ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

просторы. Нам помогла вера в Бога и справедливость (Данзан Эрен# дженов, 2001).

внутри вагонов люди, но они не изображены, они уже лишены че; ловеческого статуса.

Почему именно депортация калмыков стала одним из опреде; ляющих факторов самоидентификации молодежи? В республике еще не сложились позитивные факторы, влияющие на гражданс; кую и этническую идентичность, кроме факта существования РК и атрибутов государственности. Спортивный проект «Уралан» или религиозный «Буддизм в Калмыкии» не могли увлечь молодежь из;за своей ограниченности. На этом фоне в 1990;х годах самым ярким событием в истории народа стала история депортации. Это; му способствовали Поезда Памяти, не раз совершившие свои марш; руты в «Сибирь»1 и ставшие национальным проектом примирения с прошлым, «ритуально очистив массовое сознание от преследую;

1 См.: Гучинова Э.#Б.М. Помнить нельзя забыть. С. 252–258.

418

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

Софья Коваль. Везут калмыков

2005

щих его кошмаров»1. Этому способствовала мощная поддержка СМИ и местной власти, для которой факт депортации стал аргу; ментом для оправдания экономической депрессивности региона и основанием для ожидаемой финансовой поддержки, не говоря о политических дивидендах, на которые могут претендовать лидеры республики, подавая пример «благодарной памяти о депортации».

В начале 1990;х ставились вопросы об ответственности государ; ства и правящей партии за политику геноцида и о мерах по ком; пенсации ущерба, в том числе территориальной реабилитации. Но чеченские события показали, что драматизировать травму опасно и деструктивно. Прагматика коллективной памяти, направленная на решение настоящих и будущих проблем, привела к тому, что тональность реконструкции травмы и язык ее описания за после; днее десятилетие были смягчены. Изменился и общий политичес; кий контекст в стране: разоблачение преступлений Советского го; сударства многими воспринимается как набившее оскомину

1 Дерлугян Г. Чеченская революция и чеченская история // Чечня и Россия: общества и государства / Ред.;сост. Д. Фурман. М., 1999. С. 210.

419

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

занятие, как «поздний реабилитанс», и налицо тенденция смягчать жестокости советской эпохи. Ситуация эта вряд ли сколько;нибудь специфична. Именно так и преодолевается травма — посредством конструирования ее более выносимого образа1.

Процесс этнической и гражданской идентификации молодежи Калмыкии протекал наряду с осознанием и конфессиональной принадлежности. Действительно, религиозный фактор является одним из важнейших в переживании травмы. Хотя уже к началу 1941 года все храмы в Калмыкии были разрушены, этика буддиз; ма в народе была жива. Его нравственные основы помогали менее болезненно воспринимать испытания судьбы, и школьники начи; нают «думать о том, что жизнь — это действительно страдания, как говорится в буддийском писании» (Айс Шараев, 1997). Они уло; вили влияние мировоззрения на интерпретацию исторических событий: люди «безропотно повиновались судьбе. Так надо — уте; шали они себя» (Булгун Шевелева, 1994). Но в результате своих бесед со стариками они также осознали: «В сердце этого доброго человека не осталось места для злобы, ненависти и обиды!» (Баатр Церенов, 1997); «Главное, не озлобляться, не делать зла, ведь не для этого живет на земле человек» (Артем Демиденко, 1997).

Депортационный опыт выживания стал главной этической ценностью, разделяемой всем народом. Неслучайно дети именно

вэтих сочинениях говорят о том, как они любят свой народ, как гордятся им — в том числе тем, что калмыки смогли достойно пе; режить депортацию и не держать камня за пазухой: «Знаете, я долго думала, как бы вам объяснить, доказать, насколько я люблю свою Родину, свой калмыцкий народ, но все же не смогла выразить сло;

1 Подробнее об этом см. статью О. Бартова в настоящем сборнике. У этой

тенденции есть и иной аспект: известно, что материалы, в которых в большом

количестве присутствуют экзистенциально дискомфортные сюжеты (голод,

смерть, трупы), обычно стихийно отторгаются любой читательской аудитори;

