ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

Эрик Сантнер

История по ту сторону принципа наслаждения:

Размышления о репрезентации травмы*

Становится все сложнее осознавать теоретические и этические пределы исторических и художественных репрезентаций нацизма

и«Окончательного решения», не затрагивая при этом недавние события в Центральной Европе, и прежде всего объединение Гер; мании. Если истории, рассказанные о прошлом (и, в частности, о том, как человек стал тем, кем он стал, или полагает, что стал), до некоторой степени определяются сегодняшними социальными, психологическими и политическими потребностями рассказчика

иего/ее аудитории, то очевидно, что радикальные изменения в Европе последних лет не могли не повлиять на имеющийся репер; туар репрезентаций тех событий и явлений, о которых пойдет речь в данной работе. Читатель, вероятно, помнит озабоченность Эли Визеля по поводу значения определенной даты — 9 ноября — в историческом воображении современного немецкого общества1. Дата Хрустальной ночи (Kristallnacht) и первые проломы, появив; шиеся в Берлинской стене ровно пятьдесят один год спустя (1989), превратили 9 ноября в объект борьбы между конкурирующими историческими повествованиями2. История уничтожения евро; пейских евреев, вступившая в новую фазу после погромов Хрус;

* Перевод с английского Сергея Ушакина и Елены Барабан. Первая публи;

кация текста: Eric Santner. History Beyond the Pleasure Principle: Thoughts on the

Representation of Trauma // Probing the Limits of Representation: Nazism and the Final Solution (ed.). Saul Friedla#nder. Cambridge: Harvard University Press, 1992. P. 143–154.

1 Wiesel E. I Fear What Lies beyond the Wall // NY Times. November 17, 1989.

Реакцию в Германии на письмо Э. Визеля см. в: Die Zeit. December 22, 1989. P. 12.

2 Разумеется, 9 ноября было предопределено историческими событиями в

Германии задолго до 1938 года: 9 ноября 1918;го считалось официальной датой начала Веймарской республики; 9 ноября 1923;го — днем провалившегося Путча Гитлера (в нацистских празднованиях с этим событием позже были увя; заны и погромы Хрустальной ночи 9 ноября 1938 года).

389

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

тальной ночи, оказалась — по крайней мере по мнению Визеля — в тени повествования о борьбе и окончательной победе Германии над марксизмом;ленинизмом. Вопрос, волновавший Визеля, в определенной степени заключается в следующем: Не окажутся ли осколки стекла 1938 года погребенными, так сказать, под тяжестью бетона, начавшего свой распад в ноябре 1989;го?

В этой борьбе за повествовательную определенность конкрет; ной даты те, кто знакомы с политической и культурной жизнью Западной Германии 1970–1980;х годов, без труда разглядят конту; ры процесса, который в течение последней декады все сильнее оп; ределяет немецкое историческое воображение и политическое бес; сознательное1. Этот процесс можно охарактеризовать как серию мнемонических настроек и перестановок, разыгранных с помощью общественных ритуалов, нарративов, а также других способов куль; турного производства, которые вновь сделали определенные даты, события, имена, концепции, места, институты и исторические лич; ности доступными для либидинальных нагрузок2*.

1 Место травматических дат в историческом воображении, а также тексту;

альные и поэтические операции, с помощью которых эти даты прописывают;

ся или блокируются, стали центральной темой в обращении «Der Meridian» Пауля Целана при вручении ему Buchner Prize. В своем тексте Целан задавал; ся таким вопросом — думая, несомненно, о дате Ванзейской конференции (на

которой 20 января 1942 года 15 человек из высшего эшелона SS, нацистской

партии и министерств Германии приговорили евреев к полному истреблению. —

Прим. пер.): «Возможно, теперь кто;то скажет, что в каждую поэму вписано свое

“20 января”? Возможно, поэмы, написанные сегодня, отличаются следующим: в них больше стремления хранить память о датах, подобных этой?» (Celan P. Ausgewahlte Gedichte: Zwei Reden. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1968. P. 142).

