ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ИСТОРИИ РАСПАДА

травму. Имеющиеся архивные данные говорят о другом. Жертвы травмы, возможно, не задержались в памяти, но их было немало. Во время войны более внимательные работники здравоохранения задавались вопросом о причинах нервного и соматического состо; яния пациентов. Группа врачей писала в 1948 году: «Патология высокого давления, называемая ленинградской гипертонией, возникает в результате двух факторов: продолжительной и интен; сивной нервно;психологической травмы и недоедания... Из этих причин нервно;психологический фактор является более важным». В этом же отчете выделялся страх как причина гипертонии. Отме; чалось также и то, что наиболее ярко выраженные невротические симптомы — те самые, что раньше связывались с военной контузи; ей, — более распространены среди тех, кто испытали бомбардировку и артиллерийский огонь, нежели среди тех, кто пережили голод1.

Идея о несокрушимой внутренней стойкости русских, таким образом, является мифом, точно так же как она является мифом и в любом другом обществе. Различие в том, что история ленинг; радского военного невроза стерлась из памяти. Даже профессио; нальные психиатры забыли, что у ряда советских граждан шрамы были не только на теле. Так, одна из самых уважаемых специалис; тов в Санкт;Петербурге — женщина пятидесяти лет — уверяла меня, что свидетельств посттравматического стресса среди блокадников не существует. Ее поправила ее престарелая коллега, пенсионерка: «Были такие свидетельства, только о них никто теперь не говорит. Были даже самоубийства. И было много других проблем»2. По сло; вам этой женщины, таким людям мало чем можно было помочь. Однако имелись и другие причины, объясняющие исчезновение индивидуальной травмы как проблемы в послевоенной России.

Советский миф о героизме родился с началом войны. Хотя официальная пропаганда играла в становлении этого мифа важную роль, желание выжить было и без того сильным. Выживание ста; новилось целью и предметом гордости. После десятилетия молча; ливого страдания санкционированная государством борьба с Гит; лером давала советскому человеку новое чувство собственного

1 Государственный архив г. Санкт;Петербурга (ГАГСПб. Ф. 9156. Оп. 4. Ед.

хр. 321. Л. 14, 15). Отчет о неврологических причинах гипертонии среди пере; живших блокаду; за главной подписью профессора И.Я. Раздольского.

2 Интервью с Валентиной Карловной Мягер и Ниной Павловной Вянчако; вой. 20 октября 1997.

620

КАТРИН МЕРРИДЕЙЛ. СОЗНАНИЕ КОЛЛЕКТИВА...

достоинства. Ужас войны было легче перенести, поскольку борь; ба за выживание во многом велась открыто, сообща с другими людьми — в отличие от переживаний запретной боли, связанной с последствиями голода или террора. Многие ветераны говорили о том, как проявление храбрости или частный пример выживания будили чувство собственного достоинства в других. Для молодежи стало понятнее значение их физической силы, инициативы, сме; лости1. Послевоенная эйфория, помимо ощущения победы, свя; зывалась еще и с надеждами на то, что заслуги, связанные с вой; ной, найдут свое отражение и в большей демократичности, и в лучшей материальной жизни2. Это было чувство, которое так удач; но описала Ольга Берггольц, одна из самых известных поэтов бло; кадного Ленинграда:

В грязи, во мраке, в голоде, в печали, Где смерть, как тень, тащилась по пятам, Такими мы счастливыми бывали, Такой свободой бурною дышали, Что внуки позавидовали б нам.