ей (подробнее см. в: Кукулин И. Регулирование боли (Предварительные замет; ки о трансформации травматического опыта Великой Отечественной / Второй

мировой войны в русской литературе 1940–1970;х годов) // Неприкосновенный

запас. 2005. № 2–3.) В том числе — и аудиторией профессиональной; так, даже

вдоброжелательной рецензии на книгу «Память в наследство…» наиболее ча;

сто встречается слово неприятно: «какой бы стиль ни избрали дети, читать все это одинаково неприятно», «живые свидетели всегда очень неприятны» (Мура# вьева Н. Только бы не Сибирь, или Как при царе Горохе народы распыляли // НГ. Exlibris. № 34 (336). 15 сентября 2005).

420

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

вами» (Баира Наранкаева, 1993); «Калмыки. Я горжусь тем, что ношу это громкое имя» (Айс Шараев, 1997). Важно также, что школьники не абсолютизируют страданий своих родственников, подчеркивая, например: «Моя бабушка далеко не единственная, судьба которой так трагична» (Баира Дорджиева, 1998); «Мало кто может позавидовать такой судьбе. Судьбе, похожей на судьбы ты; сяч других калмыков» (Саглара Бадакова, 1997).

Если рассуждать о прагматике депортационных нарративов, то, кроме передачи семейной истории и укрепления рассказчиком своего положительного образа, в них присутствует тема педагоги; ки труда и терпения. Возможно, появление этой темы связано с опасениями услышать хоть и не вербализованный, но тем не ме; нее уже готовый для формулировки вопрос: «Когда же вы, стар; шие, сделали ошибку, если не смогли передать нам живую родную речь?» Опасаясь вопроса или уходя от ответа, старики вспомина; ют тяжелые подробности выживания, доказывая, что главным было выжить, дать жизнь новому поколению, а все остальное — не так уж важно. В рассказах о годах, проведенных в депортации, по; жилые люди — независимо от возраста и образования — легко вспо; минают названия совхозов и колхозов, районов и областей, имена друзей и соседей, учителей, врачей, директоров совхозов, школ, председателей колхозов, учетчиков. Эти имена запомнились, пото; му что были значимы для выживания в трудной ситуации:

Когда разговаривала с дедом, я очень удивлялась, как это он, та; кой старый, а без всякой запинки помнит все даты, все мелочи? Да, наш народ выселили, морили голодом и холодом, держали в тюрь; мах и лагерях, многих расстреляли, но они не смогли уничтожить память людей и их веру, которая будет жить вечно (Соня Манджи# ева, 1993).

Эти тексты депортации интересны своей дискурсивностью: и как исторический источник процесса формирования памяти, где важны собственно факты и оценки, и как риторически организо; ванное пространство, в котором принципиальна прагматика фор; мы, лексические и грамматические ресурсы, отражающие и созда; ющие язык травмы и памяти.

421

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

Языки безысходности: Враги народа и жертвы геноцида

Практически все сочинения обычно начинались с характеристи; ки роли депортации в судьбе народа, при этом дети широко ис; пользовали символику боли, страха, скорби и памяти. Депортация народа — не просто «наболевшая тема» (Андрей Бочаев, 1997). Она

исегодня была оценена школьниками как «страшное время» (Мингиян Батнасунов, 1993), «черные дни» (Алля Бадмаева, 1997), «кровавая страница истории» (Эльвира Леонова, 1997), которая, «как гноящаяся рана, будет напоминать о себе, отдавая болью во всем теле» (Намру Бакаев, 1998). «Беда пришла к каждому во двор

ипостучалась в окно» (Гиляна Хулаева, 1997). При этом день вы; селения — «памятный день» (Кема Батырева, 1994), «черная дата» (Инна Авадаева, 1994); он «холодный, суровый» (Жанна Иванова, 1994), «морозный» (Кермен Каляева, 1994); он «врезался в народ; ную память осколком» (Дима Карпенко, 1997). С этого дня нача; лась «другая жизнь» (Наташа Зунгруева, 1994), «страшный сон» (Алля Бадмаева, 1994); «холод, которым повеяло с улицы, сильно

инадолго изменил судьбы многих людей» (Юлия Ольховская, 1997). Некоторые описывают день 28 декабря как ночь, потому что во многие дома пришли затемно: «морозная, ветреная ночь 28 де; кабря» (Булгун Шевелева, 1994). Трагедию народа усиливает не; гативная числовая символика: как написал Нимгир Бочкаев, «зло; счастные тринадцать лет» длилась депортация, тринадцать дней тянулась дорога в Сибирь (1997).

