AGAFONOVA_Iskysstvo_kino

Новая немецкая волна состояла из двух генераций. В первую входили те, кто изложил свои художественные намерения в Оберхаузенском манифесте 1962 г. (Э. Рейтц, Х.Р. Штробель, П. Шамони, А. Клуге). Это поколение режиссеров-шестидесятни­ ков получило название «молодое немецкое кино».

Констатировав, что традиционный немецкий фильм умер, авторы манифеста однозначно отрицали сентиментализм и де­ магогию германского кинематографа 1940—1950-х годов. В про­ тивовес ему они намеревались радикально изменить язык своих фильмов: обновление формы повлечет трансформацию содер­ жания. В качестве положительного героя режиссеры вывели на экран молодого человека — молчаливого, «тихого» нигилиста, а главным негативным «персонажем» в их картинах выступала эпоха экономического чуда. Начинающие постановщики реши­ тельно отмежевались от «идейного» кино, ибо любая идеология, на их взгляд, тоталитарна.

Из группы так называемых оберхаузенцев широкую между­ народную известность получил Александер Клуге (р. 1932) и как режиссер, и как автор статей по эстетике кино. Свои картины он создает на основании собственной теоретической концепции.

А. Клуге считает режиссера лишь инициатором и посредни­ ком в кинематографическом материале, но не автором оконча­

111

коллажам. Здесь скупость фабулы соединяется с импровизиро­ ванными диалогами актеров-непрофессионалов, документаль­ ный (реалистический) материал смешивается с сюрреалисти­ ческим, факты — с фикцией. И поверх всей этой структуры «нанизаны» многочисленные политические и визуальные ци­ таты: репродукции фотографий, рисунков, фрагментов те­ атральных спектаклей, кинофильмов. Звуковой образ картин

A.Клуге также насыщен разнообразием проявлений — закад­ ровый авторский комментарий накладывается на монолог ге­ роя, который частично прописывается в титрах (как в немом кино). Сложная материя афоризмов, ассоциаций, смыслов, чувств и фантазии превращает режиссерский стиль А. Клуге в «провокационно-фрагментарный антиметод» [61, с. 71], истоки которого сам автор видит в творчестве С. Эйзенштейна и Ж.-Л. Годара.

Вторая генерация молодых немецких режиссеров (постоберхаузенская группа) — Ф. Шлендорф, В. Херцог, Р.В. Фассбиндер,

B.Вендерс — появилась на рубеже 1960-1970-х годов и получи­ ла название «новое немецкое кино»-. Их творческая деятель­ ность оказалась более плодотворной и фактически обеспечила весомое положение германской киношколы в мировом киноис­ кусстве.

Фольк Шлендорф (р. 1939) начинал свой путь в кинорежис­ суру во Франции, работая ассистентом у А. Рене и Л. Малля. Главный принцип творчества Шлендорфа — опора на националь­ ную идентификацию. «Фильм должен быть как можно более

конкретен. Это значит, чтобы быть интернациональным, немецкий фильм

должен быть особенно (подчеркнуто) немецким» [61, с. 93]. Лучшие картины Шлендорфа («Жестяной барабан» (1979), «Любовь Свана» (1983), «Смерть коммивояжера» (1986) явля­ ются адаптациями литературных произ­ ведений. Но это не «драматизированная литература», а интеллигентная интер­ претация литературных текстов. В своих фильмах он излагает сюжеты частной жизни, за которой незримо присутствует социальная реальность. Главное свой­

Фольк Шлендорф ство поэтики кинематографа Шлендор-

112

фа — гиперболизация, достигающая порой гротескной экспрес­ сии. Создавая уникальную комбинацию истории и эстетики, немецкий режиссер всегда оставляет героя главным посредни­ ком для эмоциональной связи со зрителем.

