ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

симметричностью историю, травму и структуру дела Родни Кинга, связанных именно с избиванием (с избиванием, не увиденным), т.е. связанных с той необъяснимой, упорной нитью между побоями и слепотой, избиванием и незримостью — незримостью, которую не смогли преодолеть даже самые доказательные визуальные улики.

Избиение и незримость, или Запретный взгляд ненависти

Если в обоих случаях решение суда фиксирует неспособность пра; ва увидеть травму, эта внутренне присущая праву неспособность, в свою очередь, усилена и соединена с равной неспособностью культуры признать ненависть. В самом деле, важно, что в обоих случаях присяжные не видят — и закон тоже не может увидеть — ненависть (к женщинам, к черным); важно и то, что эта тайная, немая, коварная ненависть — ненависть вне поля зрения — выра; жается в обоих случаях в отчетливом образе (и в физическом пе; реводе) — в избиениях.

Избиение фактически — это ключевой образ злоупотребления властью (физического и морального). Как эмблема угнетения и унижения, как символ попрания чужой собственности и посяга; тельства на телесную целостность другого человека, избиение не просто физиологично, но имеет фундаментальное политическое измерение. Избиение, предельно оскорбительное по своей сути, — это политическое оскорбление в зачатке, это действие, физичес; кие и моральные последствия которого равносильны последстви; ям политического акта как такового.

Но способность увидеть — как суть когнитивной активности, как основание и сознания, и памяти — тоже, в свою очередь, не просто физиологический акт, но акт, который может быть исходно и неволь; но политическим. Пределы зримости, структурные пробелы в наших фактических рамках ориентации определены не только сознательной или бессознательной идеологией, но и встроенной в культуру неспособ# ностью видеть травму. Как показывают случаи Родни Кинга и О. Джей Симпсона, злоупотребление властью (избиение) вписано в культуру как травма. Благодаря работам по психоанализу1 мы зна;

1 См. новаторский сборник «Trauma: Explorations in Memory» (C. Caruth

(ed.). Baltimore, 1995). См. также замечательный философский и литературный анализ травматических структур: Caruth С. Unclaimed Experience: Trauma, Narrative, and History. Baltimore, 1996.

538

ШОШАНА ФЕЛМАН. СЛЕПОТА ЗАКОНА И ЕЕ ФОРМЫ

ем, что травму нельзя увидеть; травма принципиально, политичес; ки и психоаналитически ускользает от взгляда — вопреки очевид; ным уликам или стремлению суда придать происшедшее гласнос; ти. Политическое поэтому принципиально связано со структурой травмы. И именно в отношении структуры травмы наши «глаза» должны быть образованы.

Мы еще не полностью вышли из травматической истории (или из травмы), сама модель которой характерна для XIX столетия. Как показывает совпадение между литературным текстом и современ; ным судебным разбирательством, мы, похоже, последовательно и детально унаследовали слепые пятна позапрошлого века, особен; но в том, что касается женщин, ставших жертвами насилия или издевательства. Убийства и оправдания того времени до сих пор с нами — трагическое наследие, сохранившееся во всей своей цело; стности.

Закон и история: наследие травмы

Что же мы сделали за сто лет? Разве за это время история не зафик; сировала по крайней мере различия в правовых системах? Или история не только осталась незафиксированной, но и оказалась вымаранной по вине самого закона? Не стали ли многотомные документы судебного дела О. Джей Симпсона лишь свидетель; ством того, как история — парадоксальным образом — лишается памяти? Свидетельством того, как вердикты (оправдание в деле О. Джей Симпсона) фиксируют одновременно и то, что история помнит, и то, что история забывает, и то, что прагматически вклю; чается в коллективную память, и то, что в ней программно не на; ходит места?

В своей посреднической функции между противоречивыми фактами и конфликтующими версиями истины вердикты — это решения о том, чем именно пополнить и что именно извлечь из коллективной памяти. В этом отношении закон есть организую; щая сила значения истории. Но закон связан с историей через травму. В исторической памяти должно было бы отпечататься не только само судебное разбирательство, но и та травма, которая с необходимостью привела к этому разбирательству, та индивидуаль; ная и социальная травма, которую суд должен был излечить, раз; решить или преодолеть. Невозможно просто помнить травму тог;

539

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

да, когда ее не удается постичь, когда — как показывают судебные процессы — ее невозможно даже увидеть. Место памяти травма занимает травматическими повторениями.

