ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ИСТОРИИ РАСПАДА

время. Психологические шрамы, полученные на фронте, могли сопровождать пострадавших всю оставшуюся жизнь1.

Дискуссии и обмен результатами исследований, состоявшиеся между русскими и западноевропейскими психиатрами в течение первого десятилетия после Русско;японской войны, существенно пополнили собрание клинических случаев травмы и тех гипотез, на которые опирались русские специалисты. Это профессиональ; ное сотрудничество продолжалось и в годы войны, и уже в 1916;м русские психиатры публично призывали открыть для пациентов, перенесших травму, специализированные больницы — «такие же, как в Британии, Франции, Италии»2.

Февральская революция 1917 года прервала публичные выступ; ления по этому вопросу на несколько месяцев. В 1917;м переста; ла выходить профессиональная «Психиатрическая газета», как и многие другие периодические издания. Из;за войны, голода, хо; лода, болезней и эмиграции к 1923 году число специалистов, призывавших к созданию специальных заведений для травмиро; ванных больных, сильно уменьшилось. Однако и тогда более дю; жины представителей дореволюционной психиатрической элиты все еще оставались на своем посту. Среди них наиболее активны; ми были С.А. Преображенский, специализировавшийся на лече; нии пострадавших в ходе боевых действий (включая медицин; ский и гражданский персонал, который перенес ужасы фронта), А.В. Ливанов, также имевший опыт военной психиатрии, и В.И. Фрумкин, который впоследствии сотрудничал с Ливановым. В начале двадцатых годов, с установлением в Советской России мира и зыбкой стабильности, эти специалисты возобновили свои требования по созданию организованной системы помощи муж; чинам и женщинам, травмированным войной. Количество больных людей поражало. Как свидетельствует очевидец, один из специали; стов, например, сообщал Ленину, что половина советского населе; ния в той или иной степени страдает от психической травмы3.

В 1919 году был создан Всероссийский комитет по поддержке раненых ветеранов войны (Всерокомпом), однако возможности его были ограничены; отсутствовали какие бы то ни было условия

1 Петербургский листок. 1905. № 10364.

2 Психиатрическая газета. 1916. № 19.

3 Врач, о котором здесь идет речь, — Петр Ганнушкин. Об этом эпизоде мне рассказали московские медики в 1997 году.

610

КАТРИН МЕРРИДЕЙЛ. СОЗНАНИЕ КОЛЛЕКТИВА...

для специализированной работы с людьми, страдающими психи; ческими расстройствами. В итоге пациенты размещались в обыч; ных больницах, к большому неудовольствию местных служб здра; воохранения1. Врачи жаловались на вредоносное, «скандальное» или «беспорядочное» поведение таких пациентов2, считая их «не; дисциплинированными», «забывчивыми» и «уклоняющимися».

Водной докладной записке говорилось, что они «не хотят отвечать за свое поведение... и могут создавать крайне неприятную атмос; феру для окружающих»3.

Хорошо известно, что в Советской России такие недоброжела; тельные оценки в отношении лечения психически пострадавших в конце концов возобладали. Многие оказались в ссылке; скрытые от глаз людей, они доживали свой век в колониях на Крайнем Севере и Дальнем Востоке. Ошибочно полагать, что эти суровые меры были единственной реально обсуждаемой возможностью.

В1923 году, благодаря многолетним усилиям специалистов, был создан экспериментальный неврологический институт. Терапевти; ческие принципы, положенные в основу работы этого института, были одними из самых передовых в мире. Поскольку основопола; гающей идеей было предоставление комфортабельных условий для покоя и восстановления долгосрочных пациентов, институт разме; стился в Ялте, в Крыму. Предлагавшееся лечение прежде всего было ориентировано на помощь больным с психическими рас; стройствами, включая шизофрению, истерию и военную конту; зию, хотя Преображенский настаивал на том, что ситуация может потребовать дополнительных мер, поскольку многие пациенты также страдали от истощения и туберкулеза. Преображенский и другие основатели центра надеялись, что экспериментальная боль; ница станет первой в сети специальных учреждений по реабили; тации пациентов. Сочетание военной тематики и новаторского подхода отразилось в названии больницы — «Красная звезда».