Вернер Херцог (р. 1942) создает свои кинопроизведения как откровения человеческого существования, как зна­ ки и символы жизни, которые более важны, чем сама жизнь. «Мои фильмы не показывают реальность как таковую. Мои фильмы — это реальность мечты» [61, с. 113]. Киноповествование Херцога тяжеловесно и затруднено. Здесь явля­ ют себя одновременно парадоксальная простота и усложненность, рациональ­ ность формы и мистическое содержание.Главная проблема, которую иссле­ дует немецкий режиссер,— духовные и социальные корни одиночества. Его ге­ рой исключен из жизни. Это некое ино­ родное существо — «волчий ребенок»,

выросший за пределами общества, в котором вдруг оказался. Одновременно, по своей внутренней сути персонаж Херцога — своеобразный антигерой: хладнокровный либо вдохновенный фанатик.

В лучших своих фильмах («Агарра, гнев Божий» (1972), «Каждый за себя, и Бог против всех» (1974), «Строшек» (1977), «Войцек» (1978), «Фицкарральдо» (1982) автор устремляется в глубь сознания героя, проводя почти сюрреалистическое иссле­ дование его чувств, иллюзий, размышлений. Вместе с тем, Херцог отрицательно относится к психологическому кино (в частности, к творчеству Бергмана), ибо не «препарирует» пси­ хику персонажа, а лишь доказывает, что человек, живя в своей субъективной реальности, не может быть для художника мери­ лом объективного постижения действительности.

Важнейшим пластическим образом в киноискусстве В. Херцога является ландшафт. Аляска, греческие острова, джунгли Амазонки, пустыня Сахара и другие экзотические пейзажи символизируют то время, когда планета не была то­ тально универсализирована. Тропический пленэр, олицетворя­ ющий таинство мира, непостижим для человека, который, тем

113

не менее, одержим вероломной мечтой в его проникновение. Натура поглощает героя так же, как поглощает цивилизацию (хотя человек остается пленником противоположного мнения). Экзотический ландшафт и романтическое безумие персонажей превращают фильмы немецкого мастера в аттракционное зре­ лище.

Кинофилософия В. Херцога опирается на триединство: природа—человек—культура. Природа — творение Бога. Куль­ тура — творение человека. А человек есть уникальное создание и того и другого.

Райнер Вернер Фассбиндер

(1946—1982) — наиболее противоречи­ вая фигура «нового немецкого кино». Его фильмы, по признанию автора, являются документами его собственной личности. Большую часть картин ре­ жиссер снял в жанре социально-психо­ логической драмы, акцентируя внима­ ние на деструктивной природе человеческого общества. Размышляя над постоянными германскими пробле­ мами: фанатизм и расизм, ксенофобия, жесткая социальная иерархия и отчуж­ дение, Фассбиндер достигает мощного обличительного пафоса. Его киноповес-

Райнер Вернер твования обладают парадоксальным ху- асс ин ер дожественным свойством: на стереоти­ пах мелодрамы и гангстерского фильма выстраивается острое

социально-критическое содержание. В кинематографе Фассбиндера изощренной формой эксплуатации человека выступает власть, общественное положение и любовь. Наиболее ярким вы­ ражением этой идеи стал фильм «Замужество Марии Браун» (1979) — жестокая и трогательная история маленькой женщи­ ны, превратившейся в «хищную» фрау. Заканчивая фильм алле­ горическим эпизодом (фешенебельный дом Марии Браун разле­ тается на куски в пламени взрыва), автор явно пророчит крах своей благополучной стране. «Я — немец, снимающий немецкие фильмы для немецкой аудитории»,— признавался режиссер [61, с. 143] и в большей части экранных произведений («Катцельмахер» (1969), «Боги чумы» (1970), «Кулачное право свободы»

114

(1974) яростно стирал внешний лоск с облика любимой и нена­ вистной Германии.

Вместе с тем, в творчестве Р.В. Фассбиндера есть произве­ дения иного художественного свойства. «Горькие слезы Петры фон Кант» (1972), «Китайская рулетка» (1976), «Марта» (1977), «Больвизер» (1980) — изысканные по стилистике те­ атрализованные психологические драмы. Отсутствие динамич­ ного сюжета, камерный характер действия компенсированы здесь монументально-декоративной статикой мизансцен, утонченностью пластического образа и высоким актерским мастерством (в первую очередь Маргит Карстенсен).