Изредка школьники прямо используют лексику травмы. «Она была еще маленькой девочкой, когда приказ Берия “сломал” ее беззаботную, детскую жизнь» (Амуланга Сагаева, 1997). «В считан; ные дни все: мечты, надежды — все рухнуло и исчезло на долгие, долгие годы» (Вика Гаврилова, 1998).

Прагматика высказываний школьников мобилизовала различ; ные грамматические и лексические ресурсы, лучше передающие объектность народа. Например, в текстах сочинений часто исполь; зуются глаголы в форме, которую я бы назвала «неизбежное буду; щее время»:

422

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

Предчувствие чего;то страшного, нереального не обманет мать моей бабушки, когда умрет от голода и холода Аркашка, когда бу; дут отдирать от холодного пола вагона труп ее брата, когда люди, точно мухи, будут падать со вторых полок замертво, на головы си; дящих внизу и когда она с ужасом увидит, что половина людей в вагоне уже не спит и не шевелится… Затем их погонят, точно скот, в спецпомещение, которое с трудом можно так назвать. Ветхий, насквозь промокаемый барак до отказа набьют людьми, которые уже были мало похожи на людей… На следующий день к ним при; дут несколько человек в военной форме и заберут работать на руд; ник еще стоявших на ногах мужчин. И так изо дня в день (Эдуард Санджиев, 1993).

Другое характерное качество текстов — преобладающее исполь; зование «пассивных» страдательных грамматических конструкций с неопределенным субъектом в сочетании с безличной глагольной формой: погнали, погрузили, сказали. «Военные погнали их, как скот, к сборному пункту» (Кермен Кензеева, 2003), «всех стали раскидывать по вагонам» (Вика Болдырева, 1997), «на станции “арестантов” грузили по 40–50 человек в двухосные вагоны» (Кер; мен Кензеева, 2003), «заселили их в большие деревянные бараки» (Намру Бакаев, 1998), «раздали по колхозам» (Роман Дуляев, 1994), «развезли по селам» (Инна Авадаева, 1997), «оставшихся в живых расселили по домам. Калмыков определили на подсобные работы» (Мария Булукова, 1997). «Однажды в село привезли новую партию калмыков, расселили их по землянкам и в тот же день погнали на лесоповал» (Айс Шараев, 1997); «Калмыков, как сорную траву, вырвали и выбросили к черту на кулички!» (Кема Батырева, 1994).

Как известно, язык несет в себе символический порядок обще; ства, отражает его законы и нормы.1 Вспоминая давнее прошлое, рассказчики подсознательно возвращались в сталинское общество и воспроизводили свой зависимый статус людей, удел которых — претерпевать чужие действия (зависеть от чужой воли), быть жер; твой чужих решений. Этим подчеркивается зависимая, бесправная роль человека и его этнической группы, их объектность.

Семейная память должна была бы быть антигосударственной, но калмыки — как и интернированные американцы японского

1Kristeva J. Revolution in Poetic Language. NY: Columbia University Press, 1984. P. 47–48.

423

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

происхождения — считают, что их ссылало свое государство, по; этому для них в настоящем виноватых нет: все виновные остались в прошлом. Лексика вины и наказания особенно четко показыва; ет, что в представлениях многих школьников царят эссенциалист; ские взгляды на природу этничности и что народ в их воображе; нии — это некое коллективное тело. «Весь народ отбывал наказание за несовершенное преступление» — «без вины винова; тые тысячи калмыков» (Цаган Москуева, 1997). Наказанием стала ссылка, ведь людей вначале забирали (Галина Дженжиева,1997) — это просторечная замена бюрократическому слову арестовали (ведь арест должен быть на законном основании), — а потом выслали в Сибирь, проверенный адрес политической ссылки. Кроме этого слова из уголовно;процессуальной лексики, встречается и термин арестанты: под ними подразумевались депортируемые калмыки, которых везли «под конвоем» (Баир Церенов, 2001), «под охраной, как преступников» (Анна Новикова, 2004); «привезли новую партию калмыков» (Айс Шараев, 1997) — партиями возили катор; жников, рабов или товар. «С ними в одном бараке жили и немцы, калмыки часто с ними спорили, кого освободят раньше» (Саглара Бадакова, 1997). Когда же «срок высылки» закончился (Саглара Лиджиева, 2003), «калмыцкий народ обрел свободу» (Кермен Алек; сеева, 2001), как обретает ее преступник по окончании каторги.

