вещь во всех отношениях образцовую, в которой «форма» и «содержание» совпадают нацело, в которой все слова «настоящие» и которая дает одновременно полное и эстетическое, и нравственное, и умственное удовлетворение.
Юрий Иваск. Северный берег.
Варшава, 1938.
Первое стихотворение этого маленького сборника посвящено Баратынскому. К Баратынскому преимущественно восходит, как кажется, вся поэзия Иваска: та же «философическая» направленность, те же «гамлетовские» вопросы о смысле жизни и смерти, о значении и правах разума, та же тоска о каком-то «разрешении всех загадок», о том, что могло бы примирить сознание с действительностью. И лучшие стихотворения в сборнике («Сосны», «И в ноябре они бывают») звучат как-то «по Баратынскому». От Баратынского, вероятно, и пристрастие к «тяжелым» по своей звуковой оболочке, выражающей «тяжесть» мысли, словам — «Белый тускл полусвет...» (Баратынский), «...И взываю средь волн и толп...» («Славы и величия вечер...»). Вообще чувство таинственного сродства между формою слова и его смыслом, по-видимому, у Иваска очень повышенно — и в этом отношении он идет значительно дальше, чем поэты классического периода, предшественники символистов, каковыми были Баратынский и Тютчев, — подчас, на мой, по крайней мере, взгляд, чересчур далеко, впадая в увлечение своего рода упражнениями в словесной магии. Примером является стихотворение «Вождь...». Но, с другой стороны, это внимательное отношение к звуковой оболочке слова нередко обуславливает у Иваска несомненные удачи — например, пользование приемом аллитерации в последней строфе стихотворения «В сумерках локон...», где все слова начинаются с «с», и где создающееся таким образом впечатление свиста зимней метели подкрепляет впечатление, возникающее из смыслового сочетания слов («Скоро в силе и славе Синие сияя снега Север свобода саван Смерти суровый сон»), и где все это вполне гармонирует с намеренным нарушением привычного синтаксиса (это подчеркнуто и отсутствием знаков препинания), что тоже всецело мотивировано: речь идет о последнем свершении, о переходе в другой, загробный, план бытия, где уже нет законов логики. Для умонастроения автора очень характерно его стихотворение «Нет, не родина, родной язык Счастья одинокого дороже», особенно заключительные строки: «И все ближе и прекрасней — строже Тайна сказанных когда-то слов». Мне, однако, представляется, что с этим влечением к сказанным когда-то словам связан один недостаток у автора — пристрастие к архаизмам в том, что относится к словарю и к построению речи. То, что для Баратынского было в языке еще вполне современно, нами иной раз воспринимается уже как отжившее и, значит, само по себе останавливающее внимание, т. е. выпадающее из словесной ткани. «Льзя ли семени потомств...» или еще: «Но души бессмертной славу Зреть по слухам довелось Тихому сему по нраву Золотое древо сквозь». Такой порядок слов, как в последней строке, обычный во времена Хераскова и Кострова, уже в эпоху Баратынского высмеивался как устарелый и потому незаконный.