2 В этом контексте мне вспоминается финальный монолог Андре Неллера

из книги «Наш Гитлер» Юргена Сиберберга. Обращаясь к кукле Гитлера, Хел;

лер перечисляет предметы, ставшие недоступными для либидинальных нагру;

зок в Германии: «Ты забрал наши закаты, закаты Каспара Давида Фридриха (немецкий романтический художник, 1774–1840. — Прим. пер.). Только тебя можно винить за то, что, глядя на поле ржи, мы думаем лишь о тебе. Своими примитивными работами и крестьянскими картинками ты превратил старую Германию в китч. И только ты в ответе за то, что наши рестораны перестали быть предметом нашей гордости, за то, что люди теперь толпами устремляются в за; бегаловки, опасаясь, что они могут любить свою работу не только из;за денег, того безвредно вредного, того единственного, что ты им оставил, поскольку все

остальное окончательно испорчено твоими поступками. Все: честь, верность,

жизнь в деревне, тяготы труда, фильмы, достоинство, Отечество, гордость,

вера… Слова “магия” и “миф”, “служба” и “правление”, “Фюрер” и “власти” разрушены, уничтожены, сосланы в вечность» (Syberberg H.#J. Hitler: A Film from Germany / Trans. J. Neugroschel. NY: Farrar, Straus and Giroux, 1982. P. 242).

390

ЭРИК САНТНЕР. ПО ТУ СТОРОНУ ПРИНЦИПА НАСЛАЖДЕНИЯ

Вэтом отношении наиболее известным общественным ритуа; лом, по всей видимости, стала церемония примирения, состояв; шаяся в Битбурге в мае 1985 года, в подтексте которой содержалось не только сентиментальное уравнивание всех жертв войны, но так; же (в более завуалированной форме) и попытка реконтекстуали; зировать SS в рамках повествований о долгой борьбе «Запада» про; тив большевизма.

Впоследующие два года эта общая тенденция и направление мнемонической настройки стали центральным вопросом Historikerstreit, дискурсивного события, которое все еще не утрати; ло своего влияния на восприятие недавней истории Германии и — что, пожалуй, даже более важно — на восприятие неоднозначной

изачастую сомнительной роли историка в процессе формирова; ния национальной идентичности1. Детали этой дискуссии хорошо известны, и я не буду их здесь воспроизводить. Я бы просто хотел отметить, какую роль в этой дискуссии сыграл определенный «нар; ративный фетишизм».

* Нагрузка — это распределение энергии субъекта по отношению к себе и ре; альным или воображаемым объектам. В результате такого распределения, напри; мер, «состояние скорби приводит к явному оскудению отношений субъекта с внешним миром, что, в свою очередь, объясняется сверхнагрузкой утраченного объекта, как если бы между различными нагрузками внешних или воображаемых объектов, собственного тела, Я и т.д. существовало подлинное энергетическое рав; новесие» (Лапланш Ж., Понталис Ж.#Б. Словарь по психоанализу / Пер. Н. Авто; номовой. М.: Высшая школа, 1996. С. 243). — Прим. пер.

1 Historikerstreit («битва за историю») — публичные дебаты немецких обще;

ствоведов по поводу интерпретации Холокоста. Дебаты начались с письма

Эрнста Нолте (Ernst Nolte), берлинского историка и бывшего студента М. Хай;

деггера, напечатанного 6 июня 1986 года в газете «Frankfurter Allgemeine

Zeitung». Под заголовком «Прошлое, которое не отступит» письмо отстаивало

точку зрения, согласно которой нацистские лагеря смерти и уничтожение ев; реев были защитной реакцией на «классовое истребление», осуществляемое

режимом сталинского ГУЛАГа. В своем ответном письме, напечатанном

11 июля 1986 года в газете «Die Zeit», Юрген Хабермас заметил, что подобный

подход низводит трагедию Освенцима до уровня «технологической иннова; ции», которая, в свою очередь, оказывается оправданной путем ссылок на «“азиатскую” угрозу со стороны врага, который все еще стоит у наших ворот» (см.: Habermas J. A Kind of Settlement of Damages: Apologetic Tendencies // New

German Critique. Special Issue on the Historikerstreit. № 44. Spring;Summer 1988;

см. также сборник документов по дискуссии: Forever in the Shadow of Hitler?