Почему закатилась «Красная звезда»? Самый простой ответ состоит в том, что у больницы не было средств для поддержания своей деятельности. Ежегодные Отчеты директора госпиталя с настойчивостью отмечали нехватку продуктов питания, обуви и

1 Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 4537. Оп. 1. Ед. хр. 831. Л. 74, 75.

2 Там же. Ф. 4537. Оп. 1. Ед. хр. 94. Л. 101. 3 Там же. Л. 70.

611

ИСТОРИИ РАСПАДА

других вещей первой необходимости1. Однако, помимо материаль; ного обеспечения, проблемой также являлись непонимание и от; сутствие поддержки проекта в целом. Пациенты «Красной звезды» не были святыми. Многие страдали алкоголизмом; некоторые были морфинистами; более четверти пациентов болели сифили; сом2. За пределами госпиталя находилось мало желающих разде; лить с врачами их стремление потратить средства и время на лече; ние подобных больных. В создавшемся положении ссылка казалась идеальным выходом. В противном случае, как заявлял один из де; путатов Московского совета, «заряженный маузер — лучшее сред; ство воздействия на этих больных»3. В итоге менее чем через три года после своего открытия санаторий «Красная звезда», созданный для больных, страдавших от психической травмы, тихо закрылся.

Справедливости ради следует отметить, что материальные ре; сурсы в этот период действительно были ограничены. Советский Союз превратился в общество, в котором экстремальные условия стали бытом. Это коснулось в буквальном смысле всех. Революци; онный режим, испытывающий недостаток в квалифицированных кадрах и едва справляющийся с экономическими трудностями, был просто не в состоянии решить проблему такого масштаба. А сви; детельств массового распространения неврозов, если не военной контузии, было более чем достаточно4. Страдали не только вете; раны войны и люди, пережившие вынужденное переселение, го; лод, холеру; рядовые коммунисты — особенно молодежь — были подвержены особой форме депрессии. На фоне глобальных рево; люционных целей, провозглашенных революцией, их собственный вклад в дело строительства нового порядка казался ничтожным. Следствием такого мироощущения среди партработников стал недуг, получивший имя неврастении и к 1927 году превративший; ся в самое распространенное заболевание среди партийных масс. Росло и число самоубийств среди партийной молодежи5. В отли;

1 Там же. Ф. 4537. Оп. 1. Ед. хр. 9831. Л. 7.

2 Там же. Ф. 4537. Оп. 1. Ед. хр. 854. Л. 3. 3 Там же. Ф. 4537. Оп. 1. Ед. хр. 831. Л. 75.

4 Психиатр Алексей Смирнов, работавший с ветеранами войны в Афгани;

стане, — лишь один из тех, кто полагают, что «тюремная ментальность» в совре;

менной России — это симптом длительного посттравматического стресса.

5 Эткинд А. Эрос невозможного: История психоанализа в России. СПб.,

1993. С. 222. См. также: Известия. 1925. 26 апреля; Гернет М.Н. Преступность

и самоубийство во время войны и после нее. М., 1927. С. 11.

612

КАТРИН МЕРРИДЕЙЛ. СОЗНАНИЕ КОЛЛЕКТИВА...

чие от криминалистов и социальных работников, с сочувствием относившихся к этой проблеме, партийная элита нашла подобное поведение предосудительным. Люди, поглощенные собственными проблемами, вновь были объявлены эгоцентристами. Выступая на собрании в декабре 1925 года в Ленинграде, идеолог Коммунисти; ческой партии Е.М. Ярославский, например, заявлял, что источ; ник самоубийства отдельных коммунистов — в недостатке веры в «силу и мощь партии», что подобные люди — «это слабовольные, слабохарактерные личности». Оценки подобного рода со временем доходили и до потенциальных жертв, просивших у партии в сво; их предсмертных записках прощения за свою неспособность соот; ветствовать ее высоким требованиям1.