Советский опыт ведения войны как пример коллективной со; лидарности не является уникальным. В большинстве стран, при; нимавших участие во Второй мировой войне (включая и Великоб; ританию), число случаев индивидуальной травмы было значительно меньше по сравнению с Первой мировой войной. Рассказы советских ветеранов о том, что они сражались за своих близких, за Россию, за свой город или село, можно услышать и в других частях Европы. Многие ветераны вообще отрицают, что они на самом деле дрались, как говорится в известной фразе, «за Роди; ну, за Сталина». «Мне кажется, я сражался за свой город, — вспо; минал один из ветеранов, — не думаю, что думал тогда о Родине». Что же касается Сталина, то, по крайней мере в некоторых частях, его имя упоминалось реже, когда дела шли не так хорошо. Солдаты пели песни о ненависти к Гитлеру, а не о любви к Сталину3. Мно;

1 Это распространенное мнение описано историком Михаилом Гефтером,

который также принадлежал этому поколению. См.: Зубкова Е.Ю. Общество и

реформы. 1945–1964. М., 1993. С. 19.

2 Зубкова Е.Ю. Общество и реформы. С. 36.

3 См.: Пушкарев Л.Н. Из наблюдений над творчеством фронтовиков // Эт; нографическое обозрение. 1995. № 4. С. 25–35.

621

ИСТОРИИ РАСПАДА

гие обратились к религии, потому что «одно дело играть со смер; тью, а другое дело погибнуть на самом деле». По свидетельству сына политработника, в блокадном дневнике 1942 года его отец страница за страницей повторяет одни и те же слова «Господи, спаси нас, помоги нам, Господи»1.

И все же публично;приватный мир советского коллектива Ста; лин никогда не покидал. Несмотря на все сходства между советс; кими людьми и людьми Западной Европы, как военными, так и гражданскими, нельзя отрицать тот факт, что советские люди были несвободными. Двадцать лет авторитарного управления, десятиле; тие непрерывных репрессий и годы всеохватывающей пропаган; ды не могли не изменить советских людей. Даже в разгар войны трусов и паникеров могли расстрелять на месте. Снайперы, кото; рым доводилось заниматься такими расстрелами, и сейчас без со; жаления вспоминают о том, что они выполняли подобную мис; сию, утверждая — годы спустя — что идеологическое единство было превыше всего2. И во время войны, и после нее стремления государства, несомненно, оставались тоталитарными по своей сути. Вопрос в том, удалось ли их воплотить в жизнь. Можно ли найти в советской жертве, принесенной поколением сталинизма, некий дополнительный элемент? Повлиял ли он на историю ин; дивидуальной травмы? По свидетельству очевидцев, такой элемент был; более того, он имел громадное значение не только для Вели; кой Отечественной войны, но и для последующего переживания индивидуальной боли и вины.

Таким решающим элементом в деле коллективной жертвенно; сти советской поры было отсутствие выбора. Конечно, можно ут; верждать, что и в демократических странах мощные социальные санкции превращают в удел лишь самых решительных право про; тестовать против войны, право не участвовать в войне и право подвергать сомнению ту цену, которая платится за победу. Все эти санкции существовали и в России. Кардинальное отличие состо; яло, однако, в том, что в СССР право возражать нейтрализовалось страхом перед общественным позором. Несогласных ждал арест. Тысячи — трудно привести точные цифры — встретили смерть, пулю в затылок или холод Колымы. Годы, последовавшие за под;

1 Респондент, пожелавший остаться неназванным. С.;Петербург, 22 октября

1997.

2 Респондент, пожелавший остаться неназванным. Москва, 1997.

622

КАТРИН МЕРРИДЕЙЛ. СОЗНАНИЕ КОЛЛЕКТИВА...

писанием мирного договора, не принесли облегчения. В этих ус; ловиях в Советской России невозможно было извлечь личную выгоду из цинизма (наподобие того, что впоследствии вошел в моду в Западной Европе) или даже из культивирования собственной боли. После нескольких лет тягостного молчания единственной допустимой версией о личном опыте войны стала та, которую можно было бы разделить с другими в патриотических песнях, историях о стойкости и торжественной скорби о погибших героях.

Восприятие себя в качестве жертвы не приветствовалось и ме; диками. Единственным способом лечения психологической трав; мы, доступным небольшой группе военных психиатров на фрон; те, было применение сильнодействующих химических препаратов. Особенно часто применялись транквилизаторы, которые должны были вернуть солдата в строй в считанные дни. Как писалось в одном из учебников по военной психиатрии, максимальный срок такого лечения составлял три недели1. Такова была медицина для героев, воспитанных в сталинском режиме. Это также был един; ственно доступный способ лечения в тех условиях.