Не менее красноречивы встречающиеся в школьных текстах фактографические описки и лексические ошибки. Особенно по; казательна описка Саглары Хейчиевой (1997) «Указ Президиума Верховного Совета о ликвидации калмыцкого народа». Детские уста глаголили истину: условия депортации были таковы, что лик; видация государственности вполне могла привести к ликвидации народа, потому что, по словам Саглары Санджиевой (1997), «лю; дей намеренно поставили в такие условия, чтобы физическое вы; мирание их было неизбежно». А также потому, что «человека мож; но убить штыком, пулей, но можно и погубить массу людей просто так, выгнав их из родных мест» (Айса Ажигалиева, 2004). Арслан Басанов написал в стихотворении (2003) «взошли на вагоны». Со; временный читатель привык, что в вагон заходят, но в вагонах для перевозки скота пол был высокий, и в них приходилось взбирать; ся. Примененное из нашего сегодня слово взошли приравнивает вагон к эшафоту или кресту Голгофы, к орудию смерти. Зная, сколько людей погибло в дороге, юноша избирает глагол, который квалифицирует вагон как транспорт смерти.

424

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

Неслучайна и такая ошибка Кермен Кензеевой: в 1957 году «калмыки были реабилитированы» (2003). Разрешение вернуться на родину не умудренные в юридической казуистике дети воспри; няли как реабилитацию. Им, по;видимому, казалось логичным, чтобы несправедливая ситуация «грамматически» разрешилась посредством взаимодействия простых пар омонимов и синонимов: наказали — выселили, простили — вернули. Однако многие стар; шие жители республики как раз недовольны современной форму; лировкой проблемы, и вместо, по их словам, «амнистии» они жаж; дут «указа» о полной реабилитации, включая территориальную. А школьная ошибка выдавала желаемое за действительное, отра; жая ситуацию нереализуемого желаемого. Вернуться в ситуацию «до травмы» можно только воображаемым образом, даже в терри; ториальных границах.

Часто употребляются сложносокращенные существительные — термины советского прошлого: спецпереселенец, спецкомендатура, спецрежим, которые, несмотря на формально нейтральную для постороннего уха окраску, несут в себе негативные коннотации для тех, к кому они относились, примерно такую же, как и пережив; шее ту эпоху выражение «нацмен». Некоторые ребята плохо ори; ентируются в советской действительности, поэтому Гиляна Хула; ева (1997) упоминает «государственные колхозы», а Бамба Номинханова (1994) — колхоз «им. 13 борцов», по;видимому, до; пуская, что в 1940;х годах предприятие могло носить имя коман; ды спортсменов (абсурдные времена — абсурдные имена).

Советский штамп «враги народа» используется то в прямом, то в иносказательном смысле. «Врагами народа» именуются то кула; ки, то калмыки, но, когда мы читаем в сочинении: «тот, кто высе; ляет народы, и есть враг народа», — нам как будто заново откры; вается прямой — буквальный — смысл этого выражения. Десятилетие 1994–2003, в течение которого школьники писали свои работы, показало, как освобождается общественное сознание от многих идеологических клише, постепенно отходя от текстов учебников советского времени.

Молодое поколение относит депортацию к давно прошедшей исторической эпохе, к истории СССР, страны, которой давно уже нет. В рассмотренных сочинениях имя Сталина иногда сознательно не называется прямо. Оно стало символом беззакония и государ; ственного террора. Дети часто использовали иносказания:

425

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

Почему по вине одного человека должно погибать столько ни в чем не повинных людей? (Вика Гаврилова, 1998)

Но почему, почему так получилось: один человек решил, а другие подчинились?! (Юлия Ольховская, 1997)

Весь народ по прихоти одного человека был выслан из жарких кал; мыцких степей в отдаленные края и области, сибирские снега и морозы на явное вымирание (Давид Амнинов, 2001).