В связи с этим я считаю, что судебное дело действительно ста; новится местом воплощенной истории, «местом памяти» или ма; териальным, буквальным lieu de memoire (Пьер Нора), только тог; да, когда оно спонтанно наделяется исторической дуальностью, по словам Фрейда. Другими словами, когда оно дает начало тому, что я определила как кросс#юридический резонанс, когда оно ненамерен; но дает ход повторам или вызывает динамику правовой реминисцен# ции. В жесте, объединяющем увековечивание и забвение того, что повторяется, суд над О. Джей Симпсоном представляет собой имен; но такое «место памяти» (lieu de memoire), поскольку он формирует «место» (локус, локальность, пропасть) травматического повтора.

Дело О. Джей Симпсона непроизвольно повторяет и травмати; ческий правовой нарратив Родни Кинга, и травматическую право; вую историю ХIХ века Льва Толстого. Однако и сам литературный сюжет Толстого уже заключается в повторе, поскольку его отправ; ная точка — воспроизведение героем судебного разбирательства (его открытия неудавшегося поиска истины в ходе правовых процедур) посредством исповеди, которая, в свою очередь, повторяет или снова повествует об истории, которая не могла быть услышана в ходе процесса и которую не удалось донести или передать суду. Суд века повторяет поэтому все эти повторы — правовые, литературные, психоаналитические, исторические, — с помощью которых судеб; ное дело снова и снова пытается разрешить травму и которыми трав; ма ненамеренно повторяет себя как бессознательная правовая па; мять сознательного правового процесса. В итоге дело О. Джей Симпсона — определяющее дело века именно потому, что оно сум; мирует все эти повторения. Это суд века потому, что он воспроиз; водит дело Родни Кинга; но этот определяющий суд столетия сам оказывается повторением суда (травмы) столетия девятнадцатого.

Убеждена, что главное отличие судов и оправданий ХХ века в том, что история позволяет нам, по меньшей мере, встать вровень с Толстым — хотя бы для того, чтобы увидеть то, что мы не видим, чтобы поставить эти вопросы исторически, чтобы задуматься о смысле повторов. Если история действительно повторяется и если события, чтобы быть увиденными, должны случиться по меньшей мере дважды, то, возможно, однажды сам факт повтора будет спо; собствовать формированию «образованного взгляда»?

540

ШОШАНА ФЕЛМАН. СЛЕПОТА ЗАКОНА И ЕЕ ФОРМЫ

V Пучина

Что именно не удалось Позднышеву выразить и передать во вре; мя суда о своей истории (или о реальной природе дела)? Что имен; но он пытался — безнадежно и отчаянно — донести до суда, но для чего так и не смог найти подходящий язык права, оставив эту мол; чаливую, невысказанную, неуслышанную, избыточную правду за стенами суда? Что это за событие, описание которого может быть отражено лишь в чрезмерности литературной истины?

Этим вопросом можно задаться с двух противоположных точек зрения. 1) Какое парадоксальное событие создает кризис, выходя; щий за пределы того, что может быть отражено в языке права, но тем не менее требующий судебного разбирательства для своего оп# ределения? 2) Что представляет собой этот кризис или парадоксаль; ное событие, которое не может обойтись без правового процесса, но которое, литературно и философски, может быть передано только через несостоятельность суда — через коллапс правовой рамки? Таково убийство жены в тексте Толстого (в его связи с су; дом). И таково, я считаю, парадоксальное отношение убийства Николь Браун Симпсон к суду над О. Джей Симпсоном, к которо; му Толстой может действительно стать ключом. Философски рас; суждая, Толстой, кажется, не случайно задается вопросом, имею; щим отношение и к его тексту, и к запутанной правовой реальности современного суда: что за история может быть расска; зана только через невозвращенный долг решения — истине или вер; дикта — фактам. В чем состоит этот долг (литературный, психоло; гический, политический, исторический) судебного решения об оправдании в отношении к полной правовой истине? Долг, кото; рый даже обвинительный приговор (как видно из реакции на ис; ход суда) не может ни сократить, ни простить, ни искупить? Что именно пытается нам в конце концов сообщить Толстой?

Давайте в последний раз выслушаем свидетельство Поздныше; ва — его попытку донести историю, которую суд упустил:

Ведь на суде было представлено дело так, что все случилось из рев; ности. Ничуть не бывало, то есть не то, что ничуть не бывало, а то,

541

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

да не то. На суде так и решено было, что я обманутый муж и что я убил, защищая свою поруганную честь (так ведь это называется по; ихнему). И от этого меня оправдали. Я на суде старался выяснить смысл дела, но они понимали так, что я хочу реабилитировать честь жены (179).