Отчетов, описывающих случаи военной контузии среди совет; ских военных, существует очень мало. Никогда не афишировались данные по распространенности психических расстройств, возник; ших в результате артиллерийского огня, бомбардировки, утраты, горя, голода, и у гражданских лиц. Даже сами пациенты не жела; ли привлекать к себе внимание. Записи, сделанные в психиатри; ческих больницах Ленинградской области начиная с 1945 года, проливают свет на причины такого замалчивания2. Во;первых, не хватало материальных средств на лечение таких пациентов; боль; ницы были в запустении, не обогревались, недоставало медперсо; нала для ухода за госпитализированными больными. Более того, среди персонала практически не было мужчин, которые могли бы удержать буйных и агрессивных больных. Пациенты часто убега; ли3. Больные с повреждениями черепа отказывались от хирурги;

1 Лечение описывалось в учебниках для военных психиатров, таких как «Военная психиатрия» (Л., 1974).

2 Записи сохранились в Государственном архиве г. С.;Петербурга

(ГАГСПб. Ф. 9156. Оп. 4). Информация, о которой идет речь, относится к

1942–1948 годам.

3 ГАГСПб. Ф. 9156. Оп. 4. Ед. хр. 491. Л. 1. В этом же отчете отмечается рост

«несчастных случаев»; неясно, однако, является ли эта формулировка эвфемиз;

мом самоубийства.

623

ИСТОРИИ РАСПАДА

ческого и какого;либо другого вмешательства1. Амбулаторные пациенты с военным или блокадным неврозом страдали также от нехватки самого необходимого: от недостатка витаминов, от отсут; ствия жилья. Учитывая ограниченные возможности, медицинские службы могли лишь выписать рецепт на дополнительное питание, побеседовать с районными властями об обеспечении таких паци; ентов жильем и надеяться на то, что больные… справятся сами. Многим, судя по всему, это удалось. В конце концов, любой при; ступ безумия или помешательства с неизбежностью ухудшал шан; сы на улучшение экономических и социальных условий жизни человека. В итоге число обратившихся к врачам по поводу гипер; тонии, страха и стресса резко сокращается после 1946 года. Даже люди с ампутированными конечностями стали обращаться за по; мощью все реже. Так или иначе, лекарств, которые им можно было выписать, все равно практически не было.

Более тревожные свидетельства искусственного подавления травмы касаются группы людей, которые в детском возрасте пост; радали от мин, гранат или шальной пули. Некоторые из этих па; циентов ослепли, другие подверглись ампутации конечностей или были парализованы. Все эти пациенты перенесли шок в момент ранения. У многих физические раны сопровождались горем — ут; ратой близких или родного дома. Однако, когда я беседовала с такими пациентами в Киеве, ни один из них не упомянул о пси; хологической травме2. Для них увечье стало лишь началом борь; бы длиной в целую жизнь, борьбы за то, чтобы остаться в обще; стве, поступить в университет, вести более или менее нормальный образ жизни на виду у всех. Многие воспринимались с подозрени; ем, как люди, избежавшие исполнения своего гражданского дол; га. Соседи их сторонились. Вместо того чтобы получать пенсии, пособия или хотя бы какую;нибудь помощь, эти невинные жерт; вы войны, многим из которых не было даже двенадцати лет, когда их ранило, в буквальном смысле подвергались остракизму. Сход; ной была и судьба тех, кто перенес серьезные психические послед; ствия войны. Они растворились в учреждениях, чьи методы лече; ния — не говоря уже об условиях жизни — вряд ли способствовали

1 Там же. Ф. 9156. Оп. 4. Ед хр. 1516. Л. 104; об этом же говорится и на дру;

гих страницах.

2 Интервью, июнь 1998.