попутчицы, оставленной матерью ему для присмотра. Совмес­ тное странствие по Европе двух чужих, разных по возрасту людей открывает для обоих тихую радость человеческой дружбы. Расставание героев не провоцирует ни душевного надлома, ни громкого сожаления, ибо Вендерс толкует не­ избежность одиночества как закономерность человеческого су­ ществования. Поэтому его герои, в отличие от персонажей М. Антониони, И. Бергмана, Р.В. Фассбиндера, не только не страдают в своем кругу отчуждения, но даже и не пытаются из него вырваться.

Настоящей поэмой одиночества стала картина «В беге вре­ мени» (1977). Киномеханик и его внезапный попутчик (психо­ лог) колесят по дорогам Германии. Грузовик - единственное

115

пристанище героев: здесь читают, работают, спят, совершают утренний туалет, размышляют, слушают музыку, иногда разго­ варивают. Большая часть времени проходит в молчании: у одно­ го — это профессиональная «болезнь» шофера, у другого — ре­ зультат пережитой семейной катастрофы. Два героя в бесконеч­ ном параллельном движении олицетворяют и сладость, и горечь одиночества. Их объединяют интерьер автофургона, случайные

люди, остро нуждающиеся в помощи, прошлое, ставшее личной Историей, наконец, сюжет самого фильма. Но все эти преходя­ щие мгновения не изменят сущности их жизни — бесконечного скольжения в пространстве бытия.

Фильм «Париж, Техас» (1984) — по форме традиционная мелодрама, рассказывающая о скитающемся по свету в по­ исках сбежавшей жены мужчине. Однако встретив ее и разру­ шив стену молчания, он навсегда исчезает из ее жизни. Картина является очередной вариацией В. Вендерса на тему отчуждения. Молчание становится здесь определяющей мета­ форой девальвации слова в современном мире и одновремен­ но — спасительного внутреннего самопознания.

В1987 г. на мировой экран вышла картина «Небо над Берлином» — одно из выдающихся произведений современно­ го киноискусства. История Ангела, «ушедшего в люди» под воздействием любви, изложена режиссером с фотографической достоверностью изображения без каких-либо экранных трю­ ков. Просто никто из персонажей (за исключением детей) не различает Ангелов-хранителей, блуждающих в пространстве Берлина, до предела заполненном отзвуками памяти, обрывка­ ми судеб, прерывистыми потоками мыслей множества людей.

Всложной полифонической ткани своего произведения режиссер прописывает две главные темы: ангел Дамиэль и цирковая гимнастка Марион. Дамиэль олицетворяет духовное начало, метафизическое парение вне времени и пространства. Марион — живой человек со своими внутренними противоре­ чиями, страхом и земным притяжением. Движение этих проти­ воположностей навстречу друг другу по сути и слагает поэзию картины. Символическое разделение верха и низа закреплено также в двухчастной композиции фильма. Эстетика первой части сдержанная и строгая в своей графической ясности; вто­ рая, наоборот, чувственно-живописная, обостренно-эмоцио­ нальная.

116

Сюжетное пространство фильма вбирает в себя ряд свое­ образных подтем, играющих вспомогательную роль и не имею­ щих драматургического развития: ангел Кайзель — метафизи­ ческий соратник Дамиэля, Коломбо (актер П. Фальк) — бывший ангел, старик-ученый, пытающийся реконструировать историю, дети, олицетворяющие земную вечность. Совокуп­ ность этих мотивов не только обогащает художественную ткань фильма, но и оттеняет тему ангела Дамиэля, который, полюбив цирковую гимнастку, начинает свое нисхождение — обретение плоти. Тема Марион, наоборот, постепенно вбирает «небесные» черты. Их первоначальное сближение намечено в пространстве цирка, когда гимнастка с искусственными крыль­ ями репетирует номер, а Дамиэль, устроившись под куполом, лишь движением глаз повторяет траекторию колеблющейся трапеции. Затем — в гримерной, когда ангел становится незри­ мым и молчаливым собеседником девушки. А она ощущает лишь легкое колебание воздуха вокруг себя и внезапное внутреннее утешение.

