ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ИСТОРИИ РАСПАДА

ево, охваченный смертью и разрушением, прославился своим вдох; новенным сопротивлением. НАТО начала против Сербии воздуш; ную кампанию, которой пугали с 1992 года, когда сербы стали бом; бить Сараево. Теперь бомбы падали на сербские города.

К моему удивлению, в моей эмоциональной географии бомбар; дировки Белграда, столицы бывшей Югославии, регистрируются гораздо сильнее, чем я ожидал. Даже несмотря на критическую дистанцию, которую я стараюсь удерживать, они несравнимы с предыдущими катастрофами, пережитыми страной. Мне больно и страшно, и я понимаю, что до сих пор чувствую неразрывную связь с городом, в котором я родился и откуда я уехал в 1991 году в воз; расте двадцати восьми лет. Не то чтобы я все еще там, но и не могу сказать, что меня там нет. Несмотря на все изменения, которые произошли со мной за годы жизни в Америке, на все мои отличия от тех, кто остался в Белграде, мне трудно отвлечься от бомбарди; ровок и не посочувствовать городу и находящимся в нем родным и друзьям. Я звоню домой, чтобы из первых рук получить прямой репортаж о воздушном налете.

* * *

Суббота. Через мгновенье я осознаю, что как раз сейчас на другом конце провода происходит воздушный налет. В этой сиюминутно; сти есть какая;то ненормальность. Почему телефонная связь не прервалась? Кто позволил продолжить наш разговор?

Когда я предлагаю отцу уехать от бомбежек Белграда в США, он заводит речь о «судьбе». Пытаюсь представить его слова в виде образов: судьба — это дорога с односторонним движением и един; ственным конечным пунктом. Идешь по ней, принимая все, что встречается, и даже не думаешь свернуть или остановиться. В го; лосе мамы мне слышится отзвук страха перед отъездом. Сложное ощущение страха. Она будет считать себя предательницей, если ей придется уехать из Белграда сейчас, когда судьба, будущее или что бы там ни было ждут своего решения. Мама говорит, что несколь; ко дней назад отправила мне письмо. Жду его. Может, из него я лучше пойму мотивы ее нерешительности и неподвижности, ко; торые она называет судьбой.

660

ПЕТАР РАМАДАНОВИЧ. КАК Я СТАЛ АМЕРИКАНЦЕМ

* * *

Мамино письмо, написанное и отправленное 30 марта 1999 года, дошло до меня лишь через шесть месяцев, 23 сентября. Привожу здесь его полностью.

Дорогие Пека и Ката!

Знаю, что волнуетесь за меня, но для этого нет оснований. Мысль о вашей безопасности помогает мне, да и другим, легче переносить происходящее. Никто не уехал — ни один из наших соседей по улице, ни один из моих родственников или друзей. Все остались здесь, положившись на судьбу. От судьбы не спрячешь; ся, не убежишь, куда бы ты ни пошел. С горестью сообщаю тебе, что вся семья, ранее убежавшая из Боснии, погибла в Призактине (в их дом попала бомба).

Слышать сигналы воздушной тревоги нелегко, но я к ним уже привыкла и теперь их не боюсь. Я себя подготовила. Мы с Дукой [ее кокер;спаниель] уходим на кухню [на первый этаж] и пережи; даем там опасность. Продуктов у меня и у Милены [ее сестра;близ; нец] предостаточно. Мне частенько звонит Гока [ее приятельница],

ив принципе я общаюсь со всеми знакомыми. Документы держу в сумочке, которую везде ношу с собой. Из дома выхожу, только чтобы сделать необходимые покупки и выгулять Дуку. После на; лета мы обзваниваем друг друга и справляемся о самочувствии. Гока живет на первом этаже высотки, и, по ее словам, во время тревоги в бомбоубежище «сущее столпотворение». Сама она оста; ется в квартире. Говорит, что прячется под столом и что от судьбы не уйдешь. А Гока Т. [ее двоюродная сестра] рассказывает, что пер; вые два вечера они прятались в погребе, потому что их заставлял Закарко [отец Гоки]. Но в погребе они замерзли и больше туда уже не спускаются. Сидят дома. На улицах Белграда людей можно уви; деть даже во время воздушной тревоги. Понимаешь, сынок, восемь лет санкций настолько нас закалили, что нас уже такое не пугает. Учишься переносить невзгоды. А так все в порядке. Народ даже дисциплинировался. В автобусе никто не хамит, не хулиганит. Се; мья А. [живущая над маминой квартирой] никуда не уехала, так что в доме я не одна. Другие соседи тоже здесь. До вчерашнего дня они

ипоздороваться не удосуживались, а теперь мы разговариваем, обмениваемся впечатлениями, и это само по себе неплохо.