624

КАТРИН МЕРРИДЕЙЛ. СОЗНАНИЕ КОЛЛЕКТИВА...

выздоровлению1. Так формировался миф о том, что русские непод; властны боли.

После Великой Отечественной войны сочетание мускулистых героев официальной пропаганды и векового коллективизма укре; пило миф о выносливости и стойкости, не оставив места для ин; дивидуальных слабостей и боли. Те из ветеранов, кто не умерли от ран, не были сосланы или госпитализированы, поддерживали кол; лективную солидарность с помощью фрагментированных воспо; минаний, песен и тщательно отредактированных историй. Все, кому довелось это слышать, знают, что, несмотря на весь свой ге; роизм и сентиментальность, несмотря даже на вполне традицион; ные слезы, в рассказах этих ветеранов не находится места таким чувствам, как сомнение, одиночество, трусость, жадность или даже скука. «Мы никогда не плакали, — говорят ветераны со слезами на глазах. — Мы сражались с Гитлером, и просто не было времени думать о боли». Как говорит одна женщина: «Я решила перестать быть трусихой, обмакнула свой комсомольский билет в кровь ра; неного и приколола этот билет к нагрудному карману»2. Другая женщина говорила в 1980;х, что только партия «спасла ее жизнь и не дала умереть с голоду»3.

Такая ментальность пропитывает память ветеранов и сейчас. Семь лет спустя после распада Советского Союза образы, которые Брежнев так старался сохранить в народной памяти, остаются важ; ными и для миллионов людей, переживших войну, и для их детей. Часто ветераны говорят: «Молодежь не понимает патриотизма. Нам иногда жаль молодых. Мы были так счастливы вместе, когда были молодыми». Война оставляет в своей тени все остальные разногла; сия. Когда речь заходит о войне, эмоциональные или вспыльчивые люди, до этого говорившие о несправедливом отношении к своим семьям в тридцатые годы, меняют тон на более спокойный, стано; вясь тише и делая паузы. Бывшая заключенная, лагерный труд ко; торой был недавно признан как вклад в победу, плакала, показывая мне свою пластмассовую медаль. Предмет ее высшей гордости.

Особенность этой коллективной и отредактированной сказки

овойне в том, что она оказалась эффективной. Она стала спосо;

1 Интервью с психологом Валерием Михайловским. Зеленоградский центр реабилитации жертв травмы. 21 февраля 1997.

2 Алексиевич С. У войны не женское лицо. М., 1988. C. 107. 3 Там же.

625

ИСТОРИИ РАСПАДА

бом, который позволял справиться целому поколению, поверив; шему в нее, с утратами, неизмеримо превысившими лишения, выпавшие на долю Запада. В отдельных районах Советского Союза во время Великой Отечественной войны погиб каждый четвертый. В 1945 году в СССР было на 20 миллионов меньше мужчин, чем женщин, что означало, что немало районов — особенно в сельской местности — было заселено только женщинами, стариками и деть; ми. Послевоенные годы снова принесли с собой голод, высокую смертность и политические репрессии. И все же столько людей, переживших этот период, говорят о нем как о золотом веке. «Аги; тация за счастье» — так называлась недавняя выставка официально; го искусства социалистического реализма, и многие посетители выставки в книге отзывов делали записи, которые свидетельствуют об эффективности проводившейся политики в их жизни.

Удивляться этому не следует. Модное на Западе направление когнитивной психологии предлагает лишь деидеологизированную версию той же идеи: дайте пациентам ощущение цели, научите их смотреть на мир с оптимизмом, отвлеките их от угрюмой сосредо; точенности на собственных несчастьях. Пособие, распространяе; мое Би;би;си в связи с передачей «Как быть счастливым», реко; мендует каждое утро по две минуты улыбаться собственному отражению в зеркале1. Советские граждане перенесли грязь, бед; ность, боль и лишения реальной жизни, улыбаясь в кривое зерка; ло, обещавшее победу, моральное превосходство и социальную справедливость. Самым мощным катализатором излечения некли; нической депрессии, согласно профессору Майклу Аргайлю, од; ному из психиатров, принимавших участие в передаче Би;би;си, являются шотландские народные танцы — «мощнейшее», по его словам, средство, которое позволяет людям упражняться в коллек; тивных и скоординированных действиях2. Исходя из похожих со; ображений, Отдел агитации и пропаганды Коммунистической партии во время Великой Отечественной войны снабжал войска бесплатными губными гармошками3.