Ревность была лишь предлогом, настаивает Позднышев, почти не относящимся к делу: «Если бы явился не он, то другой бы явил; ся. Если бы не предлог ревности, то другой» (180).

Отношения ее с этим музыкантом, какие бы они ни были, для меня это не имеет смысла, да и для нее тоже. Имеет же смысл то, что я вам рассказал, то есть мое свинство. Все произошло от того, что между нами была та страшная пучина, о которой я вам говорил, то страшное напряжение взаимной ненависти друг к другу, при кото; рой первого повода было достаточно для произведения кризиса (179).

Бездна

Тогда дело — в связи частного, сексуального, тривиального «пред# лога» с социальным, легальным «кризисом» насилия и убийства: «Все произошло от того, что между нами была та страшная пучи# на». Действительный мотив истории поэтому происходит не из реальной или выдуманной неверности жены, не из ревности, вы; зываемой этой предполагаемой неверностью, но из существования самой этой «страшной пучины». Тогда содержание истории оказы; вается иным, нежели мы думали: вопреки первому впечатлению, мы читаем не о банальным случае измены (или ревности). Но о чем тогда? Мне кажется, мы, что куда менее предсказуемо, открываем у Толстого нарратив пропасти, случай неожиданного раскрытия скрытой и глубокой бездны.

Метафора бездны повторяется на протяжении всей «Крейцеро; вой сонаты». Хотя Толстой прибегает к нескольким русским сло; вам для конкретизации и нюансировки образа бездны (пропасть, пучина), все они фиксируют один и тот же опыт разрыва (утраты) связи и почвы; все эти фигуры указывают на один и тот же упор; ный образ разлома, разделяющего пространства, бездонного оке; ана или ужасающей, зияющей раны в земле.

542

ШОШАНА ФЕЛМАН. СЛЕПОТА ЗАКОНА И ЕЕ ФОРМЫ

Пропасть сексуальности: пропасть различия

Что это за пропасть, к которой столь настойчиво возвращается Толстой? В самом очевидном значении метафора пропасти в «Крейцеровой сонате» кажется связанной с пространством сексу; альности как пугающей загадкой. Но что именно представляет собой сексуальность? Прежде всего, в этой истории (а фактичес; ки и в деле О. Джей Симпсона) сексуальность — это пропасть меж# ду полами. Этот разрыв между полами, эта плохо понятая пропасть, что столь радикально и неизлечимо разделяет женщину и мужчи; ну и отчуждает мужа от жены, в свою очередь, не просто отсылает к бездонной пропасти сексуальности и сексуального желания (как неявному истоку рассказа), но, более определенно, к разрыву или расщеплению самой сексуальности, к внутреннему разлому или пропасти не просто между рассказчиком и его женой, но в самом сексуальном желании рассказчика. В человеческой сексуальности присутствует пропасть, подобная внутренней пустоте на дне вих; рящегося хаоса притяжений и охлаждений, соперничающих и кон; фликтующих тайных сексуальных неясностей. Эта пропасть раз; личия (внутреннего и внешнего) обречена стать пропастью конфликта. Положения в отношении друг друга в истории ревнос; ти — в треугольнике сексуального соревнования — могут динамич; но и тайно измениться: желание к жене и ревность к мужчине;со; пернику; притяжение (или интерес) к сопернику и тайное сексуальное соревнование с женой1; любовь;ненависть к жене; лю; бовь;ненависть к ее предполагаемому любовнику; соответственно, ревность к обоим; путаница притяжений и охлаждений; пропасть, гнездящаяся в сексуальности, которая неустанно засасывает ее в себя, подобно хаотическому водовороту или внутренней пустоте, расщепляет ее изнутри; пропасть, которая фатально и радикально отделяет сексуальность от себя, делает ее непохожей на себя.

Но что еще более важно, нежели сексуальное значение пропа; сти, нежели ее расщепленная сексуальная природа, это связь раз; рыва — пропасти — с ее смутной глубиной, с глубинной, загадочной

1 Ср. в «Крейцеровой сонате»: «Да;с, это был музыкант, скрипач… минда;

левидные влажные глаза, красные улыбающиеся губы, нафиксатуаренные уси; ки… сложения слабого… с особенно развитым задом, как у женщины… Вот он; то со своей музыкой и был причиной всего. Ведь на суде было представлено дело так, что все случилось из ревности. Ничуть не бывало…» (179).