К концу первого советского десятилетия первоначальное стремление властей оказать поддержку людям с психологически; ми проблемами практически сошло на нет. При этом нельзя ска; зать, что те, кто принадлежали советской элите, не были заинте; ресованы в лечении неврозов, особенно когда недуг касался их самих. Многие ближайшие соратники Ленина провели немало времени в европейской ссылке, и европейские идеи — включая дискуссии по поводу сознания — продолжали сохранять для них свою магическую притягательность. Адольф Иоффе, близкий друг Троцкого, лечился от неврозов и других недугов у лучших кремлев; ских врачей вплоть до своего самоубийства в 1927 году2. Многие другие представители партийной элиты ездили за границу на кон; сультации или же проводили длительное время на черноморских и горных курортах. Они также пробовали лечение словом. По мне; нию одного современника, «в двадцатые годы заниматься психо; анализом было не только не опасно, но и престижно»3. В число пациентов детского дома;лаборатории «Международная солидар; ность», одной из целей которого являлось лечение трудных детей, в 1921 году входил и шестимесячный сын Сталина Василий4.

Распространение идей Фрейда в России началось перед Первой мировой войной; в первое послереволюционное десятилетие они оставались допустимыми и даже модными. Для некоторых больше;

1 Лебина Н.Б. Теневые стороны жизни советского города. 1920–1930;е годы //

Вопросы истории. 1994. № 2. С. 30–42.

2 Эткинд А. Эрос невозможного. C. 281.

3 Н.Н. Трауготт, цит. по: Эткинд А. Эрос невозможного. C. 253. 4 Эткинд А. Эрос невозможного. С. 243.

613

ИСТОРИИ РАСПАДА

виков фрейдовский анализ стал еще одним средством усовершен; ствования человека на личностном уровне на пути подготовки для жизни в обществе утопии. Эта ситуация резко изменилась к 1932 году в результате сталинской революции сверху. Первые при; знаки нового мышления были заметны уже накануне «великого перелома», в 1928;м. Психоанализ был отвергнут как слишком медленное, дорогое и потенциально опасное средство работы с неврозами. Требовались конкретные результаты в короткие сроки, без долговременных и непредсказуемых бесед аналитика и паци; ента с глазу на глаз. Акцент сместился с анализа на перевоспита; ние. Предпочтение отдавалось гипнозу — методу воздействия, ко; торый всегда был популярен в России. Гипноз не требовал больших материальных затрат, давал быстрые результаты и предоставлял практикующему врачу контролировать течение каждого сеанса. Гипноз также не затрагивал вопросов сексуальности, обсуждение которой становилось все сложнее с ростом пуританизма в советс; ком обществе1.

Одновременно «инженеры человеческих душ» сместили свое внимание с личности на массы. В 1928 году психиатр А.Б. Залкинд изложил суть нового подхода, провозгласив, что самое присталь; ное внимание в СССР сосредоточено на изучении человеческой личности. Рабочая масса, масса человеческого индивидуального сознания, развиваясь и расширяя границы своих устремлений, пришла к власти, культуре, созиданию. План на будущее был ясен. «Эти массы, — продолжал Залкинд, — ранее игнорировавшиеся буржуазной наукой, должны быть изучены заново, как в плане идентификации их характерных особенностей, так и в плане оп; ределения методов воспитательного воздействия на них»2. Чело; век, не отвечавший критериям коллективности или отвергавший социально санкционированные нормы, рано или поздно начинал считаться ненормальным.

Сталинский акцент на коллективе вместо личности имел не; сколько источников. В теоретическом отношении данное предпоч; тение связано с идеями таких пропагандистов, как Ярославский, Максим Горький, а также с новаторским движением Пролеткуль;

1 Информация предоставлена профессором В.А. Абабковым, сотрудником Института Бехтерева в Санкт;Петербурге, 21 октября 1997 года.

2Цит. по: Joravsky D. Russian Psychology: A Critical History. Oxford, 1989. P. 250.

614

КАТРИН МЕРРИДЕЙЛ. СОЗНАНИЕ КОЛЛЕКТИВА...

