ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ИСТОРИИ РАСПАДА

Не зная вовремя

Чтобы понять своеобразную природу видений из прошлого, психиатры сочли необходимым осмыслить то событие, которое эти видения из прошлого загадочным образом повторяют, — прежде всего с точки зрения его отношения со временем. Несколько лет назад психиатр Александр Макфарлейн в своих комментариях по поводу того, что долговременные последствия травмы проявляют; ся не сразу, а только через десять дней после несчастного случая, с жертвами которого он работал, заметил:

Драматическое различие между временем травматического собы; тия и его психологической продолжительностью может потребо; вать от нас переосмысления темпоральности травмы. В 1918 году Уильям Риверс сказал: «…Симптомы войны происходят не от со; бытия, а от попытки его запретить». …Возможно, симптомы — это приспособление к памяти, в противоположность опыту. Возмож; но, ПТСР — это расстройство перехода, а не сиюминутная реакция на событие… В наших определениях нам нужно более точное по; нимание времени. Хотя четвертое издание «Диагностического и статистического справочника умственных расстройств» делает ак; цент на страхе, испытываемом в момент травматического события, нам нужна более протяженная временная рамка, возможно, начи; ная сразу после события1.

Предлагая установить начальную границу временной рамки «сразу после события», Макфэрлейн, как мне кажется, неявно ста; вит ряд глубоких вопросов о природе и значении травмы. Чем яв; ляются видения из прошлого — симптомом переживания или не; переживания травматического события? Другими словами, травма — это событие или его повторение? И, наконец, следует ли

1 Лекция Александра Макфарлейна на ежегодной конференции Междуна;

родного общества по изучению травматического стресса в 1996 году; некото;

рые из упомянутых результатов (но не теоретические комментарии) опублико;

ваны в статье «The Prevalence and Longitudinal Course of PTSD. Implications for the Neurobiological Models of PTSD» («Psychobiology of Postraumatic Stress

Disorder», 1997, р. 10–23).

570

КЭТИ КАРУТ. ТРАВМА, ВРЕМЯ И ИСТОРИЯ

под травмой понимать собственно эмпирическое событие или тот факт, что, случившись, событие не было полностью пережито?

Эти сегодняшние вопросы удивительным образом возвращают нас к тем самым идеям, что были в центре классического осмыс; ления травмы Зигмундом Фрейдом, начиная с его ранних работ по истерии на рубеже ХIХ и ХХ столетий и заканчивая его размыш; лениями о навязчивом повторении после Первой мировой войны. В знаменитом раннем исследовании Эммы Фрейд подчеркивал, что, испытав домогательства в детстве, пациентка тем не менее не проявляла симптомов травмы вплоть до переходного возраста. Вслед за этим наблюдением Фрейд выдвинул странное предполо; жение, согласно которому травма состоит их двух этапов. На ран; ней стадии (в детстве) травма характеризуется сексуальным содер; жанием при отсутствии сексуального смысла для ребенка. Поздняя стадия (в подростковом возрасте) не имеет сексуального содержа; ния, но приобретает сексуальное значение. Согласно Фрейду, от; ношения между двумя этими событиями и создают травму: собы# тие становится травмой только задним числом1.

Эта своеобразная запаздывающая структура события вновь появится у Фрейда в более радикальной форме — в работе по трав; матическому неврозу, анализирующей кошмары солдат, вернув; шихся с поля битвы. В эссе «По ту сторону принципа удоволь; ствия» Фрейд заключает, что сознание создается из серий восприятий в упорядоченном переживании времени. Травма, та; ким образом, — это событие, которое происходит на мгновение раньше, чем это необходимо для того, чтобы стать частью этого последовательного опыта. Преждевременность события, как пред; полагает Фрейд, не позволяет осознать его до конца, и потому ра; зум снова и снова повторяет упущенное столкновение, пытаясь постичь его. То есть травма обусловлена не просто угрозой для жизни, но тем, что угроза как таковая была распознана сознани; ем на мгновение позже, чем нужно. Поэтому шок от столкновения разума с угрозой смерти есть не прямое переживание угрозы, но

1 Freud S. Project for a Scientific Psychology // Standard Edition of the Complete

Psychological Works of Sigmund Freud. Vol. 1. Значение двух стадий в объяснении Фрейдом травмы было впервые подчеркнуто Жаном Лапланшем в книге: Laplanche J. Life and Death in Psychoanalysis / Trаns. J. Mehlman. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1976. Ch. 2.