Дети мои, вы только не беспокойтесь. Это не может продол; жаться вечно. У всего есть начало и конец. Нам лишь нужно на;

661

ИСТОРИИ РАСПАДА

браться храбрости и терпения. Я слишком стара [ей шестьдесят один год], чтобы уезжать куда;то, и, по;моему, должна быть имен; но здесь.

Как вы там? Не тревожьтесь за нас. Судьбу изменить нельзя, и я верю в высшие силы.

Люблю и целую вас. Надеюсь побывать у вас после вашего пе; реезда и отпраздновать вместе с вами вашу новую работу. Береги; те себя и любите друг друга. Это будет для меня самой большой отрадой.

Странно. Я прекрасно помню время, когда мне было три года [это 1941;й — год нападения Германии на Югославию]. Мы жили тогда в Славии [пригород Белграда]. Была Пасха. С собой на ули; цу я взяла крашеное яйцо, чтобы съесть его вместе с другими деть; ми. Потом завыли сирены воздушной тревоги. Мы побежали в укрытие вслед за твоей бабушкой. Вот что осталось в моей памя; ти, и посмотри, какая ирония судьбы: то же самое происходит сей; час, как раз накануне Пасхи. Собираюсь красить яйца. Проверь дату нынешней Пасхи по церковному календарю, который я тебе послала. Кажется, она 11 числа. Отвари несколько яиц, штук пять; шесть, и покрась их в красный цвет. Первое покрашенное яйцо положи в маленькую вазу или чашку и храни до следующей Пас; хи. Говорят, что оно оберегает и дом, и семью. Убери его, чтобы не разбилось.

Бог даст, приеду и немного погощу у вас, а потом еще поживу и здесь, дома. Вот только властители мира не думают о наших скромных желаниях. Приходится ждать, когда они сменят гнев на милость. Бог нас не оставит.

Всегда думаю о вас. Горячо люблю и крепко вас целую. Мама

* * *

Нападение НАТО стало неожиданностью для Белграда. Люди счи; тают, что обрушившееся на них несчастье повлечет за собой Тре; тью мировую войну. Им кажется, что «бывшие союзники» их пре; дали, они считают, что они — жертвы, страдающие не по своей вине: как же несправедливы и ужасны американцы. И если они действительно в это верят, то сербская эмиграция в страну обма; на, начавшаяся в 1987 году, видимо, подошла к концу.

662

ПЕТАР РАМАДАНОВИЧ. КАК Я СТАЛ АМЕРИКАНЦЕМ

Схожие симптомы наблюдаются у сербов, покинувших Сербию. Вместе с их родиной НАТО разрушает и их память. Мне переслали электронное письмо моего бывшего преподавателя, который в на; чале югославских войн эмигрировал в западноевропейскую стра; ну. Он вспоминает свое идиллическое детство, проведенное в ок; рестностях ныне разрушенного Петроварадина моста в Нови;Саде. Он так удручен, словно бомбы разнесли не конкретное сооруже; ние в конкретном месте, а его память. Будто бы именно бомбы, а не ход времени, сделали безвозвратным его прошлое. У тех, кто уехал из Югославии, НАТО грозит вызвать неизбывную и необра; тимую ностальгию по «дому». Парадоксальным образом нас не отрывают, а привязывают к отечеству. Такова сила бомб. Они воз; вращают нам память, заставляя создать определенную версию на; шего прошлого, вынуждая определиться с вопросом о том, что значит родиться в Сербии.

* * *

Сегодня, 4 апреля 1999 года, мама заявляет, что ОНИ сошли с ума. ОНИ не ведают, что творят. Их могущество пошло им во вред. Как только она заканчивает эту фразу, эхо ее слов наполняется смыс; лом. Мама говорит — или же я ее так слышу, — что все мы здесь сошли с ума. Сегодняшним субботним утром я понимаю: суще; ствуют какие;то чудовищные, безвестные и незримые ОНИ, явив; шиеся с неба и вытворяющие невесть что с сербами. ОНИ с тру; дом поддаются описанию. Наверняка о них известно лишь одно: ОНИ здесь. (В виде судьбы?) Кто же ОНИ? Почему ИХ не видно?

Они — это, разумеется, НАТО. Однако Сербией не в первый раз управляет незримая сила. Невидимые ОНИ руководили Югосла; вией — во всяком случае, начиная с конца Второй мировой вой; ны источник власти был спрятан от людских глаз. В этом смысле бомбардировки являются кульминацией политической системы, ее окончательной материализацией; в нынешнем катаклизме, похо; же, виден конец исторической эпохи.

