ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

РАБОТА СКОРБИ

тое и каждое восстановленное воспоминание возвещает новую бит ву за идентичность, одновременное создание и воссоздание лично сти, собирание разрозненных о ней упоминаний и новое их рассе ивание — день ото дня, в постоянной борьбе за связность.

В «Первом человеке» (1994) Альбер Камю описывает посеще ние могилы отца, которого ему не довелось знать сорокалетним1. Он оказывается поблизости случайно, не в силу какого то разра ботанного плана (фактически он навещает своего старого учите ля, который в детстве заменял ему отца)2. Он также выполняет просьбу матери, часто просившей его посетить никогда ею не видeнную могилу. Много старше отца, убитого в битве на Марне

в1914 году, Камю, стоя над его могилой, внезапно переполняется желанием больше узнать об этом человеке, погибшем во Франции всего через несколько дней после того, как его нога впервые сту пила на эту землю. Но никто ничего не помнит. Мать давно все забыла не только потому, что прошло столько лет, но — как гово рит автор — и потому, что бедные не помнят, слишком озабочен ные заработками и повседневным выживанием3. Кроме того, она не может писать и читать, с трудом говорит и слышит. Увидев отца

впервый раз, Камю сталкивается с его отсутствием. Отец здесь все го на мгновение, через миг он исчезнет. Поиск утраченной памя ти об отце приводит Камю к открытию собственного детства. Бо лее того, после визита Камю на могилу Первая мировая — не имевшая до этого момента особой значимости для писателя —

1 Камю А. Первый человек // Камю А. Сочинения: В 5 т. Т. 4. Харьков: Фо лио, 1998. С. 226–231.

2 Одна из первых нитей между ребенком и отцом протягивается, когда его

любимый учитель вслух читает в классе роман Романа Доржелеса «Деревянные

кресты», в котором описан опыт Первой мировой войны (роднящий отца Камю и отца учителя). Немногим позднее, после визита Камю на могилу отца, ста

рый учитель на прощание дарит ему эту книгу (Камю А. Первый человек.

C. 302–311).

3 «Память у бедняков вообще не так богата, как у людей состоятельных, у них меньше вех в пространстве, поскольку они редко покидают места, где живут, меньше вех во времени, так как жизнь у них течет серо и однообразно. Существует, конечно, память сердца, которая считается самой надежной, но

сердце изнашивается от труда и горя и под бременем усталости становится за

бывчивым. Утраченное время не исчезает бесследно только у богатых. У бед

ных оно оставляет лишь размытые следы на пути к смерти. К тому же, чтобы

вынести эту жизнь, лучше поменьше вспоминать, придерживаться течения

дней, час за часом, как делала его мать…» (Камю А. Первый человек. C. 265).

690

ОМЕР БАРТОВ. ТРАВМА И ОТСУТСТВИЕ ПОСЛЕ 1914 ГОДА

наделяется неведомым ему прежде смыслом, объединяющим два поколения и две мировые войны.

Примечательно сходство между недавно опубликованным не завершенным автобиографическим романом Камю, найденным среди его вещей на месте автокатастрофы, в которой погиб соро касемилетний писатель в 1960 году, и полуавтобиографическим романом Жоржа Перека «W, или Воспоминание детства» (1975)1, опубликованным в 1975 м, за семь лет до смерти сорокашестилет него Перека. Отец Перека погиб так же абсурдно, как и отец Камю,

в1940 году во время немецкого нападения на Францию. Перек, которому в то время было четыре года, почти ничего об отце не помнил. Он начинает осознанный поиск собственного детства через двадцать лет, когда ему сорок — столько же, сколько было Камю в начале его поиска. Но если Камю должен изобрести свое детство потому, что те, кто могли бы ему что то рассказать, негра мотны и задавлены бедностью и тяжелой работой, то Перек не может вернуться к сценам своего детства потому, что люди, окру жавшие его тогда, были у него отняты и убиты. Мать Камю живет

вотдаленном, недостижимом мире, бессловесно глядя в окно. Мать Перека была депортирована в Освенцим, когда тому было шесть. Он утверждает: «У меня нет воспоминаний о детстве»2, — и пишет, чтобы сохранить отсутствующее: отнятых у него родите лей, вместе с которыми исчезла память его детства. «Я пишу, по тому что они оставили во мне несмываемую метку, и ее след — черта письма: воспоминание о них умирает в письме; письмо — это воспоминание об их смерти и утверждение моей жизни»3.