571

ИСТОРИИ РАСПАДА

отсутствие своевременного переживания1. Фактически, увидев преждевременно, разум запаздывает с осознанием. В этом ради; кальном темпоральном разрыве между видением и знанием и ле; жит невыносимая сила травмы. Поэтому травма есть нелокализуе# мое событие. Парадоксально, но повторы видений из прошлого, таким образом, отражают не полноту непосредственно пережито; го опыта, но воздействие его запаздывания во времени.

Но что именно мы имеем в виду, когда говорим, что событие — нелокализуемо? Настойчивость, с которой Фрейд повторяет в «По ту сторону принципа удовольствия», что травма — это всегда собы; тие, угрожающее жизни, предполагает, что запаздывание травмы может быть понято только с точки зрения особых и своеобразных отношений между смертью и выживанием. Действительно, я уже писала о том, что уже в самом первом примере травматического кошмара, описанном Фрейдом, мы можем уловить сложное пере; плетение смерти и жизни в возвращающемся травматическом об; разе: «Сновидения, случающиеся при травматических неврозах, характеризуются тем, что они снова и снова возвращают пациен; та в ситуацию несчастного случая, ситуацию, от которой он снова пробуждается в испуге»2. С одной стороны, пример Фрейда указы; вает на сновидение как на повторение пропущенного столкнове; ния со смертью: поскольку оно не могло быть пережито своевре; менно, с ним сталкиваются снова и снова во сне. Однако если мы прочитаем Фрейда чуть иначе, то его увязывание испуга (Schreck — слово, означающее неготовность к событию3 ) с пробуждением ото сна предполагает, что травма может быть связана не только с тем, что происходит во сне, но и с тем, что происходит в момент пробуж; дения. Пробуждение к сознанию образует неожиданность травмы. То, что возвращают видения прошлого, связано не только с непос; тижимостью опыта на грани смерти, но и с непостижимостью вы; живания. Само выживание составляет травму. В травматическом происшествии, иными словами, неожиданность или случайность смерти становится неожиданностью или случайностью жизни.

1 Это интерпретация темпорального объяснения травмы в 4;й главе рабо; ты З. Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия» (М., 1992, с. 216–226). См. также подробный анализ в 3;й главе моей книги «Unclaimed Experience».

2 Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия. М., 1992. С. 206–207. 3 Schreck (нем.) — тревога, страх, испуг, испуганность, шок. — Прим. пер.

572

КЭТИ КАРУТ. ТРАВМА, ВРЕМЯ И ИСТОРИЯ

Поэтому в абсолютной неопределенности пробуждения — в том повторении, из которого состоит травма, — жизнь и смерть становятся неразличимыми. Иными словами, история жизни нео; тличима от истории смерти; или, чуть иначе — от отсутствия соб; ственной истории1. В самом деле, большое число клинических и эмпирических исследований сводит индивидуальные следы травм к травмам их предшественников. К примеру, о ветеранах Вьетна; ма можно сказать, что они травмированы не только войной, но и теми детскими травмами, для которых военные события стали спусковым крючком; в свою очередь, эти травмы детства имели связь с военными травмами их собственных отцов. В более широ; ком масштабе в одном исследовании было обнаружено, что веро; ятность травматизации израильских солдат — участников войны в Ливане была на 75 процентов выше, если их родители пережили Холокост2. Возможно, самым впечатляющим является нейробио; логическое исследование Рашель Йегуды, измерившей уровень гормона стресса — кортизола — у переживших Холокост родите; лей и их детей, включая тех, у кого не было обнаружено симпто; мов ПТСР. Она обнаружила полное совпадение уровня и дневных ритмов циркуляции этого гормона у травмированных родителей и их нетравмированных детей. Тела детей как будто рассказывали истории своих родителей3. Как показывают эти исследования,

1 Смешение жизни и смерти — переживаемое как смерть;при;жизни — пред;