Что же касается военной контузии в нынешней форме пост; травматического стресса, то зеркало треснуло во время афганской

1 Edwards B., Sturgess W. How to be Happy // BBC Education. 1996. P. 12. 2 Ibid. Р. 20.

3 Русский государственный архив социальной и политической истории (РГАСПИ). Ф. 89. Оп. 11. Ед. хр. 1. Л. 9.

626

КАТРИН МЕРРИДЕЙЛ. СОЗНАНИЕ КОЛЛЕКТИВА...

войны. Так же как американцы не поддержали Вьетнамскую кам; панию США, большинство советских людей предпочло проигно; рировать афганскую войну. Вдохновившись рассказами о героичес; ком поколении своих отцов, молодежь, ушедшая в Афганистан, вернулась домой разочарованной. Вместо общественного одобре; ния их встретила настороженность. Люди сторонились афганцев, видя в войне ошибку непопулярного правительства. Но те, кто были на войне, вряд ли смогут ее забыть. Страх, ранения и смерть, увиденные ветеранами афганской войны, отметили их на всю жизнь. Чуть позже, в более либеральной атмосфере 1980;х, воины; афганцы установят связь со своими американскими товарищами. Будут проведены совместные встречи, и ряд воинов;афганцев пройдет курс лечения в Калифорнии и в других штатах1. Деньги на эти программы нашлись в основном в США; США также вы; делили средства для проведения большинства конференций, в ко; торых принимали участие воины;афганцы, впервые познакомивши; еся с капитализмом и системой западного психотерапевтического ухода (включая нетрадиционные психотерапевтические методы лечения)2. Судя по всему, это сочетание путешествия, внимания, беседы и лечения оказало благотворное влияние на многих. Аф; ганцы стали во многом ответственны и за то, что в русском язы; ке появилось сочетание «посттравматический стресс». Они ис; пользуют это выражение, как используют его иностранные бригады помощи при катастрофах. Этот термин знаком также группе профессиональных психиатров, занимавшихся изучени; ем посттравматического стресса. Больше этот термин практичес; ки никому не знаком.

Психиатры из Европы и США впервые получили определенное представление о советской психиатрии во время землетрясения 1983 года в Спитаке. Характерно, что, преодолев сопротивление бюрократов, организация «Врачи без границ» послала в Армению специалистов в течение нескольких первых часов после землетря; сения. Одна из координаторов вспоминает о том, что очень уди; вилась, обнаружив, что советская медпомощь была более чем на

1 Интервью с группой ветеранов афганской войны. Зеленоград, 10 февра;

ля 1997.

2 В группе ветеранов, с которыми я беседовала, с особенным энтузиазмом

рассказывали о подходе д;ра Бенджамина Колодзина из Олимпийского цент;

ра в Калифорнии. См.: Colodzin B. How to Survive Trauma. NY, 1992.

627

ИСТОРИИ РАСПАДА

высоте в отношении физических травм, но явно отставала по при; менявшимся методам обсуждения психологических последствий катастрофы1. С тех пор было несколько международных попыток ввести западный стиль психологического консультирования в рай; онах бедствия в Советском Союзе и после его распада, однако эти попытки не дали ощутимых результатов. Среди молодого поколе; ния российских психиатров также нашлись врачи, которые вслед за ветеранами афганской войны стали изучать литературу по пост; травматическому синдрому. Алексей Смирнов, работающий с во; инами;афганцами в Санкт;Петербурге, описывает в своей дис; сертации наиболее характерные симптомы травмы среди афганцев и их семей2. Как утверждает Смирнов, многие воины;афганцы не могут приспособиться к мирной жизни. Некоторые из них впада; ют в депрессию или становятся алкоголиками, другие удовлетво; ряют свою потребность в переживании экстремальных ситуаций, начиная сотрудничать с бандитами, рэкетирами, мафией. Попыт; ки Смирнова справиться с этой проблемой ограничены скудной материальной базой. Однако более серьезной проблемой являет; ся применение, по сути, американского психиатрического диагно; за к России, и ни деньги, ни время не могут по;настоящему решить эту проблему.