Потеря родителей, детства, памяти есть также столкновение с войной и зверствами, с порожденными человеком бедствиями, одним из гибельных следствий которых является не только унич тожение людей, но и перечеркивание их памяти, перечеркивание не только памяти выживших, но и — иным, извращенным спосо бом — памяти преступников (памяти об их преступлениях и жер твах). Никто не помнит. И в то же время помнят все. Но память всех — это ничья память. Как пишет Перек, до двенадцати лет он вряд ли что то помнил: «Это отсутствие истории меня долгое вре мя успокаивало». Это отсутствие истории защищало его от его соб

1 Перек Ж. W, или Воспоминание детства. СПб.: Ювента, 2002. 2 Там же. С. 6.

3 Там же. С. 49.

691

РАБОТА СКОРБИ

ственной истории. Не помнить означало избежать боли. От отве тов на вопросы о его истории его освобождала «другая история, Ве ликая история, История с большой буквы», отвечая «войной, ла герями». История, думал он, обладала «объективной сухостью», «внешней очевидностью», «невинностью», тогда как его собствен ная история, «моя пережитая история, моя настоящая история, моя собственная история» не была, «как нетрудно предположить… ни сухой, ни объективной, ни внешне очевидной, ни очевидно невинной»1. Поэтому память, а скорее, знание Истории может так же служить убежищем от памяти о собственной частной истории. Но никому никогда не удается избежать проникновения Истории в рассказы о личном, ибо частное бывает проглочено и поглоще но, и все, что остается, — фрагменты, которые можно сложить так или этак, не зная, что соотносится с чем, ибо все инструкции и все указатели исчезли. Поэтому Перек ускользает в воображаемую и нарастающе чудовищную W, сказочную землю его детства, превра тившуюся в его взрослом воображении в землю спорта и бесчело вечности и постепенно принимающую вид нацистской «концент рационной вселенной». В свою очередь, Камю, однажды ускользнув из своей родины во Францию, к нации, с которой он чувствует культурную близость, теперь стремится вернуться в Ал жир — место физического детского наслаждения жизнью и приро дой, место «первого человека». Но туда нет возврата, потому что для Камю невозможно осуществить разговор с «первым челове ком» его жизни — с его давно умершим, молчащим отцом и с его неграмотным изможденным дядей; да и сам он — давно затронут цивилизацией и теперь чужак в своем отечестве, ожидающем под ступающей войны и смертоубийства, горькой и кровавой борьбы между Францией и Алжирским движением освобождения, которая разрушит для него отечество сразу и навсегда.

Перек и Камю возвращаются к сцене преступления, к физичес ким следам смерти, к могиле отца, к войне, и из этих мест бойни они стремятся вернуться к детству, к домам, где жили, к улицам, по которым бегали детьми. Это — запоздалое возвращение, долго откладываемое, болезненное, почти парализующее, но, открывая возможность памяти, оно и жизнь делает возможной, а следова тельно, и способность думать и о будущем, и о его еще не вопло щенной памяти. Мы живем в век, насыщенный воспоминаниями

1 Перек Ж. W, или Воспоминание детства. СПб.: Ювента, 2002. С. 6.

692

ОМЕР БАРТОВ. ТРАВМА И ОТСУТСТВИЕ ПОСЛЕ 1914 ГОДА

о прерванном детстве, потерянных родителях, беспрецедентных разрушениях1. Память о разрушении может быть столь невыноси мой, столь обессиливающей и чреватой отчаянием, что забвение становится заманчивым. Но и отсутствие памяти делает жизнь равно невыносимой, ибо она проживается в непостижимой, неиз веданной пустоте, без надежды на будущее. Мы помним, чтобы быть в состоянии забыть, и забываем — только чтобы помнить.

Мы помним. Но память, как мы знаем, эфемерна, а сознание человека непостоянно. То, что одни помнят, другие забывают, то, что одни восстанавливают, — другие скрывают. Память может ос вобождать, а может и похоронить под своим грузом. Память о про шлом всегда проецирует себя в будущее, всегда угрожает монопо лией на наши надежды и чаяния. Поэтому мы приспосабливаем ее к нашим нуждам, искажая ее по ходу дела, проецируя это искаже ние в будущее, превращая и его в кривое зеркало воображаемых, сфабрикованных воспоминаний.