ставлено в художественных и документальных описаниях травмы. Существенно,

что первая работа о травме Роберта Джея Лифтона (предшествовавшая его ра; боте с ветеранами Вьетнама и повлиявшая на нее) была названа «Смерть при жизни: пережившие Хиросиму» (Lifton R.J. Death in Life: Survivors of Hiroshima. NY: Random House, 1967). В трилогии «Освенцим и после» Шарлоты Дельбо, пережившей Холокост, голос «Мадо» — вымышленный, но представляющий подлинный опыт — повторяет: «Я не жива» (Delbo Ch. Auschwitz and After / Trans. R.C. Lamont. New Haven: Yale University Press, 1995). И в фильме Алена Ресне и

Маргерит Дюрас «Хиросима, любовь моя» вымышленная героиня — француз;

ская женщина, разыгрывающая и проживающая свою прошедшую любовь с мер;

твым солдатом, — демонстрирует в словах и поступках, как ее жизнь была сме;

шана с его смертью, не являясь, в сущности, ее собственной историей.

2 Ежегодная конференция Международного общества по изучению травма;

тического стресса (1996).

3 Yehuda R., Bierer L.M., Schmeidler J.A., Breslau D.H., Dolan I., Low S. Cortisol and Risk for PTSD in Adult Offspring of Holocaust Survivors // American Journal of Psychiatry. 2000. № 157/8. P. 1252–1259; Yehuda R., Halligan S.L., Bierer L.M. Cortisol Levels in Adult Offspring of Holocaust Survivors: Relation to PTSD Symptom Severity in the Parent and Child? // Comment in Psychoneuroendocrinology. № 28/4. May 2003. P. 594–595.

573

ИСТОРИИ РАСПАДА

травматическая история может всегда указывать на более масштаб; ное, межпоколенческое, коллективное прошлое. Я убеждена, что именно по этой причине Фрейд перешел от эссе «По ту сторону принципа удовольствия» к работе «Моисей и монотеизм», которая рассказывает историю евреев как историю травмы. В своем на; стойчивом возвращении травматическое повторение всегда на; правлено за рамки единичности или индивидуальности конкрет; ного события — к коллективному прошлому1.

Мы можем рассматривать это повторение за пределами одно; го поколения, однако не только как передачу истории смерти, но и как передачу истории выживания, не вполне принадлежащего этому поколению. Изучая переживших Холокост матерей и их дочерей, доктор Анна Адельман из Центра изучения детей в Йель; ском университете исследовала способы, какими истории матерей иногда бессознательно рассказывались в жизни дочерей. Одно из интервью исследователь провела с Верой — узницей Освенцима, подробно свою историю дочери не рассказавшей. В интервью (ко; торого дочь не слышала) Вера рассказывает о прибытии в Освен; цим: «Была ночь, кругом огни. Если вы когда;нибудь видели ад, это там как раз и было. Раз были огни, была и труба, откуда выхо; дил большой огонь. Огни горели повсюду. И можно было видеть призрачные фигуры, освещенные огнем»2.

Джулии, дочери Веры, по словам доктора Адельман, «было трудно реконструировать повествование» о переживаниях матери: «[Она] столь многого не рассказывает, что мне просто страшно дальше спрашивать». Однако в другом интервью Джулия вспоми; нает сложности своего раннего детства.

Я всегда помню кухню, освещенную на Йом Кипур3. Мы не то что; бы были ортодоксальными, но когда ребенком посреди ночи ты

1 Элемент лишенности собственной истории (dispossession), обусловленный травмой, — тот факт, что история никогда не является индивидуальным дос; тоянием, — уже предполагает возможность или следы этой более масштабной истории в рамках определения индивидуальной травмы.

2 Adelman A. Observations on the Transgenerational Evolution of Narratives of the

Holocaust // Trauma: The Next Generation, Muteness, and the Search for a Voice /

C. Berens (ed.); International Study Group for Trauma. Violence and Genocide.

Hamburg: International Study Group, 1996.

3 Йом Кипур — «суббота суббот», День Всепрощения, религиозный еврей; ский праздник, посвященный искуплению и очищению от совершенных гре; хов. За 18 минут до захода солнца женщины зажигают в доме свечи, произно; ся молитву. — Прим. пер.