Несколько вопросов составляют комплекс, который во многих обществах называется «синдромом выжившего». Один из них — это подход, который следует применять к пациентам с серьезны; ми психическими проблемами, т.е. к людям, переживающим пери; одические кошмары. Другой вопрос — это отношение общества в целом к видам травмы, которые увечат, но не приводят к полной недееспособности. Советский подход к этой проблеме был доволь; но грубым и до сих пор остается неясным. Для сталинского перио; да была характерна нетерпимость к инвалидам и психическим забо; леваниям. Невозможно сказать точно, сколько пострадавших в ХХ веке умерли, не добившись лечения и справедливости. Это одно из неисследованных преступлений сталинской катастрофы, броса; ющее тень и на сегодняшний день, потому что нетерпимость к пси; хическим недугам препятствует нормальной работе специалистов и добровольцев по уходу за людьми, которые перенесли травму.

1 Обсуждение в Кембридже, Массачусетс, в 1995 году.

2 Я благодарна профессору А. Смирнову за разрешение ознакомиться с черновиком диссертации.

628

КАТРИН МЕРРИДЕЙЛ. СОЗНАНИЕ КОЛЛЕКТИВА...

Однако что касается более широкого спектра вопросов, а имен; но того факта, что общество в целом в течение десятилетий подвер; галось травматизации для достижения практических результатов, то здесь традиция русского коллектива и даже его тоталитарного па; сынка оказалась эффективной. Возможно, этот выход выглядит не слишком привлекательным со стороны. Возможно, он достался слишком дорогой ценой. Однако понятие коллективной солидар; ности и идея совместного труда, а также безграничная щедрость по отношению к членам своей семьи и близким, характерные для советской культуры в ее лучшие моменты, — это то, о чем тоску; ют многие русские, размышляя о приходе капитализма в Россию.

В бывшем Советском Союзе ветераны войны, жертвы репрес; сий и пережившие природные катаклизмы скептически относят; ся к индивидуальной терапии, самоанализу, беседе со специалис; том. Многие выживают благодаря тому, что смогли подавить свои воспоминания, сосредоточившись на работе и семье. Любой, кто заставляет их думать о скрытом прошлом, рискует вызвать к жиз; ни образы, которые все еще могут причинять боль. Учитывая тот факт, что вся жизнь была направлена на то, чтобы скрыть боль, меньше всего советские жертвы травм хотят копаться в собствен; ном прошлом. Бывший снайпер говорит: «Даже сейчас нас пресле; дуют кошмары… Я просыпаюсь, и мне трудно поверить, что я жив. Я не хочу об этом вспоминать»1. Среди моих респондентов не; сколько человек признались, что от волнения, вызванного нашей беседой, они лишились сна. Другие отказались от встречи со мной, объясняя свое решение болезненной реакцией, которую у них вызвали подобные встречи с другими европейскими учеными и журналистами. Несмотря на это, почти все, с кем я встречалась (включая и тех, кто открыто признался в негативных психических и физических последствиях, вызванных пережитой болью), не об; наружили сколько;нибудь существенного отрицательного воздей; ствия их решения переживать боль молча. Напротив, большинство из них прожили полноценную жизнь самобытных, ярких личнос; тей, вызывая восхищение окружающих.

Жители демократичного и богатого Запада могут задаться воп; росом об этической основе этой культуры выживания. Уходя кор; нями в народные традиции, коллективизм и стоицизм сталинского

1 Алексиевич С. У войны не женское лицо. С. 21.

629