Человек, стоящий во главе государства, истребляет направленно и неуклонно свой же народ (Инна Лепетикова, 1994).

Связано ли это с калмыцкой традицией табуации имени хана или с христианским правилом не поминать дьявола?

Вопрос о коллаборационизме части народа в тестах сочинений практически не поднимается. Показательные процессы над воен; ными коллаборационистами из Калмыцкого корпуса в конце 1960—1970;х навязали народу чувство коллективной вины1. Все подсудимые — даже уже отсидевшие — были наказаны вновь, на этот раз смертной казнью. Тогда многие люди стали бояться по; вторной ссылки всего народа в Сибирь. Разумеется, на эту тему не было никакой литературы, и «заговор молчания» продолжался у старшего поколения. Поэтому и сегодня дети часто не знают кон; кретных примеров военного коллаборационизма и только горячо отвергают обвинения народа в предательстве, апеллируя к здраво; му смыслу:

Дело в том, что некоторые люди (а отнюдь не весь народ, как ду; мал Сталин и его окружение) перешли на сторону фашистов и об; разовали ККК2, но корпусом ККК никогда не был. И это мизер; ное обстоятельство послужило поводом для выселения целого народа (хотя чего греха таить, предатели были почти среди каждой нации). Сталин не учел ни героизм калмыков на фронтах Великой Отечественной войны, ни мужества простых трудяг, отдававших все фронту и победе над общим врагом, ни мужества калмыков;парти; зан, наносивших значительный урон врагу (Дима Юндин, 1997).

1 Об этом подробнее см. в: Гучинова Э.#Б.М. Нация и дискурс вины: при; мирение с прошлым в политике памяти калмыков // Аb Imperio. 2004. № 4. C. 263–289.

2 Калмыцкий кавалерийский корпус.

426

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

В сочинении (к сожалению, не подписанном) автор пишет: «Геноцид — это борьба не за победу, а за истребление. Амбиции главарей двух могущественных государств, сознательно подписы; вавших смертный приговор целым народам, погубили миллионы людей». В приведенной цитате руководители государств названы «главарями», подсознательно (или сознательно?) автор акцентиру; ет внеправовую природу политических режимов сталинизма и гит; леризма. Отсюда вытекает вопрос об ответственности народов за деяния своих лидеров, и Роман Дуляев (1994) формулирует вопрос об общественном покаянии. «Думаю, что вина за случившееся ле; жит на всех советских людях. У многих немцев — “комплекс Гит; лера”, а из наших людей, по;моему, мало кто испытывает чувство вины за прошлое».

Жизнь в Сибири: нормы исключения

Трагедия депортации прочно связана с другой драматической стра; ницей истории страны — Великой Отечественной войной. Види; мо, в сознании школьников они сплетаются, и в сочинениях втор; ник 28 декабря 1943 года уподобляется воскресенью 22 июня 1941;го, началу войны, и солдаты приходят в калмыцкий дом «ров; но в четыре утра». «28;го утром, в воскресенье, в дверь постучали» (Ольга Гонцукова, 1994). «Но вот 4 часа утра, неслыханный гул машин, свет фар разбудил собак и скот, лай и вой, неистовое мы; чание коров потревожили мирно спящих людей» (Джангар Сангад; жи;Горяев, 2003). Дети неслучайно сравнивают два события, при; равнивая депортацию к войне против своих граждан: «депортация, как война, наступила внезапно, принесла с собой смерть, слезы, горе. А на калмыков обрушилось двойное горе: война и депорта; ция. Сколько жизней было разрушено этими двумя событиями! Они, как смерч, пронеслись по калмыцким степям» (Баира Дорд; жиева, 1998).

Солдаты, физически осуществлявшие выселение, иногда напо; минают знакомый образ врага, хорошо разработанный в советской литературе и клишированный в кинематографе образами нацист; ских оккупантов.

427