Одна из самых поразительных черт Второй мировой войны и Холокоста — то, что и немцы, и евреи помнят их как события, в которых они пострадали. О преступниках, может быть, и помнят, но они редко записывают свои воспоминания или не помнят себя как преступников. Больше того, места, в которых пострадали нем цы и евреи, — различны. Немцы помнят о страданиях в тылу от бомбежек и изнасилований и на фронте — от врагов и от своих. Евреи помнят о страданиях в гетто, концентрационных лагерях и лагерях смерти2. Поэтому на сцене не видно воспоминаний глав ных действующих лиц тех травматических событий, которые и привели к появлению жертв. Зло торжествует в действительности и в памяти, но его посланники, оставаясь безликими в ходе собы тия, лишены какой либо памяти и после него3. И еврейские, и

1 См. недавний пример в статье: Lorch D. Frantic, Bittersweet Reunion For

Rwandan Exile Children // The NY Times. September 18, 1995. P. A1, A3.

2 Смотри, например: Des Pres T. The Survivor: An Anatomy of Life in the Death Camps. NY, 1976; Evans R. In Hitler’s Shadow: West German Historians and the Attempt to Escape from the Nazi Past. NY, 1989; Holocaust Remembrance: The Shapes of Memory / G.H. Hartman (ed.). Oxford, 1994; Maier C.S. The Unmasterable Past:

History, Holocaust, and German Nationalism. Cambridge: Mass., 1988; Young J.E. The

Texture of Memory: Holocaust Memorials and Meaning. New Haven, 1993.

3 Об исключении, подтверждающем правило, см.: Kommandant in Auschwitz:

Autobiographische Aufzeichnungen des Rudolf Hцss. 10th edn. / M. Broszat (ed.).

Munich, 1985.

693

РАБОТА СКОРБИ

немецкие воспоминания служат посредниками между памятью и вытеснением. Первые (часто сознательно) вытесняют зло, которое им довелось претерпеть или которого удалось избежать, посколь ку его выражение может полностью блокировать их способность реконструировать идентичность из тех воспоминаний, которые они предпочли вызвать1. Вторые (часто бессознательно) вытесня ют зло, которое они совершили или которому способствовали, поскольку память о нем делегитимировала бы их собственный ста тус жертв, подорвала бы их идентичность. Одно из озадачивающих следствий этого феномена в том, что по ходу дела число жертв невероятно увеличивается, число преступников резко уменьшает ся, и обе группы начинают восприниматься одинаково не потому, что у них общие судьба или память, но потому, что обе они пре тендуют на роль жертвы. Память обусловлена не только события ми прошлого, но и их осознаваемыми последствиями для будуще го. Прошлое помнится только после того, как оно случилось. Вот почему память по истечении времени всегда более пластична, чем вспоминаемые события, даже если она затемнена и более спорна, изменчива и ненадежна. А когда прошлое насильственно и трав матично, наполнено утратами и отсутствиями, то память еще бо лее нацелена не просто на воспоминание, но на то, чтобы сделать непрерывное существование возможным.

Это можно проиллюстрировать, сопоставив мемуары двух нем цев, которые были солдатами вермахта, хотя и противостояли на цистскому режиму, и мемуары двух евреев, которые пережили Хо локост, сменив идентичность и найдя приют в католических миссиях. Интересны и параллели между текстами, и серьезные различия между ними. Все четыре автора восстанавливают память о детстве спустя несколько десятилетий после описываемых собы тий; все четверо отдают отчет, пусть и в различной степени, что их воспоминания важны для настоящего и значимы для будущего, что в этом смысле воспоминания — не просто трудная, почти невыно симая регистрация прошлых событий, но и указание на будущие возможности; однако все четыре текста отмечены оптимизмом, объясняемым в значительной мере тем, что эти люди пережили

1 См., например: Buruma I. The Wages of Guilt: Memories of War in Germany and Japan. NY, 1994; Horwitz G.J. In the Shadow of Death: Living Outside the Gates of Mauthausen. NY, 1990; Langer L. Holocaust Testimonies: The Ruins of Memory. New Haven, 1991; Segev T. The Seventh Million: The Israelis and the Holocaust. NY, 1993.