Затем образ сближения Вендерс выстраивает по принципу инверсии: сначала — гримерка, потом — арена. Дамиэль, снизу наблюдая за Марион, исполняющей воздушно-акробатический этюд, невольно повторяет маятникообразное движение трапе­ ции (единственную опору гимнастки), перемещаясь то вправо, то влево вдоль арены.

Первое «реальное» объединение персонажей происходит на маргинальной территории — во сне циркачки. За облаками она различает лик Дамиэля, касается его руки.

Окончательное воссоединение Марион и Дамиэля, челове­ ка и ангела, совершается на земле. Но это не окончание, а на­ чало новой истории — истории Адама и Евы, что подтверждает нетрадиционный финальный титр картины: «продолжение сле­ дует...»

Постепенное сближение Дамиэля и Марион автор кино­ картины прописывает как процесс их последовательной взаи­ моидентификации. В первом цирковом эпизоде девушка репе­ тирует номер на трапеции с бутафорскими крыльями за спиной. «Это крылья ангела»,— поясняет ассистент, требуя от Марион гимнастической легкости и изящества. Затем, когда она покидает арену в непривычном для себя костюме, кто-то из артистов восклицает: «Смотрите, ангел уходит!» А реагиру­ ет на брошенную фразу... ангел Дамиэль, который, следуя за

117

девушкой, принимает на свой счет подобный комментарий. Его растерянный, удивленный и одновременно восторженный взгляд выдает мгновенное внутреннее смятение: неужели его мечта стать человеком уже сбылась? Но минутное заблужде­ ние рассеивается, как только Дамиэль осознает, что шутка адресована Марион.

Еще один характерный пример отождествления главных персонажей связан с символической вариацией образа одино­ чества. В центре круга, возникшего на пустыре после отъезда шапито, сидит Марион, погрузившись в себя. А когда через не­ которое время режиссер снова возвращается к этой же компо­ зиции, то центром ее является Дамиэль-человек в медитатив­ но-отстраненной позе.

Завершающие эпизоды картины В. Вендерса «Небо над Берлином» констатируют объединение двух главных тем подчеркнутой строгостью образного решения. Долгий монолог девушки сменяется монологом бывшего ангела. Марион и Да­ миэль, дополняя друг друга, обретают цельность. Герои не просто «укрупнены» в композиции финальных кадров — они вынесены за пределы суетного мира. Их темы освобождены из полифонического экранного потока и заполняют собой все ху­ дожественное пространство: любовь торжествует над зыб­ костью бытия. Более того, В. Вендерс уравновешивает антони­ мическую конструкцию фильма, умиротворяет извечный антагонизм духа и плоти, мужчины и женщины, начала и конца, жизни и смерти.

В. Вендерс в своем удивительно теплом послании напоми­ нает современному человеку, живущему в ожидании Апока­ липсиса, простые вечные истины любви — любви к жизни. Да­ миэль, превратившись в человека, впервые узнает, как зябнут руки и что такое глоток горячего кофе, с восторгом начинает различать цвета, отмерять шагами расстояние, чувствовать ход времени. И к этому потоку таинств бытия режиссер добавляет искусство кино, посвящая картину «Небо над Берлином» «всем бывшим ангелам, особенно Ясудзиро (Одзу), Франсуа (Трюффо) и Андрею (Тарковскому)».

Режиссерский стиль В. Вендерса — это завораживающее движение. Длинные проходы и проезды героев не только составляют ритмическую особенность его фильмов, но и несут важный образный смысл. «Я всегда использую связь между движением и эмоцией. Иногда я думаю, что эмоции в моих

118

фильмах приходят только через движение, а не возникают с помощью персонажей» [61, с. 174]. Движение — естественное состояние всех героев Вендерса. Они странствуют в огромных пространствах, из которых ушла душа,— в «пустынях» мегапо­ лисов. И в этих молчаливых путешествиях без цели они ищут путь к себе. Движение — есть самопостижение, молчание — способ услышать в громыхающем, перегруженном мире тихий голос собственной души.