Еще мама говорит, что НАТО сбрасывает бомбы на «мертвые дома». Мертвые, подчеркивает она, стараясь передать их заброшен; ность и опустошенность. Бомбы падают на пустые военные бараки. (Югославская армия переселилась в школы и больницы и там ук; рывается от налетов.) А в бараках нет ни души. Зачем их бомбить?

663

ИСТОРИИ РАСПАДА

Что именно ОНИ хотят разрушить, вопрошает мама, ничего не по; нимая. Мертвые здания нельзя уничтожить. «Они что, намерены извести смерть как таковую? Тогда как мы будем умирать?»

* * *

Вообще, в первые дни бомбардировок люди стали ближе друг дру; гу. «Здороваются вчерашние незнакомцы. Появляются соседи и друзья, о которых ты раньше и не догадывался». В ожидании смер; ти, скорее в смятении, нежели в страхе, маму потянуло к ее сест; ре;близнецу. Они вдруг сделались неразлучны. Старые ссоры если не прощены, то забыты. Примирение из;за воздушных налетов и на фоне воздушных налетов для них вовсе не случайное событие. По словам мамы, семья воссоединилась, как в 1941;м, когда им было по три года.

Сестры проводят время за игрой в карты. Днем устраиваются во дворе пить кофе на солнышке — Белград купается в лучах его ранних весенних лучей. «Продуктов у нас еще хватит на полгода».

Мама то и дело повторяет, что не боится. «У себя дома я в бе; зопасности. Здесь надежно. Пока ОНИ не начали ходить от двери к двери и убивать людей». А до тех пор, как ей кажется, бояться нечего, и уезжать она не намерена. Но ОНИ и не станут ходить от двери к двери, из дома в дом, убивая людей. ОНИ (в данном слу; чае сербы) уже так сделали — в Хорватии, Боснии, Косово. Время покажет, поступят ли ОНИ так же с Белградом.

* * *

Моей сестре Иване сейчас двадцать шесть. Интересно, повторит ли она путь своих предшественниц по родовой линии? Достанется ли ей та же участь, или судьба, о которой говорит мама? Для мамы эта самая судьба равнозначна кровным узам — она не просто удел от; дельного индивида, но якобы именно та нить, которая нас — маму и ее детей — связывает, словно проникая в нашу кровь. Судьба становится именем, которое должно принять новое поколение, причем не как свое собственное имя, но как необходимость, бла; годаря которой они станут тем, кем уже являются. В последнее десятилетие для мамы усомниться в судьбе означает предать свою

664

ПЕТАР РАМАДАНОВИЧ. КАК Я СТАЛ АМЕРИКАНЦЕМ

семью или, точнее, свою мать и мать ее матери, поскольку оба поколения женщин жили без мужчин. Старший погиб как солдат во время Первой мировой войны, младший же развелся с бабуш; кой и исчез из ее жизни и жизни дочерей. Вера в судьбу дает маме утешение. Нас пытаются убедить в правоте этого взгляда. В осо; бенности активным внушениям подвергается Ивана, поскольку она — женщина, а я живу слишком далеко от дома.

* * *

Из Будапешта, где моя сестра сейчас изучает права человека, она заявляет мне по телефону: «Ты ничего не понимаешь. Ты уже ни; чего не понимаешь про Белград — про то, как он живет, что он из себя представляет».

Мне ясно только одно: с Иваной становится все труднее и труд; нее общаться. Первое, что приходит на ум, так это мысль о ее не; истовстве. Слово «неистовая» не совсем верно отражает характер сестры, но должно отчасти передать или описать, что именно про; изошло с нами и нашими отношениями с того момента, как я уехал из Белграда. Я, кажется, теперь не могу с ней говорить и уже не слышу ее. Даже если мы встречаемся, как, например, здесь неде; лю назад — тогда, как раз когда начались бомбардировки, Ивана приехала в Южную Флориду на небольшие каникулы.

Лица мы загородили руками. Никто не проронил ни слова. Взгляды с неприязнью, озлобленностью, болью отведены в сторо; ну; как будто воздушные налеты — это продолжение наших род; ственных отношений, то есть отношений между мной, сестрой и нашим отношением к маме.

Очень хорошо помню, как она старается успокоить меня по телефону. Я признаюсь ей, что мы как одержимые слушаем ново; сти о бомбардировках, а она отвечает: «Забудь о Белграде. Живи в свое удовольствие. Тебе надо рассеяться за всех нас». Она, я так полагаю, будет волноваться вместо меня. Как настоящая балкан; ская женщина, она будет страдать из;за своего американского бра; та. Меня немного утешает тот факт, что Иваны нет в Белграде.