574

КЭТИ КАРУТ. ТРАВМА, ВРЕМЯ И ИСТОРИЯ

видишь эти огни, то от них становится немного страшно. Вы зна; ете, огонь, хотя он и притягивает, он все;таки пугает. Я всегда бо; ялась огня. Не думаю, что это связано с чем;то конкретным. Я не знаю, обожглась ли я когда;то или еще что;то… Так что я смотре; ла на этот мерцающий свет… Свечи были зажжены, и их было так много, что ты видел этот испепеляющий, собранный, пылающий свет. Помню, что боялась его1 .

То, что было не полностью понято в истории матери, похоже, проживается в опыте дочери. Видение здесь — видение огня — принадлежит не только Джулии; это еще и передача непостижи; мой истории ее матери. На языке огня — в переходе от пламени Освенцима к свечам Йом Кипур — история не до конца осознан; ной коллективной смерти неразрывно связана с будущим выжи; вания, не ставшим еще окончательным.

История молчания

История матери воспринимается Джулией вопреки пробелу мате; ринского молчания. С этой своеобразной передачи между поколе; ниями мы, по;моему, можем начать исследование того, как нело; кализуемость события в травме может помочь нам в размышлениях о природе травматической истории.

Самое внушительное и наиболее часто повторяемое заявление о природе определенных форм травмы сводится к тому, что трав; ма заключается не только в самом происшествии, но и, что более важно, в той вуали молчания, которой она обычно окружена. За; головки книг по инцесту («Секретная травма», «Заговор молчания: Травма инцеста», «Я никому не сказала») предполагают, что трав; ма инцеста состоит не просто в акте домогательства, но и в требо; вании не рассказывать о нем, как и в отказе других слушать, слы; шать или верить2. Подобным же образом во многих работах о

1 Adelman A. Observations on the Transgenerational Evolution of Narratives of the

Holocaust.

2 См.: Butler S. Conspiracy of Silence: The Trauma of Incest.Volcano, CA:

Volcano Press, 1978, 1985; I Never Told Anyone: Writings by Women Survivors of

Child Sexual Abuse / E. Bass, L. Thornton (eds.). NY, NY: HarperCollins, 1983.

575

ИСТОРИИ РАСПАДА

Холокосте травматическими становятся не только лагерные собы; тия, но и отказ мира свидетельствовать и неспособность друзей и читателей — верить1. Интересно, что в одном исследовании ПТСР продемонстрировано, что у жертв Холокоста и изнасилования проявления травмы были серьезнее, нежели при других формах травматического опыта. Похоже, наиболее сильно травмирующие события — те, что связаны с императивом не рассказывать. В этих случаях запаздывающая структура травмы принимает форму спе; цифического вопроса: травма — это лишь собственно эмпиричес; кое событие, или же травма связана с тем, что она осталась не уви; денной и не засвидетельствованной позднее?

Это отношение между травмой и молчанием было обозначено — хотя и в несколько иной форме — в случае, рассказанном терапев; том Молли Ромер;Уиттен, лечившей маленького мальчика:

Джоди было двадцать три месяца, когда его поместили в госпиталь для наблюдения. Его нашли лежащим под люлькой брата. Похо; же, мать и брата Джоди застрелили с близкого расстояния около трех дней назад. Когда его нашли, он снова и снова повторял жест выстрела из пистолета и твердил: «Папа пиф;паф» («Daddy doot»)2 . В госпитале заботу о нем взяла на себя бабушка. Ничто в поведе; нии Джоди не свидетельствовало о травматическом стрессе. Нако; нец, заинтригованная его стойкостью и не понимая, что же пере; жил мальчик, я начала играть с ним… Я сделала мяч из пластилина, спросила Джоди, что это такое, и он с готовностью ответил: «Мяч». Затем он произнес «тигр, тигр», так что я условно изобразила тиг; ра, услышав в ответ довольное рычание Джоди, повторявшего: «Смотри, тигр!.. Смотри, тигр!» Тогда я решила подобием ружья нацелиться на тигра. В этот момент поведение Джоди изменилось, он затих. Когда я спросила его, что я сделала, он ответил «беспо; рядок». И «пластилин». Он прекратил играть и начал капризничать. Я взяла в игровой кубики Лего и сделала для него машину. Джоди оживился, с энтузиазмом взял ее, называя ее «гузовик». Потом я

