ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

СЕРГЕЙ УШАКИН. ВМЕСТО УТРАТЫ

дители военнослужащих, таких же погибших, или по призыву ро; дители приходили. Ну мало ли какие причины у родителей? А я говорю: «А что же я буду делать, Ольга Петровна?» ...Я работала вообще в детском садике, с людьми работала. Вот, а здесь посто; янно горе, поэтому… Она мне: «Садись за стол. Мама пришла, пла; чет — и ты с ней плачь». Вот. Ну, и таким образом я начала работу1.

На мой взгляд, именно вот эта сознательная «опора на набор широко известных и относительно стабильных публичных жес; тов», именно вот это политическое производство «цепочки ком; муникации чувств»2 во многом и сделало возможным реализацию эмоциональной политики жалости. Различия между теми, кто (по)страдал, и теми, кто оказался более счастливым, столь типич; ные для политики жалости3, присутствуют и здесь. Однако у этих различий — иное авторство и иная цель. Алтайские Матери, фор; мируя в процессе артикуляции травматического опыта свои эмо; циональные сети, оказались не в состоянии использовать риторику в качестве своего «ненасильственного оружия, способного пора; зить сознание общественности»4, как это сделали, например, арген; тинские Матери с Майской площади, публично обличившие поли; тические похищения, практиковавшиеся аргентинской хунтой во время Грязной войны (1977—1983)5. Вместо этого установка на все; общность страданий, на их повсеместный и неотвратимый характер стала основой социальных связей и — одновременно — основным механизмом исключения. Внешнее сообщество превратилось в объект проективной идентификации, в «экстериоризацию внут; реннего» мира6. В основу отношений с другими легло стремление

1 Интервью с Татьяной Муромовой. АКСМ, Барнаул, сентябрь 2001.

2 Appadurai A. Topographies of the Self: Praise and Emotion in Hindu India //

Language and the Politics of Emotion / C. Lutz, L. Abu;Lughod (eds.). P. 91–112.

Cambridge: Cambridge University Press, 1990. Р. 110, 107.

3 Arendt H. On Revolution. P. 88–89.

4 Bouvard M.G. Revolutionizing Motherhood. P. 131.

5 Демонстрации матерей перед президентским дворцом начались 30 апре;

ля 1977 года, во время правления хунты. Каждый четверг матери исчезнувших собирались на Майской площади, совершая в течение часа поминальный круг.

Как знак протеста матери Майской площади носили на шее белый шарф – напоминание о детских пеленках исчезнувших сыновей. См.: Bouvard M.G. Revolutionizing.

6 Boltansky L. Distant Suffering. P. 82.

327

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

обнаружить отражение собственного (травматического) опыта в жизни чужих людей1. Например, Ольга Петровна, чей сын, судя по всему, был убит в армии сослуживцами, описывает раннюю стадию своей деятельности в КСМ так:

…В девяносто первом году мы зарегистрировались, стали обще; ственной организацией. Ну, первым делом я стала знакомиться с администрацией; я работала тогда в институте проектном, как;то в высших кругах таких не общалась, не вращалась, не знала. Я свои проекты знала, а там для меня было новое все. Я тогда приходила и говорила, что мать погибшего в армии в мирное время. Обычно открывали глаза, говорили: «А разве такие есть?» — «Ребята, конеч; но есть. Вы что?» После я организовала альбом, такой альбом, зна; чит, где наши погибшие, где наша боль, в основном альбом боли. Портреты, там, фотографии отобраны, всё. И стала приходить к администраторам, знакомиться: даю портрет, чтобы смотрели, смотрю на реакцию. Если они посмотрели… ну, так, со внимани; ем — я начинаю дальше разговаривать. Если они просто так лис; тали, я забирала альбом и уходила. Меня обычно спрашивали: «Женщина, а вы зачем приходили?» Я говорила: «А вам неинтерес; но». Вот. И, в общем;то, благодаря этому альбому я, в общем, на; шла людей, которые заинтересованы. Не то что заинтересованы, а помогли. Понимают эту боль, помогают2.

Эта история хорошо описывает внутренний механизм полити; ки жалости. Диалогический обмен между Матерью и работником администрации оказывается, так сказать, триангулированным: «спусковым крючком», способным вызвать ожидаемую эмоцио; нальную реакцию, становится «организованное» свидетельство утраты — «альбом боли». Демонстрация страданий и наблюдение за реакцией на эти страдания становятся здесь неразделимыми. Протоколируя следы утраты, альбом одновременно обозначает и опосредует дистанцию между Матерью и работником администра; ции. Альбом резко меняет и модальность диалогического обмена:

1 Подробнее о проективной идентификации см.: Young A. Suffering and the

Origin of Traumatic Memory // Social Suffering. P. 257–258; Oushakine S. The Fatal Splitting: Symbolizing Anxiety in Post/Soviet Russia // Ethnos: Journal of Anthropology. 2001. Vol. 66 (3). P. 291–319.