Original Documents of the Historikerstreit. The Controversy Concerning The

Singularity of the Holocaust / Trans. J. Knowlton, T. Cates. Atlantic Highlands, New

Jersey: Humanities Press, 1993). — Прим. пер.

391

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

Под «нарративным фетишизмом» я понимаю конструирование и использование нарратива, сознательная или бессознательная цель которого состоит в том, чтобы стереть следы той травмы или утраты, которая, собственно, и дала жизнь этому нарративу. Ис; пользование нарратива в качестве фетиша можно противопоста; вить иному способу символического поведения, которое Фрейд назвал «работой скорби» (Trauerarbeit)1. И нарративный фети; шизм, и скорбь являются ответом на утрату, ответом на прошлое, которое отказывается уходить в силу своего травмирующего воз; действия. Работа скорби — это процесс переработки и привыкания к реальности утраты или травматического шока путем их воспоми; наний и повторов в символически и диалогически опосредованных дозах; это процесс перевода, метафоризации и олицетворения ут; раты; процесс, включающий в себя «определенным образом риту; ализированную связь между языком и молчанием», как отметил в своей главе Доминик ЛаКапра2. В отличие от работы скорби нар; ративный фетишизм — это способ, с помощью которого неспособ; ность скорбеть или отказ от скорби сюжетно оформляют травма; тические события; это способ фантазматического развенчания потребности в скорби путем симуляции состояния целостности, которое обычно достигается посредством подмены места и причи; ны утраты. Нарративный фетишизм освобождает человека от не; обходимости переосмыслить свою идентичность в «посттравмати; ческих» условиях; в нарративном фетишизме «пост» отложен на неопределенный срок.

Разумеется, здесь могло бы последовать такое возражение: на; делять историографию способностью и возможностью осуще; ствить работу скорби нереалистично, если не ошибочно. Целью историков, в конце концов, является интеллектуальная, а не пси; хическая власть над событиями. В этой связи я бы хотел вспом; нить, как ЛаКапра деконструирует в своей работе традиционное противопоставление интеллектуальной и психической власти, ког; нитивного и аффективного аспектов репрезентации, «научного» и

1 Работа скорби — «внутрипсихический процесс, наступающий вслед за

утратой объекта привязанности; в ходе этого процесса субъекту удается посте; пенно отстраниться от своего объекта». Подробнее см. в: Лапланш Ж., Понта# лис Ж.#Б. Словарь по психоанализу. С. 405. — Прим. пер.

2 См.: LaCapra D. Representing the Holocaust: Reflections on the Historians’

Debate // Probing the Limits of Representation: Nazism and the «Final Solution» /

S. Friedlander (ed.). Cambridge: Harvard University Press, 1992. P. 108–127.

392

ЭРИК САНТНЕР. ПО ТУ СТОРОНУ ПРИНЦИПА НАСЛАЖДЕНИЯ

«мифического», или «ритуализированного», подходов к прошло; му1. Как показывает ЛаКапра в своей интерпретации дискуссии немецких историков, типы и интенсивность динамики переноса2, вызываемого травматическим событием, по определению втягива; ют историка в процесс психической проработки. Любая истори; ческая трактовка такого события, иначе говоря, требует от истори; ка (эксплицитно или имплицитно) определиться с тем, что можно было бы обозначить как контекст его индивидуальной выживае; мости. Такая выработка с необходимостью включает в себя попыт; ки дифференцировать и дистанцировать собственные моральные, политические и психологические установки от тех, которые свя; заны с травматическим событием. Аффект, стиль и скорость, ко; торые характеризуют эту работу по дифференциации, зачастую служат показателями интенсивности отношений переноса, связы; вающих человека с травмой. Более того, динамика переноса суще; ственно варьируется в зависимости от особенностей конкретного контекста выживаемости или — обратимся еще раз к ЛаКапра — от особенностей конкретной субъектной позиции, занятой исто; риком. Отношения переноса немецкого историка;не;еврея к на; цизму и к «Окончательному решению» будут разительно отличать; ся от отношений переноса израильского историка, занимающегося исследованием тех же событий. И, конечно, не только националь; но;культурные характеристики, но также и возраст историка и его или ее временна´я дистанция от рассматриваемых событий будут играть важную роль в определении субъектной позиции3. Однако