1 Cм., например: Micheels L.J. Bearer of the Secret // Psychoanalytic Inquiry.

1985. Vol. 5/1. P. 21–30; рассмотрение Холокоста как «события без свидетелей»

см. в книге: Felman Sh., Laub D. Testimony: Crises in Literature, Psychoanalysis and

History. NY, NY: Routledge, 1992, особенно ch. 1, 2). Лауб и Фелман также увя;

зывают проблему молчания с проблемой поиска другого для обращения.

2 Daddy doot (искаж. англ. Daddy shot) — Папа убит. — Прим. пер.

576

КЭТИ КАРУТ. ТРАВМА, ВРЕМЯ И ИСТОРИЯ

сделала маленькое строение, и он назвал это «домом». Наконец, я сделала простое ружье, и снова Джоди утратил способность к во; ображению и назвал это «кубики», просто «кубики». Мне не уда; лось побудить его по;другому назвать объект, который выглядел как ружье. Примечательно, что он снова начал капризничать. На этот раз я вернула его бабушке.

Спустя два дня произошел инцидент. В палате вместе с Джоди был еще один мальчик лет пяти, у него только что нашли диабет. В два часа дня мне позвонила главная сестра и спросила, что делать с Джоди, который истерически плачет. Никто не мог его успокоить, и никто не мог понять, отчего он стал плакать. Когда я добралась до госпиталя, Джоди по;прежнему истерически плакал и раскачи; вался, не позволяя нянечкам взять его на руки. Он позволил мне поднять его, и я укачивала его примерно пятнадцать минут, пока он не успокоился. Расспросы показали, что после ланча Джоди с товарищем играли в палате, когда вошла медсестра и сказала: «Вре; мя сделать укол инсулина». Из;за этого пустяка Джоди расплакал; ся. Когда сестра сделала укол и его товарищ начал хныкать, Джо; ди впал в истерику. Сев рядом с Джоди, я поговорила с ним о разнице между инъекцией, которая называлась «уколом», и ружь; ем, которое могло стрелять1. Ясно, что Джоди воспринял слово «shot» (укол) в свете своего недавнего опыта и мгновенно ответил на ощущаемую опасность.

Мы дали Джоди для игры пустой безопасный шприц, поскольку его соседу по палате предстояли уколы по нескольку раз в день. Джо; ди, казалось, успокоился. Он «стрелял» шприцем в свою кровать, плюшевую обезьянку, бабушку, нянечек весь день. Когда на следу; ющий день мы играли, он говорил «Папа пиф;паф» («Daddy doot»), размахивая своим шприцем. Он ни разу не произнес слово «shot»2.

Можно сказать, что для Джоди речь чрезмерна, чересчур сокру; шительна, как слово «shot». Также речь является и средоточием срыва: он может ответить, но не может назвать объект своего ужа; са. То есть для Джоди травма передается как род молчания: сам момент был пережит, можно сказать, именно как утрата речи.

1 По;английски shot обозначает «инъекцию», «укол», а также «выстрел» и

«застреленный» (от shoot — стрелять); эту многозначность существительного shot и имеет в виду психиатр. — Прим. пер.

2 Доклад был сделан Молли Ромер;Уиттен на заседании Международного общества по изучению травматического стресса (осень 1996).

577

ИСТОРИИ РАСПАДА

Мы можем заключить, что травма состоит не просто в молча; нии, окружающем событие. Скорее, это само событие заключает# ся именно в онемении. Можно предположить, что для Джоди, как и для других жертв индивидуальных и коллективных травм, онеме; ние составляет травму. И это указывает на совершенно иной тип события. Ведь если травматическое событие может быть понято как замалчивание, тогда инцест, изнасилование и другие травма; тические события не могут рассматриваться лишь как примеры индивидуальных актов насилия и их симптоматических послед; ствий. Скорее, они несут в себе более масштабное коллективное историческое (и политическое) значение. Можно сказать, что ис; тория, которая мне не принадлежит, есть история молчания. И это молчание не является моей собственностью, но несет в себе исто; рию других.