694

ОМЕР БАРТОВ. ТРАВМА И ОТСУТСТВИЕ ПОСЛЕ 1914 ГОДА

события, унесшие миллионы жизней, и сами были на волосок от гибели. Более того, это мемуары индивидов с двойными идентич ностями: соучаствующих нонконформистов; скрывающих свою религиозность верующих; инсайдеров, притворяющихся аутсайде рами (в случае немцев); взрослых детей; квазиобращенных прозе литов; аутсайдеров, выдающих себя за инсайдеров (в случае евреев). Наиболее важно то, что эти мемуары раскрывают как способность индивида в кризисное время иметь одновременно несколько иден тичностей, так и трудность выбора между этими идентичностями, когда кризис позади, трудность отделения «реальности» и маски, надетой лишь для того, чтобы духовно и физически выжить, труд ность сборки нового «я» из фрагментов, оставленных травматичес ким событием. Существенно, что немецкие авторы гораздо мень ше отдают себе отчет в процессе воссоздания идентичности посредством памяти и вытеснения и менее озабочены проблемой отсутствия и утраты. Но сознательно или нет — в этих описаниях двойных, множественных жизней только некоторые стороны ка жутся очевидными для писателей, а другие должны быть опозна ны читателями, понимающими неизбежную двусмысленность та ких текстов. Действительно, мемуары немало говорят о внутренних сложностях запечатления травматической памяти, возможно, даже

онеспособности запечатлеть ее точно; о необходимости сделать эту память выносимой — для того, чтобы ее можно было записать; и

отом факте, что память может стать выносимой (но также и ме нее правдивой, очищенной именно от тех моментов, что сделали ее невыносимой) только после того, как она записана. В этом смысле травма преодолевается не посредством столкновения с ее неизменностью, с тем, как все «реально произошло» (что в любом случае недостижимо), но скорее посредством конструирования вначале более выносимого ее образа, образа, на который мы мо жем смотреть, не обращаясь в камень. Другими словами, мы име ем дело с проекцией очень тревожной, двусмысленной, неопреде ленной памяти о прошлом на предвосхищаемое будущее (война, травма), с постоянным присутствием в сознании, с неизменной угрозой, с ежедневной борьбой, какие можно преодолеть, только реорганизуя прошлое или по крайней мере память о нем. Это тем более трудно там, где большая часть реорганизуемой памяти со ставлена из пустот.

Последним обстоятельством отчасти объясняются существен ные различия между немецкими и еврейскими мемуарами. Писа

695

РАБОТА СКОРБИ

тель Генрих Белль вырос в католической семье, поддержавшей его сопротивление нацизму и нежелание вступать в гитлерюгенд. В романе «Что станется с мальчиком, или Какое нибудь дело по книжной части» (1985) он описывает истоки своей отважной пос левоенной моральной позиции, противостояния всем формам ли цемерия и контроля и предпосылки его независимого нетрадици онного католицизма, сделавшего Белля бельмом на глазу и для консерваторов, и для левых1. Но о том, что в конечном счете ста лось с мальчиком Беллем в военные годы, мы знаем: он стал сол датом вермахта, не желавшим служить фюреру, но столь отважным

ирешительным, что, несмотря на свои боевые ранения, он вновь

ивновь возвращался на фронт. В этих мемуарах Белль не доходит до службы в армии, но в других полуавтобиографических истори ях, большей частью написанных сразу после войны, он службу описывает2. Это трудная, болезненная память, но очищенная от того, что сделало ее совершенно невыносимой и потому нерасска зываемой, а именно: не память о страданиях Белля и его товари щей, но память об их бесчисленных невинных жертвах. Наконец, это память о мужестве и жертве (или, возможно, о мужестве жер твы) в мире, который запомнят как такой, что сделал такие жерт вы возможными. Поэтому это память, которая приспособлена к службе будущему, а не извлечению прошлого, память, где истин ная вера и совесть позволили мужчине остаться мужчиной, утвер диться как человеку — даже если он и помнит себя только как жертву и никогда — как преступника3.

1 Белль Г. Что станется с мальчиком, или Какое нибудь дело по книжной

части // Белль Г. Собр. соч.: В 5 т. М.: Художественная литература, 1996. Т. 5.