1 LaCapra D. Representing the Holocaust.

2 Согласно «Словарю психоанализа», «перенос» (трансфер) «в психоанализе означает процесс, посредством которого бессознательные желания переходят

на те или иные объекты в рамках определенного типа отношений, установив;

шихся с этими объектами (прежде всего в рамках аналитического отношения)»

(Лапланш Ж., Понталис Ж.#Б. Словарь по психоанализу. С. 531). — Прим. пер.

3 Например, Сол Фридландер подчеркивал тот факт, что большинство уча;

стников Historikerstreit принадлежит поколению HJ, т.е. поколению, испытав; шему на себе формирующее воздействие участия в движении Гитлерюгенда.

См. опубликованную переписку между Солом Фридландером и Мартином Брозатом: Broszat M., Friedlander S. Um die «Historisierung des Nationalsozialismus» //

Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte. April 1988. P. 339–372. Англоязычную версию переписки см. в: New German Critique. Special Issue on the Historikerstreit.

Spring;Summer 1988. № 44. P. 85–126 и особенно p. 339–367. В этом контексте

ставшая печально известной фраза Гельмута Коля о «благе позднего рождения»

(«grace of the late birth») в определенном смысле может рассматриваться не про;

393

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

центральным фактором для определения контекста выживаемос; ти является, по моему мнению, работа скорби. Как следует из вы; шесказанного, в данном случае меня волнует, прежде всего, изу; чение того бремени и того груза скорби, которые продолжают сопровождать или даже прерывать процесс формирования иден; тичности в послевоенной Германии. Другими словами, меня зани; мают проект и дилемма выработки национальной и культурной идентичности в Германии после Холокоста. Перед немцами стоит парадоксальная задача взрастить свою «немецкость» в среде осоз; нания тех ужасов, к которым привела предыдущая попытка созда; ния национальной и культурной идентичности1.

Вероятно, наиболее убедительной трактовкой работы скорби у Фрейда является часть книги «По ту сторону принципа наслажде; ния», посвященная рассмотрению игры fort / da («там / тут»), ко; торую Фрейд наблюдал в поведении своего полуторагодовалого внука2. В этой игре ребенок справляется с горем разлуки с мате; рью при помощи разыгрывания своего собственного исчезновения и возвращения. При этом используются вспомогательные сред; ства, которые Д.В. Винникотт позже назовет переходными объек; тами. Чувство потери, вызванное отсутствием матери и дополнен; ное растущим осознанием того, что разрыв, обозначившийся между ним самим и матерью, открывает целый ряд непредсказуе; мых и потенциально опасных возможностей, приводит ребенка к попытке воспроизвести возникновение этого бездонного проме; жутка в контролируемом пространстве примитивного ритуала. Ребенок переводит, так сказать, свой фрагментированный нарцис; сизм (который в противном случае мог бы привести к психоти; ческому срыву, к психологической дезинтеграции) в формализо; ванные ритмы символического поведения. Благодаря этой процедуре он оказался в состоянии контролировать дозы отсут;

сто как попытка отречься от вины в связи с преступлениями нацизма, что было

бы понятно, но и как отказ от любых отношений переноса, связанных с эти; ми событиями и той ответственностью, которые эти отношения могут поро;

дить.

1 Более подробную дискуссию на тему скорби в послевоенной Германии см.

в: Mitscherlich A. and M. The Inability to Mourn: Principles of Collective Behavior /

Trans. B.R. Placzek. NY: Grove Press, 1975; Santner E.L. Stranded Objects: Mourning,

Memory, and Film in Postwar Germany. Ithaca: Cornell University Press, 1990.