2 Интервью с Ольгой Петровной С. АКСМ. Барнаул, ноябрь 2001.

328

СЕРГЕЙ УШАКИН. ВМЕСТО УТРАТЫ

артикуляция боли Матери уступает место ее «эмоциональному про; чтению других»1. Достигаемая посредством сплавления аффекта и носителя информации («альбом боли»), эта политика жалости на; целена, прежде всего, на формирование «структуры внимания»2, на инициирование эмоционального ответа определенного рода. Вза; имность травматического опыта, взаимность страданий становится социальной и эмоциональной основой, на которой и возникает сообщество утраты. Скоординированность эмоциональной реак; ции разных людей, иными словами, воспринимается как следствие скоординированности их личного опыта.

Инвестиции Матерей в постоянное производство «ценностно заряженных» субъектных позиций, как и их участие в интенсивной циркуляции эмоций, которую эти субъектные позиции предпола; гают, естественно, имеют свою цену. Вэнди Браун, американская политолог;феминист, например, отмечала в сходной ситуации, что политизация идентичности, превращение идентичности в форму политического участия возможно лишь ценой постоянной драма; тизации своей боли. Присутствие в поле политических отношений становится в данном случае производным от постоянного «вписы; вания своей боли в политику». Как отмечает политолог, такая идентичность не заинтересована в будущем — своем или чужом, — в котором «эта боль успешно преодолена»3.

Проблематичность формирования эмоциональных сетей вок; руг персональных историй о травматическом опыте заключается в том, что оно — формирование — зачастую приводит к тому, что «внешнее окружение» воспринимается лишь постольку, посколь; ку оно способно служить «отражением» утраты, способно вступить

вэмоциональный обмен. «Политика жалости», направленная на сохранение и постоянную поддержку эмоциональной связи с трав; матическим и травмирующим опытом, в итоге стирает грань меж; ду состраданием и собственно страданием. Соответственно и от; сутствие внимания к себе со стороны общества, точнее — участия

всобственной судьбе («не то что заинтересованы, а помогли»), Матери часто склонны воспринимать как неспособность людей «услышать их боль», как их нежелание «отразить» спроецирован; ную на них скорбь, как отказ поставить себя на место Матерей.

1 Ahmed S. Collective Feelings or, the Impression Left by Others // Theory, Culture & Society. 2004. Vol. 21 (2). P. 26.

2 Kleinman A. Writing at the Margin. P. 124. 3 Brown W. States of Injury. P. 74.

329

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

Например, С. Павлюкова жаловалась в интервью со мной на то, что матери потенциальных призывников не выражают никакого желания участвовать во встречах с военными, которые КСМ пери; одически проводит для них:

...Вот Комитет солдатских матерей собирал в Театре оперетты всех матерей, у кого как бы будут будущие солдаты. И почти не пришло народу, очень мало пришло. Хотя приехали с воинских частей, даже, вот, с той же Читы, с Владивостока приехали с частей коман; диры, а оказалось что?… Ну ни к чему все это было. Люди не при; шли. Они думают, что сегодня твоего же сына в Чечню берут, а не моего. А в конце;то концов это — наша единая боль. Сегодня он маленький, а война;то длится, мама родная, долго. И поэтому в результате получается, что даже наши внуки могут пойти. Сегод; ня моему внуку 14 лет, и я, ну, даже, может быть… даже не сомне; ваюсь, что может случиться так, что мой внук пойдет в Афган. Вы понимаете, три года, вот, четыре пройдет, незаметно вот так про; летит. И кто знает, что сегодня с Афганом у нас случится?1 …Се; годня наши идут сыновья, завтра внуки пойдут. Вот, все… вот этот мир у нас… нет мира у нас никак. И вот это страшно…2

Когда я попытался узнать у Павлюковой, зачем нужно «идти» на войну — будь то «Афган» или Чечня — и какие именно ценно; сти мы там отстаиваем, она смутилась. С трудом подбирая слова, она отрывисто произнесла серию коротких фраз: «Да, вот… как бы… сказать это? Как бы выразиться;то? Чего;то у нас нет. Рань; ше мы за что;то были... Да, ну… нет какого;то идеала, ради чего мы живем. Ну я, в общем;то, знаете, я патриот своей Родины. Ну, и для меня Россия все равно остается Родиной». Эта апелляция к патриотизму как последнему и самодостаточному аргументу пока; зательна: отсутствие жизненных идеалов и невозможность оправ; дать смерть сыновей дискурсивно трансформируются в термины национальной принадлежности, точнее — в термины националь; ного пространства, которое «все равно остается Родиной».