2 Имеются в виду романы Г. Белля «Солдатское наследство» (1985) и «По езд пришел вовремя» (1972). Здесь уместно привести рекламную вставку на обложке немецкого издания романа «Поезд пришел вовремя», подписанную

Генри Плардом, поскольку она указывает на последовательность, с какой Белль

представлял всех солдат как жертв: «Есть авторы, облагораживающие войну, и

авторы, знававшие юмор и грубые радости воинов. Ни в одной из работ Белля вы не найдете даже выборочного одобрения войны, нигде у него человек не предстает иначе, нежели жертвой войны» (перевод и примеч. автора).

3 См. об этом также: Bartov O. The Conduct of War: Soldiers and the

Barbarization of Warfare // Resistance Against the Third Reich: 1933–1990 /

M. Geyer, J.W. Boyer (eds.). Chicago, 1994. P. 39–52; Idem. «...seit die Juden weg sind»: Germany, History, and Representations of Absence // A User’s Guide to

German Cultural Studies / S. Denham, I. Kacandes, J. Petropoulos (eds.). Ann Arbor:

University of Michigan Press, 1997. P. 209–226.

696

ОМЕР БАРТОВ. ТРАВМА И ОТСУТСТВИЕ ПОСЛЕ 1914 ГОДА

Мемуары Отля Айчера (Otl Aicher) изображают его близким другом Ганса и Софии Шолл, основателей студенческой группы сопротивления «Белая Роза» в Мюнхенском университете, впос ледствии раскрытой и уничтоженной немецкими властями. Айчер по происхождению лютеранин, и его воспоминания перемежают ся с теологическими размышлениями, выдающими проницатель ный, глубоко религиозный, но нестандартный ум. Он тоже отказал ся вступить в гитлерюгенд, был подвергнут властями остракизму и не получил школьного аттестата. В отличие от Белля, он не был смелым и решительным солдатом, при первой же возможности старался покинуть фронт, чтобы заняться гражданской службой. Айчер ненавидел военное руководство, отказался от офицерского звания, справедливо считая младших офицеров вермахта становым хребтом режима и убежденными «нацистами без членских билетов», как он их неоднократно называл1. Он даже туманно говорит о звер ствах нацистов, хотя и считает их весьма схожими с теми, что тво рили все нации в какой то момент своей истории2. Однако его мемуары — странная смесь антинацистских настроений и соглаша тельства, обвинений в адрес немецкого общества (особенно бур жуазии) и заявлений о личной последовательности. У Айчера мно го болезненных воспоминаний о войне и нацизме, но его память об этом времени, и особенно о его собственной роли, такова, что не вызывает проблем в жизни, ибо, подобно Беллю, он был и в игре, и вне ее. Он был частью происходящего, чтобы выжить, ос таваясь при этом достаточно вовне, чтобы чувствовать свою вину искупленной. Как и Белль, он тоже — «внутренний иммигрант», отсюда и название его мемуаров: «Innenseiten des Krieges» («Война изнутри»). Даже когда он направляет пушки вермахта на русских солдат, будучи артиллерийским наводчиком, «в действительности» он не вполне там, если речь идет о его сознании; даже когда он избегает ареста гестапо (в несколько сомнительном эпизоде), «в действительности» он — член группы сопротивления «Белая Роза». Долгая и успешная послевоенная карьера была поэтому Айчеру гарантирована, хотя, как и Белль, он сильно критикует «государ ство» и то, что его олицетворяет. Его память поэтому — выноси ма, если не сказать самодовольна, но при этом она выдает глубо

1 См. об этом подробнее в: Bartov O. The Eastern Front, 1941–1945: German

Troops and the Barbarisation of Warfare. London, 1985.

2 Aicher O. Innenseiten des Krieges. Frankfurt/M., 1985.

697

РАБОТА СКОРБИ

ко вытесненные чувства вины и сомнения в себе, о которых автор, кажется, не подозревает.