543

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

сутью тьмы. Этот особый мрак пропасти зафиксирован метафо; рой темноты, повторяющейся на протяжении текста, которая — резонируя с метафорой пропасти — драматизирует (конкретизиру; ет) сопротивление со стороны истории тому, что может быть уви# дено (или что может проникнуть в сознание)1. «Все произошло от того, что между нами была та страшная пучина». Сопротивляясь осознанию, радикальная темнота пропасти, буквальная и метафо; рическая неясность истории действуют как черная дыра, образую; щая центр истории. Эта черная дыра нарратива (темная пропасть в средоточии истории) динамически сопротивляется поиску судом правовой видимости и подрывает упорное стремление истории к взгляду и к свету.

Тьма в эпицентре суда, или Черная дыра нарратива

Подобно травме, подобно черной дыре нарратива, образующей центр истории, пропасть — это нечто, обычно скрытое от взоров, нечто, чью неясную глубину (или протяженность) невозможно измерить и дно (или начало) чего невозможно увидеть. Но когда — в результате убийства — дно становится ощутимым, когда пропасть неожиданно и внезапно оказывается перед глазами, то ничего, кроме пустоты и неясности, не видно. В конце истории (в завер; шении суда и в горизонте текста) драматически раскрывается не глубина, но неожиданная бездонность ужасающей пропасти.

Мне кажется, в случае О. Джей Симпсона дело обстоит имен; но таким образом. Осуществление суда века было не чем иным, как исторической встречей с неожиданной бездонностью пропасти. В конце суда обнаружились не падение занавеса, не катарсис, выз; ванный юридическим решением, но снова лишь ужасающее от; крытие, лишь пустота непостижимой пропасти: пропасти между полами; пропасти между расами; пропасти между юриспруденци; ей и справедливостью; разрыв в восприятии дела черными и белы; ми; пропасть между противоречивыми переживаниями значения сил правопорядка и между конфликтующими взглядами на ис; пользование и злоупотребление властью со стороны системы пра;

1 «Так мы и жили, в постоянном тумане не видя того положения, в кото;

ром мы находились. И если бы не случилось того, что случилось… я бы не по;

нимал той бездны несчастья и той гнусной лжи, в которой я барахтался» (175).

544

ШОШАНА ФЕЛМАН. СЛЕПОТА ЗАКОНА И ЕЕ ФОРМЫ

восудия и слуг закона; пропасть между конфликтующими взгля; дами на значимость или незначимость домашнего насилия; про; пасть между богатыми, которые справедливость могут купить, и бедными, которым это не по карману; пропасть между конфлик; тующими взглядами или противоречивым эмоциональным вос; приятием вердикта как победы или как абсолютного поражения. Но воздействие суда и раскол, выявленный шоком по поводу вер; дикта века, связаны с чем;то еще более глубоким и не очень легко определимым, с чем;то, что ускользает от определения в самом сердце пропасти, обнаруженной завершением суда. Как и у Тол; стого, неожиданно разверзшаяся пропасть связана с возникнове; нием раскола в самом средоточии правовой системы.

Пропасть травмы

Я полагаю, что это сломанное средоточие (раскол в обществе, рас; щепленность в средоточии правосудия) связано с расколотостью, которая сама есть следствие и повтор травматического шока. Иро; ния в том, что раскол между черными и белыми становится диа; логом шоков. Шок особым образом связан со «злополучным» про; странством культуры как культурного разрыва или со «злополучным» и внутренне разобщенным пространством культур; ной травмы, поскольку травма (индивидуальная и социальная) об; разована именно брешью в сознании.

Так что в завершении дела О. Джей Симпсона следует видеть конкретную реальность травматической бреши — или конкрет; ность травмы. Но вместо этого видима пропасть — брешь — меж; ду двумя травмами: травмой расы и травмой пола. В этом судебном разбирательстве раса и пол различаются по характеру своей связи

стретьей травмой — травмой самого закона.

Кзакону как к стражу прав жертвы, преследующему убийствен; ные издевательства мужа, а потому как к неизбежному союзнику и, возможно, как к единственному средству наказания за издева# тельства апеллирует в этом деле пол. Но в аргументах защиты (и в коллективной памяти расы) к закону взывают как к части трав; мы, а правопорядок фигурирует в памяти и исторически оспари; вается как непосредственный источник и самое средство издева# тельств. Раса и пол поэтому отличаются в их тематизированном отношении к праву и судебному разбирательству, выступающему

545

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

либо частью проблемы (части издевательств), либо способом ее возможного сокрытия или разрешения.