2 См.: Фрейд З. По ту сторону принципа наслаждения // Фрейд З. Основной инстинкт / Сост. П.С. Гуревич. М.: Олимп, 1997. С. 200–204. — Прим. пер.

394

ЭРИК САНТНЕР. ПО ТУ СТОРОНУ ПРИНЦИПА НАСЛАЖДЕНИЯ

ствия, ставшего причиной его горя. Способность дозировать и представлять отсутствие с помощью замещающих фигур, находя; щихся лишь в шаге от того, что можно было бы назвать их «транс; цендентным означающим», позволяет ребенку избежать психичес; кого срыва и превратить чувство утраченного всемогущества в сдерживающую форму контроля. Работа скорби, совершаемая в игре fort/da, стала объектом пристального внимания в недавних работах исследователей теории литературы и критики именно по; тому, что она с особой четкостью демонстрирует тот путь, с помо; щью которого человеческая личность создает себя из обломков собственного нарциссизма1.

Дозирование определенного негативного — танатотического — элемента в попытке справиться с реальной и травмирующей утра; той представляет собой базовое гомеопатическое действие. В гоме; опатической процедуре контролируемое введение негативного эле; мента — символического или, в медицинском контексте, настоящего яда — способствует оздоровлению системы, поражен; ной схожим ядом. Яд становится лекарством, придающим челове; ку силы для того, чтобы справиться с потенциально травмирующи; ми воздействиями больших доз морфологически родственного яда2. В игре fort/da лекарственным ядом стала ритмичная манипу; ляция означающих и фигур, объектов и слогов, обозначивших от;

1 Понятно, что такая трактовка игры fort/da есть своего рода негативная карикатура первосцены, закладывающей основы процесса осознания различия. Разъединение и приобщение к порядку языка и культуры может быть — и за; частую является — процессом, сопровождающимся выражениями радости и восторга; в «достаточно хорошей» сдерживающей среде, как отмечал Винни; котт, психические срывы и конфликты, вызванные ранними столкновениями с различием и разладом, могут быть ограничены и трансформированы в пози; тивные достижения.

2 Работа Самуэля Ханеманна, опубликованная в 1810 году, до сих пор яв;

ляется основой гомеопатической медицинской практики. Приведу пример из

этого текста: «...Вещества становятся лекарством, способным поразить то или

иное заболевание, только вызывая определенные проявления и симптомы, т.е. такие искусственные условия болезни, которые в состоянии избавить от сим; птомов, уже имеющих место, и тем самым излечить от естественного заболе; вания» (Hahnemann S. Organon of Medicine / Trans. J. Kunzli, A. Naude,

P. Pendleton. Los Angeles: J.P. Tarcher, 1982. P. 24). И чуть дальше: гомеопатичес;

кая терапия «используется для борьбы против симптомов в целом, вызванных

естественным заболеванием, при помощи определенно дозированных лекарств,

способных вызвать в здоровом состоянии симптомы, предельно схожие с сим;

птомами заболевания» (Ibid. Р. 70).

395

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

сутствие. Эти означающие — контролируемые символические дозы отсутствия и отречения, которые помогают ребенку пережить не; гативный момент отсутствия матери и (в идеале) стать сильнее.

Рассматривая эти вопросы в несколько другом ракурсе, мож; но сказать, что работа скорби — это путь, с помощью которого человеческие существа восстанавливают режим действия принци; па удовольствия в ходе травмы или утраты1. Я хочу обратить вни; мание на замечания Фрейда, которые следуют в работе «По ту сто; рону принципа наслаждения» за обсуждением игры fort/da и касаются поведения травматических невротиков (Unfallsneurotiker), которые, перенеся и затем подавив в себе некую травму, снова и снова возвращаются к ней во сне. Фрейд так пишет по поводу по; добного повторения в сновидениях:

…Сновидения травматических невротиков, так регулярно перено; сящие их в ситуацию несчастного случая... служат другой задаче, решение которой должно предшествовать моменту, когда войдет в действие господство принципа наслаждения. Эти сновидения стре; мятся наверстать преодоление раздражения, развивая для этого чувство боязни, отсутствие которого и было причиной травмати; ческого невроза. Они, таким образом, дают нам возможность по; нять функцию психического аппарата, которая, не противореча принципу наслаждения, все же является от него независимой и кажется более первоначальной, чем намерение получить удоволь; ствие или избежать неудовольствия2.