Возможность свидетеля

Если травма не принадлежит индивиду и не может быть привяза; на к конкретному отрезку времени, то в силу этого передается дальше, чтобы предстать пред взглядом других. В своем запазды; вании травма предстает в другом времени и в другом месте. В э; том и состоит конечный смысл основного примера Фрейда с кошмаром, который заставляет проснуться: фактически сон го; ворит «Очнись!», являясь и действием, и требованием, обращен; ным в будущее.

Французский психоаналитик Жак Лакан распространил пони; мание травмы как требование видеть и на этическую сферу, увязан; ную им с самой основой травматического повторения, а также с теми формами свидетельства, которые это повторение востребуют. Лакан предпочитал воспринимать теорию травмы позднего Фрей; да сквозь сон Фрейда раннего: сон о горящем ребенке из «Толко; вания сновидений»1. В этом тревожном сне отец сидит у смертного

1 Лакан Ж. Четыре основные понятия психоанализа. Семинары. Кн. 11. М.:

Гнозис, Логос, 2004. Гл. 5: Tuche и automaton. Прочтение Лакана сквозь призму теории травмы см. в 5 главе моей книги «Unclaimed Experience». Первоначально история сна появляется в 7;й главе работы З. Фрейда «Толкование сновидений» (М.: Эксмо, 2002).

578

КЭТИ КАРУТ. ТРАВМА, ВРЕМЯ И ИСТОРИЯ

одра умершего от лихорадки сына, окруженного зажженными све; чами. Отец уходит в соседнюю комнату, засыпает, и ему снится, что сын подходит к нему, хватает за руку и шепчет с упреком: «Отец, неужели ты не видишь, что я в огне?» Очнувшись, сновидец бежит назад и видит, что его мертвый сын и вправду охвачен огнем от упавшей на простыню свечи.

В этом сне Фрейда поразило то, что он приснился перед лицом неотложной реальности — реального огня, от которого загорелся ребенок. Зачем спать, задается вопросом Фрейд, не лучше ли про; снуться перед лицом горящей реальности? Фрейд пытается отве; тить на этот вопрос, предположив, что отец засыпает, чтобы еще мгновение провести со своим сыном, встретиться с ним еще раз во сне. Но Фрейд делает и более глубокое предположение: отец засы; пает просто потому, что хочет спать, хочет (и это сознательное желание) находиться в забытьи, оставаясь слепым по отношению к горящей реальности снаружи.

Когда к этому сну обращается Лакан, он отмечает, что история сна, как ее рассказывает Фрейд, есть фактически не просто исто; рия о сне, поскольку отца в конце концов будит пожар. Сон не смог удовлетворить желание заснуть. Тогда эта история — не о желании заснуть, но о более удивительном факте отцовского про; буждения. Более того, это пробуждение — ответ на неотложную реальность, ведь пожар случается не только во сне, но и в реаль; ности. Отец должен встать, потому что его сын — на самом деле в огне; именно в этом императиве очнуться Лакан и открывает ос; мысленное этическое измерение рассказа о сне наяву.

Но откуда происходит этот императив проснуться? Лакан пред; полагает, что здесь особенно важно пробуждение отца ото сна, так как оно не вызвано обычной эмпирической реальностью — звуком падающей свечи или светом пожара. Ключевыми оказываются слова сына во сне: «Отец, неужели ты не видишь, что я в огне?» Спящего пробуждает сам сон; именно с помощью этого парадок; сального пробуждения ото сна сновидец сталкивается с реально; стью смерти, от которой он не может отвернуться. Подобно тем травматическим кошмарам, с которыми позднее столкнется Фрейд, это сон, который пробуждает, но это пробуждение — ответ на этический императив, возникающий из самой травмы.

В самом деле, призыв ребенка «Отец, неужели ты не видишь, что я в огне?» — это прежде всего мольба, напоминающая о лихо; радке ребенка и о его умирании: он упрекает отца, что тот не ви;

579