та. Партийность, преданность высоким политическим целям, которые должны были разделять все настоящие коммунисты, под; разумевала нечто большее, нежели политическая лояльность, и при; носила удовлетворение более глубокое, нежели сознание выпол; ненного долга. Хотя Ленин и отвергал формулировки коллег, увлекавшихся мистикой, значительное число его близких соратни; ков экспериментировали с идеями, уходившими корнями в религию и психологию. Новые представления о поведении толпы также об; рели вес в 1920;е годы. Психологи являлись наиболее влиятельны; ми специалистами в этой области. Наум Котик, к примеру, утверж; дал, что коллективное сознание создается невидимыми лучами Н, силу воздействия которых ученый намеревался измерять и рассчи; тывать по аналогии с рентгеновскими лучами. Владимир Бехтерев также оказал влияние на поколение своих последователей исследо; ваниями по переносу1, которые, как и исследования Котика, име; ли особенную привлекательность для русской аудитории. В совет; ском идеологическом пространстве подобные взгляды на коллективное сознание, животную энергию толпы или же ее пси; хическое единство попахивали предрассудками, а тот факт, что перенос было невозможно измерить, свел данное понятие к уров; ню ненаучного рассуждения2. Тем не менее даже самая примитив; ная сталинская пропаганда впоследствии опиралась на идею кол; лективного духа, противостоящего духу индивидуальному.

Однако успех коллективизма в СССР объясняется не только этими конкретными обстоятельствами, но и более общими исто; рическими причинами. Причины эти с трудом поддаются количе; ственному анализу, и их точная оценка еще ждет своего исследо; вателя. Тем не менее в качестве наиболее очевидных факторов, повлиявших на советский коллективизм, следует рассматривать православие, социальные традиции, а также экономические труд; ности. Понятие «личность» в России невысоко ценит роль отдель; но взятого человека. Русские писатели предпочитали говорить о

1 Перенос (трансфер) в психоанализе означает процесс, с помощью кото; рого бессознательные желания переносятся или смещаются на объекты и лю; дей, с которыми установились отношения определенного рода. Подробнее см.

в: Лапланш Ж., Понталис Ж.#Б. Словарь по психоанализу. М.: Высшая школа,

1996. С. 531–540. — Прим. пер.

2 См. более подробное обсуждение этих вопросов в: Agursky M. An Occult

Source of Socialist Realism: Gorky and Theories of Thought Transference // The

Occult in Russian and Soviet Culture / B.G. Rosenthal (ed.). Ithaca, 1997. P. 247–272.

615

ИСТОРИИ РАСПАДА

личности в ее социальной и духовной связи с другими людьми и сообществом в целом1. Православие традиционно делало акцент на соборности, духовной связи между верующими, превращающей Святую Троицу в единство. Крестьянская культура, так же как и основанная на землевладении экономика, традиционно отдавала предпочтение более крупным социальным образованиям, своего рода коллективу, а не индивидуальным хозяйствам и хуторам. Именно эта особенность воспрепятствовала успешному проведе; нию реформ, предложенных Столыпиным после 1906 года. Таким образом, индивидуализм и связанные с ним понятия частной жиз; ни и личной ответственности, характерные для протестантской Cеверо;Западной Европы, едва коснулись России до 1914 года. Подобные трактовки в настоящее время пользуются популярнос; тью среди так называемых «культурологов» в России; и, несмотря на всю спорность их выводов, вряд ли можно подвергать сомне; нию то, что корни советской культуры уходят гораздо глубже сло; ев, заложенных революционным марксизмом.

Социальная и экономическая реальность на протяжении ста; линского периода также была делом коллективным для простых людей. Большинство горожан проживало в коммунальных кварти; рах. Члены одной семьи зачастую жили в одной комнате; случа; лось, что разные семьи или разные поколения одной семьи дели; ли одну большую комнату, перегороженную занавесками. В таких условиях понятие частного чувства, скорее всего, оставалось чуже; родным. Горе и боль, так же как и радость, рождение ребенка или семейные ссоры, переживались всеми, прежде всего потому, что они происходили на глазах у всех, по крайней мере — в рамках данной группы людей. На работе коллектив или бригада также являлись наиболее распространенной формой организации труда. Дома и в школе, на фабрике или в поле советские люди были куда менее изолированы друг от друга, нежели жители Британии или Америки. Пресечение любой формы отклонения, включая нездо; ровый самоанализ, начиналось в семье и касалось любой сферы повседневной жизни человека.