Принимая во внимание гомологии, которые прослеживает Фрейд между симптомами пострадавшего от травмы и символичес; ким поведением играющего ребенка, можно сделать вывод, что эти другие, более примитивные психические задачи являются задача; ми скорби, которые служат делу создания личности и которые должны — на определенном уровне — воспроизвестись в более

1 Принцип наслаждения / удовольствия — «один из двух принципов, управ; ляющих, по Фрейду, функционированием психики. Цель психической деятель; ности в целом — избежать неудовольствия и достигнуть удовольствия. По;

скольку неудовольствие связано с возрастанием количества возбуждения, а

удовольствие — с его ослаблением, постольку принцип удовольствия — это экономический принцип» (Лапланш Ж., Понталис Ж.#Б. Словарь по психоана; лизу. С. 375). — Прим. пер.

2 Фрейд З. По ту сторону принципа наслаждения. С. 218.

396

ЭРИК САНТНЕР. ПО ТУ СТОРОНУ ПРИНЦИПА НАСЛАЖДЕНИЯ

поздних переживаниях утраты или травматического шока (у Фрей; да речь шла о громадном числе травмированных солдат, возвра; щавшихся с Первой мировой войны)1. И ребенок, который пыта; ется справиться с разлукой с матерью, и пострадавший от травмы, который вновь возвращается во сне к пережитому шоку, оказыва; ются в замкнутом кругу навязчивого повторения: будь то попытка вернуть утраченное в контролируемом контексте символического поведения или готовность испытать тревогу (Angstbereitschaft), от; сутствовавшую во время изначального шока или утраты. Соглас; но Фрейду, травматизация становится не столько итогом самой утраты, сколько результатом отсутствия соответствующего аффек; та — тревоги. И пока такая тревога не будет излечена и прорабо; тана, утрата будет по;прежнему репрезентировать отказывающее; ся уходить прошлое. В конце этого процесса психического управления эго, как Фрейд утверждает в другой работе, становит; ся «свободным и несдерживаемым», открытым для новых либиди; нальных нагрузок, т.е. готовым к новым объектным отношениям в условиях действия принципа удовольствия. Фетишизм — в том смысле, в котором я здесь использую этот термин, — напротив, является стратегией, с помощью которой индивид старается по собственной воле восстановить принцип удовольствия, при этом игнорируя те другие задачи, решение которых, как настаивает Фрейд, «должно предшествовать моменту вступления принципа наслаждения в фазу своего господства». Вместо того чтобы сфор;

1 См.: Фрейд З. Скорбь и меланхолия // Фрейд З. Художник и фантазиро; вание. М., 1995. Одним из наиболее полных исследований влияния тяжелой травмы на индивида и группы является работа Роберта Джея Лифтона «Пре; рванная связь: О смерти и продолжении жизни». Увязывая детские пережива; ния потери с более поздними случаями утраты или травмы, Лифтон замечает: «Выживший — это тот, кто остался жив после телесного или психического кон;

такта со смертью... Отпечатки смерти проявляют себя в виде радикальных втор;

жений в процесс восприятия чувство;образов, связанных с опасностями или

концом жизни. Эти вторжения могут быть внезапными, как на войне или во время происшествий и несчастных случаев, но они также могут растягиваться во времени. Важнейшим в данном случае является ступень неприятия смерти, заключенной в образах — преждевременности, нелепости, абсурда. Пережива# ние отпечатка смерти с неизбежностью возрождает из прошлого образы либо действительной смерти, либо ее эквивалентов. В этом отношении любое столк# новение со смертью есть не что иное, как возобновление опыта предыдущих “вы# живаний”» (Lifton R.J. The Broken Connection: On Death and the Continuity of Life. NY: Simon and Shuster, 1979. P. 169. Курсив автора).

397