Подведу предварительный итог. Сложность герменевтики боли, активно практикуемой Матерями, проблематичность их социальной организации, основанной на «смешении» и «сплавлении» аффекта

1 Интервью проводилось во время американских налетов в Афганистане

осенью 2001 года.

2 Интервью с С. Павлюковой. АКСМ. Барнаул, октябрь 2001.

330

СЕРГЕЙ УШАКИН. ВМЕСТО УТРАТЫ

идоступных средств общения, заключаются, прежде всего, в том, что такая политика жалости делает неприемлемыми публичные по; пытки проанализировать как источник страданий, так и причины, ведущие к постоянному воспроизводству утраты. Вокализация боли

иобмен мнениями о потенциальных источниках этой боли оказы; ваются социально, географически и дискурсивно изолированными. Основной целью диалогической циркуляции эмоций становится не информационный обмен, но стремление сформировать простран; ство для эмоционального соучастия1 в ситуации социальной поля; ризации по поводу причин, вызвавших личные травмы. Став эффек; тивным тактическим средством в условиях отсутствия стратегической политической цели, политика жалости в целом и герменевтика боли в частности выступили мощным механизмом формирования индивидуальной и коллективной идентичности.

Метонимии утраты

Как я уже отмечал, установка Матерей на диалогизм боли и вза; имность репертуара аффективных форм дает им возможность сформировать эффективную сеть социальных и эмоциональных отношений в ситуации, когда другие формы публичной самореп; резентации либо недоступны, либо невозможны. Такой акцент на эмоциональной составляющей политизации индивидуального травматического опыта, однако, требует дополнительной поддер; жки со стороны материальных артефактов, способных зафиксиро; вать, объективировать, подтвердить понесенную утрату и матери; ализовать характер эмоциональных социальных обменов. Активное участие Матерей в создании Мемориала воинам, погиб; шим в «локальных войнах», издание Книг Памяти, открытие па; мятных досок и т.п. — все это может быть интерпретировано как часть общего стремления не столько «возместить» потерю сына, сколько материализовать ее следы.

И хотя многочисленные ритуалы и митинги, организованные Матерями в Барнауле, безусловно, являются важным компонентом их деятельности, мне бы хотелось обратить внимание на иной, гораздо менее публичный опыт материализации потери — на опыт

1 См.: Boltansky L. Distant Suffering. P. 42; Tsintjilonis D. Words of intimacy: Re; membering the dead in Buntao // Journal of Royal Anthropological Institute, 2004.

Vol. 10. P. 376.

331

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

встраивания травмы в стилистику повседневной жизни. Внимание к подобным процессам, на мой взгляд, особенно важно для пони; мания того, как люди, испытавшие травму, находят с ней, так ска; зать, «общий язык» без какой бы то ни было помощи со стороны социальных или психотерапевтических служб. Иными словами, вопрос, который волнует меня в данной ситуации, касается того, как «нормализуется» травма.

Как я попытаюсь показать ниже, недоступность дискурса о гражданских правах или политической ответственности и неспособ; ность / нежелание полагаться на терапевтический дискурс социаль; ной помощи и реабилитации для артикуляции собственного трав; матического опыта нередко приводят Матерей к активизации дискурса о памяти. Утраты Матерей, спровоцированные государ; ством, инкорпорируются в повседневную жизнь посредством ак; тивации «функции объектализации», как ее называет французский психоаналитик Андрэ Грин1. С помощью смысловых нагрузок2 и психических восполнений3 Матери «вписывают» утрату в персо; нализированные материальные объекты, тем самым поддерживая уже сложившийся порядок вещей и — одновременно — формируя «длящуюся связь» с погибшими4.

Память в данном случае действует не столько как «способ пе; реоценки смысла прошедшего»5, сколько как процесс включения прошлых травм в повседневные практики настоящего. В качестве

1 Green A. The Work of the Negative / Trans. by A. Weller. London: Free Association Book, 1999. P. 85.

2 Ж. Лапланш и Ж.;Б. Понталис в своем «Словаре по психоанализу» так

определяют «нагрузку»: нагрузка (нем. Besetzung; франц. investissement; англ. cathexis) – «приложение некоторой психической энергии к представлению

или группе представлений, к части тела, к предмету и т.п.» (Лапланш Ж., Пон# талис Ж.#Б. Словарь по психоанализу / Пер. Н. Автономовой. М.: Высшая

школа, 1996. С. 239).