Представляется логичным вывод о том, что исчезновение из общественной сферы проблемы индивидуальной травмы следует

1 См. Offord D. «Lichnost»: Notions of Individual Identity // Constructing Russian

Culture in the Age of Revolutions, 1881–1940 / C. Kelly, D. Shepherd (eds.). Oxford,

1998. P. 13–25.

616

КАТРИН МЕРРИДЕЙЛ. СОЗНАНИЕ КОЛЛЕКТИВА...

рассматривать именно на таком социальном фоне и в контексте упомянутой целенаправленно проводимой политики. Предприни; мались и более агрессивные действия по отношению к открытому проявлению чувств. Для миллионов советских людей 1930;е годы стали временем невыразимых трудностей и утрат. Многие из этих лишений были связаны с государством; большинство из них под; вергалось замалчиванию даже в семье. Снова и снова мои респон; денты говорили о том, что единственным способом справиться с голодом, арестом, лишениями являлось осознание того, что «надо было жить дальше». Те, кто пережили голод, отмечали и то, как чувство голода приводило к онемению, равнодушию ко всему ок; ружающему, к будущему и, в конце концов, к собственным эмо; циям.1 Анна Ларина, молодая жена Николая Бухарина, описыва; ла похожее ощущение поблекшего мира в период, когда она, будучи в заключении, ждала сообщения о казни мужа. «Я не мог; ла поверить в то, — писала она позднее, — что где;то жизнь шла своим чередом и что где;то были счастье и земные радости»2. Анна Ахматова описывала настроение конца 1930;х годов как нашедший на всех ступор. Ступор, однако, так же как и депрессию, можно переживать молча. Частная боль ушла в подполье. Официальные лозунги того времени не оставляли места жалости. Люди говори; ли: «Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц», или «Лес рубят — щепки летят». В мире, полном доносчиков, оплакивать на людях тех, кто был осужден как враг народа, было непросто. Взор каж; дого должен был быть устремлен в будущее, на строительство со; циализма, а также на коллективные цели, воплощенные в лично; сти товарища Сталина. Я покажу дальше, как война, по крайней мере с точки зрения психологии, дала возможность открыто пере; живать утрату и, таким образом, принесла своего рода облегчение тем, кто страдал во время десятилетия репрессий.

1Можно привести десятки примеров из моих интервью 1997 и 1998 годов,

втом числе и с людьми, пережившими блокаду Ленинграда и голод 1933;го и 1946;го. Я провела 75 индивидуальных и групповых бесед, в которых приняли

участие около 200 человек. Среди моих респондентов были люди, пережившие

Гражданскую войну, голод 1933 года, коллективизацию, репрессии, Великую Отечественную войну, Холокост, войну в Афганистане, чеченскую войну и чер;

нобыльскую катастрофу. Кроме этого, я интервьюировала медперсонал и ра; ботников психиатрии, так же как представителей служб социальной защиты, священников и сиделок.

2 Ларина А. Незабываемое // Знамя. 1988. № 10. С. 145.

617

ИСТОРИИ РАСПАДА

Повлияла ли сталинская политика стоицизма на ментальность и действия советских граждан после 1930 года? Существуют ли доказательства того, что создание нового советского человека было действительно возможно? В декабре 1997 года в Москве я собрала группу российских специалистов, чтобы обсудить этот вопрос. Среди присутствовавших были социологи, демографы, специали; сты по психологии, представители служб социальной защиты, ко; торые работали на Кавказе, и даже епископ православной церкви. По их твердому убеждению, русские действительно выработали специфическое отношение к травме; они более выносливы, чем люди на капиталистическом Западе, и истоки их силы заключают; ся в их вере в коллективное, а не индивидуальное спасение. В те; чение нескольких часов мы спорили об идее индивидуальной вос; приимчивости, и, вопреки своему первоначальному убеждению, я согласилась с идеей о том, что миллионы советских людей дей; ствительно пережили годы братоубийственной войны, геноцида, голода, войны, не поддавшись отчаянию и изнуряющему неврозу. Вопрос в том — как это объяснить.