Память же людей, переживших Холокост детьми и обращенных взрослыми, — это память потерь и разлуки, отсутствия и вырван ной идентичности, вытесненная, фрагментированная, травматич ная. О ней не вспомнили, потому что она невыносима, а когда она все же поднимается на поверхность сознания, то угрожает подо рвать все, что было построено с такой заботой и такой болью, — эту другую, третью идентичность, последнее оставшееся хрупкое убежище. «Переход в иную религию у взрослого, — пишет Сол Фридляндер в “Когда приходит память” (“Quand vient le souvenir...”), — может быть чисто формальным делом… или может быть результатом странствия души, завершаемого свободным ре шением; ничто не исчезает, но все изменилось; новая идентич ность тогда превращает предшествующее существование личнос ти в набросок или в подготовку»1. Но для Фридляндера — для ребенка, родители которого стремились спасти его любой ценой, — обращение в католицизм имело более глубокий, травматический, прочный смысл: «Отрицание прошлого, на которое меня обрекли, не было ни формальным делом — ибо мой отец обещал не только принять мое обращение, но и позаботиться о моем католическом образовании, когда жизнь вернется к норме, ни, конечно, резуль татом странствия души. Первые десять лет жизни, память о детстве должны были исчезнуть, так как синтез между тем человеком, что я был, и тем, кем мне предстояло стать, был невозможен»2.

Обращение спасло Сола Фридляндера — физически спасло. Но обращение означало невосстановимую потерю родителей, детства и себя. Духовно оно было эквивалентом детского ада. Сбежав из католической школы интерната, куда послали его родители, маль чик цепляется за спинку отцовской больничной кровати, пока его не вернули в интернат, после чего он родителей уже никогда не увидит: «Как родителям удалось ослабить мою хватку, не разрыдав шись у меня на глазах?» Он не знает, он не помнит: «Все было сметено катастрофой и ходом времени. Все, что в тот момент чув ствовали мать и отец, исчезло вместе с ними, все, что чувствовал я, — навсегда утрачено, и от этого разрыва сердца остается только

1 Friedlander S. When Memory Comes. 2d edn. NY, 1991 («Quand vient le souvenir». Paris, 1978).

2 Ibid. P. 70–78.

698

ОМЕР БАРТОВ. ТРАВМА И ОТСУТСТВИЕ ПОСЛЕ 1914 ГОДА

виньетка в моей памяти — образ мальчика, возвращающегося на зад по улице ля Гар, в мирном осеннем свете, между двух одетых в черное монахинь»1.

Шломо Брезниц расстался с родителями у входа в католичес кий приют, где должна была остаться и его старшая сестра: «Пос леднее прости было преступно кратким. Мы все понимали, что происходит, но не сказали друг другу ни слова. Слезы перемеша лись на наших лицах, и даже после того, как они ушли, я чувство вал вкус соли на губах. Этот вкус был их последним материальным остатком, и какое то время я пытался различить соль моего отца

имоей матери… Означало ли официальное принятие в приют то, что я стал сиротой?»2

Фридляндер и Брезниц были обращением спасены и в детстве

имолодости оба преуспели в изучении религии. Их предшеству ющая еврейская идентичность была угрозой, скрываемым пятном, причиной бесконечных тревоги и стыда, но также и единственной нитью, связывающей их с детством и родителями. После войны выжившая в лагерях мать сказала Брезницу, что местный епископ защитил мальчика именно потому, что, зная, что Брезниц — еврей, был поражен его сверхординарной способностью запоминать мо литвы на латыни. Так что память — выученные латинские тексты — способствовала спасению Брезница. Фридляндеру его идентич ность открывает учитель иезуит, когда тот стоит на пороге школы иезуитов и многообещающей церковной карьеры. Война к тому времени кончилась, но Фридляндер ничего не знает о происшед шем. Они стоят под картиной, изображающей Христа на кресте:

«Разве твои родители не погибли в Освенциме?» — спросил отец Л. Что значило это имя? Где был Освенцим? Он, должно быть, понял, что я ничего не знал об уничтожении евреев, для меня смерть ро дителей была обернута в туманные образы и неясные обстоятель ства, никак не связанные с реальным ходом событий. И так, перед этим невнятным Христом, я слушал: Освенцим, поезда, газовые камеры, печи крематориев, миллионы мертвых…

От отца Л. он узнает об антисемитизме:

1 Ibid. P. 87–88.

2 Breznitz S. Sedot ha’zikaron. (Memory Fields). Tel Aviv, 1993. P. 35–36 (пере вод с иврита автора).

699