3 О природе восполнения см. у Ж. Деррида: «Восполнение есть то, что до;

бавляется, это избыток, полнота, которая обогащает другую полноту... Но вос;

полнение восполняет, т.е. добавляется лишь как замена. Оно вторгается, зани;

мая чужое место; если оно и наполняет нечто, то это нечто – пустота. Оно способно представлять или изображать нечто лишь потому, что наличие изна; чально отсутствует» (Деррида Ж. О грамматологии / Пер. Н. Автономовой. М.: Ad Marginem, 2000. С. 295–296).

4 О длящейся связи (continuing bond) в современных исследованиях скор;

би и смерти подробно см. в: Klass D., Silverman P.R., Nickman S.L. Continuing Bonds, New Understanding of Grief. Washington, D.C.: Taylor & Francis, 1996.

5 Kenny M.G. A Place for Memory: The Interface Between Individual and Collective History // Comparative Studies in Society and History. 1999. Vol. 41(3). P. 434.

332

СЕРГЕЙ УШАКИН. ВМЕСТО УТРАТЫ

одного примера процитирую письмо, адресованное С. Павлюко; вой. Автор письма — мать, сын которой, как и сын Павлюковой, погиб в конце 1980;х в Афганистане. Письмо хранится в Алтайс; ком краевом музее локальных войн, не имеет даты, но ориентиро; вочно относится к 1990–1992 годам.

Добрый день моя милая Светлана Григорьевна и Григорий Гераси; мович большой привет сыну с семьей. А так;же примите большой привет от меня и от моей семьи. Владимира Игнатьевича Сережи и Ларисы. И все мы вам желаем только хорошее, плохое пусть уй; дет далеко от вашего дома. Как вы поживаете мои хорошие. Как ваше здоровье. Светлана мы живем помаленьку, поплачу и опять живу. Жить надо ради памяти наших милых сыновей. Светлана милая моя [ваш сын] Костя в нашей семье вечно живой и живет вместе с нашим сыном. Вечером я их укладываю спать всех своих сыночков, а утром поднимаю и целый день живу памятью о их. Их прилетело со всего Союза 20 чел. в мое теплое гнездышко. Их мы должны помнить всех поименно. Это они заслужили. Проявив стойкость и мужество. Я часто задаю себе один вопрос:

Почему все не так? Вроде все, как всегда...

Тоже небо, опять голубое. Тот;же лес, тот;же воздух И та;же вода. Только они

наши милые ребята не вернулись из боя.

Но так устроена жизнь. Светлана получила квартиру от военкома; та 50 %. Въезжать будем к 7 ноября. Милости прошу в гости ко мне. Светлана я очень прошу пришлите мне фото Кости. У меня есть но очень маленькое. Я делаю альбом «Память ребятам отдавшим жизнь за свободу Афганистана». И на тумбочку тоже надо мне Костю. Всех я поставлю на тумбочку в рамочки, а кругом цветы. Кварт. на 9 эт. в 12;и этажном доме в центре Омска. 2х комн. 32 кв.м. Лариса учится на втором курсе в училище. 2 месяца отра; батывала практику в Краснодарском крае убирали овощи и фрук; ты. Приехала 29 августа. Пишите как вы живете. Как ваши внуки. Пишет;нет вам письма Любушка. Будете ей писать письмо, боль; шой материнский привет ей передайте от меня. Напишите, что Костю и ее помнят и знают и ждут в гости в г. Омске на Иртыше.

333

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

Светлана милая моя береги себя. Меньше плачь. Лишний прожи; тый день, это лучшая память для наших ребят. Это мы лишний цветок посадим и унесем на могилку нашим дорогим сыночкам. Очень тяжело, слов нет. Но жить надо. Стиснув зубы от боли жить, жить, жить. Жить памятью наших детей. Досвидания мои милые. Крепко обнимаю и жду ответа.

С уважением Любовь Ивановна. Г. Омск1.

1 Фурцева Любовь Ивановна. Письмо С.Г. Павлюковой. Без даты. Фонд С.Г. Павлюковой (не разобран). АГКМ, Барнаул.