Мои респонденты предложили три ответа. Некоторые из них отстаивали точку зрения о том, что у русских выработался имму; нитет к неврозам, характерным для «мягкотелого» Запада. Другие высказали мнение, что русские подавили в себе психологическую боль, как подавляли в себе политические взгляды и чувства, вызы; ваемые материальными трудностями. Однако наиболее популяр; ной оказалась точка зрения, согласно которой русские выработа; ли совершенный культурный механизм, позволяющий справиться с экстремальными условиями. Результаты моих собственных ис; следований позволяют опровергнуть первое из трех этих утверж; дений. Отдельные свидетельства индивидуальной травмы зачастую можно скрыть, но их общее число громадно.

Однако само наличие мнения, что русские обладают иммуни; тетом к травме, оказывает воздействие на поведение и становится препятствием к обсуждению симптомов индивидуальной травмы. Другие два мнения, несомненно, заслуживают более пристально; го рассмотрения в свете проведенных интервью и исследований архивных материалов советской эпохи.

Не составляет труда собрать доказательства того, что советские граждане верили в то, что они выше слабостей и неврозов своих западных союзников. Практически все ветераны Великой Отече; ственной войны — мужчины и женщины, офицеры и рядовые —

618

КАТРИН МЕРРИДЕЙЛ. СОЗНАНИЕ КОЛЛЕКТИВА...

в беседе со мной затрагивали эту тему и отстаивали эту точку зре; ния. Среди представителей других народов подобная стойкость отмечалась — с неохотой — лишь у финнов. Сходные взгляды были характерны и для представителей медицинского и технического персонала, которые ухаживали за ранеными во время войны. «Мы боролись с фашизмом, — говорили эти люди, — это был вопрос жизни и смерти». Конечно, мои собеседники помнят и тех, кто со; шел с ума, не выдержав напряжения войны; и тех, кто, застрелив ряд своих товарищей, затем направил дуло пистолета на себя; и тех, кто с воплем бросился под вражеский огонь; и тех, чьи обнаженные, замерзшие тела находили после странного побега с фронта. Одна; ко о таких людях говорилось как о редких исключениях.

Люди, которые пережили войну в тылу, придерживаются похо; жей точки зрения. Лишь с помощью самых настойчивых расспро; сов сейчас можно услышать рассказ о панике и стрессе, охватив; ших практически каждого в самые мрачные годы войны. Советские историки на подобные факты не обращали внимания; они торопились поведать миру другую, более героическую исто; рию. Люди, пережившие войну, до сих пор собираются для того, чтобы повторить официальную версию, поддержать друг друга рассказами о выносливости и товариществе. Мнение о том, что пережитые физические страдания невозможно сравнить ни с чем, разделяется всеми. Однако идея о пережитой психологической трав; ме не воспринимается в принципе. «Мне снились кошмары, — уве; ряла меня одна женщина, — но что значит постдраматический (sic!) стресс?» Среди причин, по которым я беседовала с этой женщиной, был ее опыт работы психологом сразу после войны. Она заверила меня, что продолжает читать психологические журналы и встреча; ется с коллегами по профессии. «Травма? — вторила ей группа вра; чей. — Да мы бы были рады, если бы еды хватало на всех».

Следует отметить, что для людей, с которыми я беседовала спу; стя более полувека после войны, характерна одна общая черта. Как выразилась одна из бывших нянечек: «Хорошо, что мы были мо; лодыми. Я бы не хотела через все это пройти сейчас». При этом многие из моих респондентов говорили о том, что их родители (в особенности матери) отличались еще большей стойкостью. «Мама пережила голод 1921 года, — говорили они часто. — Поэтому она знала, что нужно делать в 1942;м».

Согласно практически всеобщему мифу, почти все русские, невзирая на возраст, пережили войну, не испытав психическую

619