Кино Испании

Киноискусство в Испании вплоть до начала 1950-х годов оставалось колоссом на глиняных ногах. Несмотря на внуши­ тельное производство (около 50 фильмов в год) испанский ки­ нематограф ничего не смог предложить за исключением триви­ альных фольклорных мотивов и плоской пропаганды. На этом однородно-сером фоне первые скромные комедии Х.А. Бардема и Л.Г. Берланги были восприняты не просто как новатор­ ство, но и как бунтарство. Фильмы «Эта счастливая парочка» (1951), «Добро пожаловать, мистер Маршалл» (1952) действи­ тельно обозначили рубеж в развитии тематики и стилистики испанского кино. Режиссеры словно приоткрыли окно в испан­ скую реальность: авторитарный режим Франко, существую­ щий взаймы и тешащий себя яркими снами.

Хуан Антонио Бардем (р. 1922) и Луис Гарсия Берланга

(р. 1921) стали крупнейшими мастерами первой генерации в испанском кино, заимствовав основные мотивы итальянского неореализма. Они стремились отразить жизнь не только соци­ альных «верхов», но и «низов» через пафос разоблачения несправедливых законов общественного устройства, позволя­ ющих манипулировать человеком. Общей была и форма воплощения этих идей — гротеск, «черный юмор», «эсперан­ то» (соединение фарса и трагедии). Стремясь обойти цензуру, режиссеры выработали «эзопов язык» — своеобразный метод использования метафор, аллюзий, намеков. Х.А. Бардем создавал в своих лентах обобщенный социальный портрет Испании, передавая атмосферу и условия, формирующие личность. Л.Г. Берланга, наоборот, интересовался психологи-

119

ей конкретного человека и тщательно прорабатывал характе­ ры своих персонажей.

По признанию самих авторов сюжеты их «грубых испан­ ских комедий» были проявлением бессильной злости. Через экранную карикатуру проступали черты франкистской дей­ ствительности. Зажатые цензурой испанские режиссеры лишь заставляли колыхаться в беззвучном смехе зрительские плечи. В конце 1950-х годов Х.А. Бардем, характеризуя состояние испанского кино, довольно жестоко отмечал: «После шестиде­ сяти лет развития испанский кинематограф политически не­ эффективен, фальшив в социальном плане, интеллектуально нездоров, ничтожен эстетически и рахитичен индустриально» [63, с. 83].

Однако уже к середине 1960-х годов этот кризис был прео­ долен благодаря новому поколению режиссеров. Творчество Б. Патино, М. Камусы, К. Сауры и других ознаменовало пере­ ход от схематичного «черного реализма» к общеевропейской эстетике кинематографа «новых волн». «Новое испанское кино» впитало художественный опыт старшего поколения режиссеров, французской «новой волны» и литературного течения «объек­ тивной прозы», сложившегося в Испании в 1950-е годы. То­ нальность фильмов молодых режиссеров определило усиление антитоталитарной интонации — протест против губительного влияния франкизма и политического конформизма. В отличие от Бардема и Берланги представители «нового испанского кино» пренебрегали занимательностью сюжетов и массовыми жанрами. Естественно, их фильмы подавлялись цензурой и не окупались. В результате к концу 1960-х большинство молодых режиссеров ушли в коммерческий кинематограф. Но те, кто остался, освоили специфику символико-метафорической кино­ речи, воссоздавая на экране атмосферу затхлой провинциаль­ ности, царящей в стране: несвобода, скука, опустошенность.

Кинобум середины 1960-х захватил не только Мадрид. Ярким явлением стала «барселонская школа», открыто проти­ вопоставившая себя официальному государственному кинема­ тографу Франко. Главным тезисом Манифеста независимого кино (1967) стала идея свободы от политического и бюрокра­ тического давления.

Постфранкистскую историю испанского кино начала в 1975 г. «генерация невинных», создавшая кинолетопись поколе­ ния, родившегося на рубеже 1920—1930-х годов. «Генерация

120