334

СЕРГЕЙ УШАКИН. ВМЕСТО УТРАТЫ

В отличие от многочисленных исследований, указывающих на то, что травматический опыт обычно становится объектом актив; ного психического и дискурсивного цензурирования и вытесне; ния, превращаясь в итоге в «темное пятно», в опыт, который со; противляется символизации1, в данном случае травма действует как основной структурирующий механизм текста, как основной нарративный прием, который, собственно, и сводит воедино ра; зорванную историю. Утрата — не вытесненная, но и не восполнен; ная — перенесена здесь в иную плоскость. Обмены в данном слу; чае не связаны напрямую с компенсацией — т.е. с определением «правильного» материального эквивалента, способного либо «оп; равдать» смерть, либо репрезентировать ее. Скорее, обмены — т.е. постоянная циркуляция эмоций, дискурсов и предметов — выпол; няют тут роль «способа символизации, который одновременно и экономичен, и значим»2, формируя в итоге цепь актов публично; го признания утраты. Приведу еще один пример из той же коллек; ции писем. Письмо написано в апреле 1999 года:

Дорогая Светлана Григорьевна... 15 февраля ездили в [районный центр] Ключи поминать своих детей. Там нам дали деньги. Были в церкви, поставили свечи, ездили на кладбище, ходили к памят; нику и потом поехали в столовую поминать. А у моего сына были 12 февраля. Приехали с поляны, съездили на кладбище, потом поехали на поляну, там был концерт пели песни про Афганистан. От совхоза дали 2 кг пшена, 1 кг гречки, 1 пачку чая. Вдовы поло; жили цветы на кладбище. Я тоже положила цветы к памятнику в Ключах. На щет лечения у меня ничего не получится. Сейчас ого; род сажать в мае будем. Пахать огороды. Мне бы так поехать в Ключи, там бы купить лекарство. Я бы дома пила. Когда с Ключей приезжали в поляну, привозили мне льготные удостоверения, я у них спросила, можно у них в Ключах взять ликарство, они мне сказали один раз в год, и то ево там нет. Вот и все лекарство. Пока ходим, будем ходить, когда не сможем ходить, тогда будим лечица. Я живу с сыном, сын один без жены. А сейчас начнеца пахота, он тракто; рист. Надо сумки готовить в степ. У меня все. Досвидание.

Жабина 1999, 24.04. Ключи.

1 См., например: Trauma: Explorations in Memory.

2 Goux J.#J. Symbolic Economies After Marx and Freud / Trans. J.C. Cage. Ithaca: Cornell UP, 1990. P. 4.

335

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

Слияние символического и материального/экономического в этих обменах (деньги—свечи—столовая—песни—гречка—цветы— лекарства) может быть объяснено и еще одним фактором. Стремле; ние Матерей к общественному признанию их травм и страданий не; редко реализуется в ситуации, когда собственно достоверное знание того, что произошло, невозможно. Во многих случаях Матери не знают обстоятельств гибели своих сыновей. В ряде случаев — они никогда не видели их тел. Как писала в одном из писем мать погиб; шего: «Нам осталось от сыновей боль, гордость и орден»1. В этой ситуации доместикация травмы, ее деполитизация и реконтекстуа; лизация в знакомых рамках повседневной жизни становятся един; ственной стратегией символизации, которая имеет смысл.

Сходная стратегия воспроизводства значимых объектов была использована Матерями и еще в одном типе текстов — в сборни; ках некрологов солдат с Алтая, погибших в Афганистане и Чечне. Сборник «Сыны Алтая», первая Книга Памяти, опубликованная КСМ в 1992 году, содержит 144 биографии и фотографии солдат с Алтая, которые погибли во время войны в Афганистане. В опре; деленной степени Книга стала текстуальным эквивалентом кол; лективного захоронения, своеобразной модификацией «брат; ской могилы», избежавшей традиционной участи групповой анонимности. По словам Павлюковой, публикация Книги стиму; лировала физическую консолидацию останков солдат. Книга не; редко используется Матерями в качестве сильного визуального довода в дискуссии с властями; она часто упоминается в письмах. Матери и ветераны приносят Книгу на митинги памяти.

Стилистически Книга Памяти представляет собой соединение двух основных традиций. Форма книги во многом повторяет эсте; тические каноны официальной мемориализации погибших в годы Великой Отечественной. Как и в многочисленных буклетах, пла; катах и наборах открыток советских времен, небольшие стандар; тные фотографии погибших в Книге Памяти сопровождаются их краткими биографиями. Содержание описания, однако, следует иной, менее формальной традиции Солдатского («дембельского») альбома, с его вниманием к неофициальной составляющей в ар; мейской жизни солдата2. Биографии;некрологи не отличаются разнообразием, их большая часть строится по следующей модели:

1 Фурцева Любовь Ивановна. Письмо С.Г. Павлюковой. Без даты. Фонд С.Г. Павлюковой (не разобран). АГКМ, Барнаул.

2 О солдатских альбомах см.: Банников К. Антропология экстремальных

групп: Доминантные отношения среди военнослужащих срочной службы Рос;

336