В самом деле, философски рассуждая, пропасть, открытая су; дом века, скомпрометировала не только целостность пола, не толь; ко целостность правового процесса, но и целостность самой исти; ны. Или, скорее, заключение суда представило истину как пропасть между несопоставимыми реальностями, как раскол меж; ду разными способами видения, между несопоставимыми спосо; бами рассмотрения одних и тех же фактов. Журнал «Экономист» комментирует:

Ничто из происшедшего на суде над О. Джей Симпсоном не было столь же ужасным, сколь его финал. Ошиблись ли присяжные? Неизвестно… Обескуражил не столько сам вердикт, но подтверж; дение, что белая и черная Америка наблюдали за разными судами… Этот вердикт подтверждает то, во что так не хотели верить многие американцы и их друзья за рубежом. Спустя тридцать с лишним лет после борьбы за гражданские права Америка все еще остается рас; колотой на две части. И эти две страны все больше отдаляются друг от друга1.

«Все произошло, — говорит Толстой, — от того, что между нами была та страшная пучина».

Жить так было бы ужасно, если бы мы понимали свое положение; но мы не понимали и не видали его. В этом и спасенье и казнь человека, что, когда он живет неправильно, он может себя затума; нивать, чтобы не видать бедственности своего положения… Так мы и жили в постоянном тумане, не видя того положения, в котором мы находились. И если бы не случилось того, что случилось, и я так же бы прожил еще до старости, я так бы и думал, умирая, что я прожил хорошую жизнь, не особенно хорошую, но и не дурную, такую, как все; я бы не понимал той бездны несчастья и той гнус; ной лжи, в которой я барахтался (174–175).

1 Two Nations, Divisible: The Intolerable Lesson of the O.J. Simpson Trial // The

Economist. October 7, 1995. P. 18. Мера удивления перед глубиной расового рас; кола сама по себе, однако, есть еще один симптом того, что история лишена памяти и не помнит о вполне недавних попытках придать посредством расист; ских законов о сегрегации двум этим Америкам статус правовой легитимности.

546

ШОШАНА ФЕЛМАН. СЛЕПОТА ЗАКОНА И ЕЕ ФОРМЫ

Видя брешь

Можно ли воспринимать «Крейцерову сонату» как рассказ о том, чем приходится платить (в трагедии и разрушении) за то, чтобы пропасть стала зримой? Не является ли дело О. Джей Симпсона историей цены, заплаченной за обнаружение пропасти, которая уже там была, но которую, подобно героям «Крейцеровой сонаты», мы не могли или не хотели видеть? И если суд века есть действи; тельно культурная история нашей слепоты, не может ли она, как история Толстого, обернуться историей революционного видения?

Да;с, не могу спокойно говорить про это, и не потому, что со мной случился этот эпизод, как он говорил, а потому, что с тех пор, как случился со мной этот эпизод, у меня открылись глаза, и я увидал все совсем в другом свете. Все навыворот, все навыворот!.. (143).

Вделе О. Джей Симпсона, как и в тексте Толстого, пропасть —

навыворот.

Взаключение я покажу, что суд над О. Джей Симпсоном был судом века именно потому, что он открыл пропасть или рассказал правовую историю о разрыве в сознании века. Пропасть вполне могла быть «навыворот». В силу того что это не просто пропасть культурного лицемерия, но пропасть культурной травмы, она ос; тается тайной суда. Другими словами, я считаю, что дело приоб; рело свой уникальный статус дела столетия потому, что мы до сих пор не решили — и не полностью понимаем, — о чем же был суд; потому что мы до сих пор не знаем или не решили, где именно локализовать травму и что в действительности находилось на дне этой правовой, культурной и исторической пропасти.

Между законом и литературой: сравнительная эпистемология

Сравнение между делом О. Джей Симпсона и текстом Толстого помогло нам пересмотреть и заново продумать последствия и воз; действие современного суда.

Я рассмотрела неопределенность фактов и их интерпретаций в поучительно;образном и драматически;стимулирующем свете ли; тературных фактов, нарративная логика которых (правовая драма об убийстве и судебном разбирательстве) существенно напомина;

547