665

ИСТОРИИ РАСПАДА

** *

Вту же субботу, 4 апреля 1999 года, звоню приятелю, чтобы позвать его в США. В ответ он меня спрашивает: «Если все мы уедем из нашей страны, кто останется в Белграде?» Другой приятель в элек; тронном письме из Любляны (Словения) пишет: «Кто будет жить в нашей стране, если люди уезжают из Сербии, а Косово уже на; половину опустело? Беженцы из Хорватии и Боснии?»

В1999;м вместо священной Сербии, о которой мечтали наци; оналисты, вместо Великой Сербии, планы которой строили воен; ные, сербам удалось создать телефонную Сербию. Война разбро; сала нас по всему свету. За счет наших иммигрантов в Южной Африке растет белое меньшинство. В США мы стараемся вовсю, чтобы занять свое место в (высшем) среднем классе. В Австралии мы просто примыкаем к эмигрантской общине, образовавшейся во время Второй мировой войны. В Ботсване, где в 1970;х обоснова; лись несколько экс;югославских строительных компаний, сербы ведут себя так же, как и всегда: прячутся за стенами резиденций и пьют до беспамятства. В Дубае они молятся вместе с остальным населением, а в Москве их принимают за людей, которые точно знают, что им делать и чего хотеть.

Ввыходные сербы объединяются благодаря телефону. Дружба, прежде составлявшая основу белградской жизни, приняла форму недельного, месячного или годичного отчета. Да, это достижение.

Вконце концов нам удалось создать безопасное расстояние меж; ду собой и балканским безумием.

Было бы неверным считать, что эти мигранты, устремившиеся на реализацию своих мелкобуржуазных представлений и стандар; тов, перестали быть сербскими националистами. Некоторые из нас — а может быть, и большинство — как раз таковыми и явля; ются. Просто мы предпочитаем наблюдать, а не участвовать.

** *

Сестра, возможно, права: я уже не понимаю, что происходит в Белграде. И все же мне кажется, что как раз сейчас, когда я живу в США, вдали от моего некогда родного города, я начинаю пости; гать его. Мне нужна эта пространственная и временная дистанция для того, чтобы мысленно создавать образ и думать о нем. Может, Белград требует такого расстояния?

666

ПЕТАР РАМАДАНОВИЧ. КАК Я СТАЛ АМЕРИКАНЦЕМ

В любом случае, себя самого и Белград я обрел именно здесь. Постичь ту землю я могу только теперь, покинув ее, только после того, когда она стала чужой, совсем чужой, изменилась до неузна; ваемости. Как раз сейчас, когда падают бомбы и когда я перестал узнавать ее, появилась возможность ее понять. Узнавание, то есть повторная встреча с ранее виденным, слишком часто изолирова; но от того, что кардинально, а временами болезненно от него от; личается, и, уж конечно, от того, что нам чуждо. Восприимчивость к самым неожиданным формам различия необходима мне для по; нимания нынешнего Белграда. И обрести такую восприимчивость я могу только вдали от него — там, где я вне досягаемости этого города, где его пугающая реальность не угрожает моему сегодняш; нему существованию. Здесь у меня есть время. А там господствует чрезвычайное положение.

Я вовсе не хочу сказать, что насущность и осмысление проти; востоят друг другу. Крайняя необходимость предполагает некото; рое размышление. В равной мере не бывает мышления без чувства настоятельности. Однако безотлагательность, которой называется предельная ограниченность, не оставляет времени для размышле; ния, не позволяет мысли развернуться и развиться. Мысль же, наоборот, заставляет забыть о сиюминутном, о его потребностях и его уникальности. Как говорится, мышление — это пространство, где можно заблудиться. Укрытие и прибежище одновременно.

Мои размышления и записи не что иное, как поиск и столкно; вение со своей идентичностью. Как раз благодаря этим действи; ям — а вовсе не рождению — я становлюсь сербом, больше чем когда бы то ни было или будет. Не то чтобы каждому нужна или у каждого должна быть этническая идентичность. Просто бывают времена, когда она становится неизбежной.

* * *

«Почему бы тебе не приехать во Флориду?» — предлагаю я маме. «Как ты это себе представляешь? На кого я оставлю дом?» — вос; клицает она, раздражаясь на мою непонятливость. Мама говорит о доме так, будто речь идет о живом существе, а не о неодушевлен; ном предмете. Она верит, что с ним (с ее домом) ничего не случит; ся, пока он находится под ее защитой. Ей слишком страшно уез; жать из дома. Слишком страшно выйти и взглянуть на него и на

667

ИСТОРИИ РАСПАДА

саму себя со стороны. Мама хочет всего;навсего оставаться в сво; ем доме — там, где неладно, но где она чувствует свои силы.

Я понимаю, что значит родиться в определенном месте, в кон; кретной географической точке, — среда не дает сдвинуться с мес; та. Там ты ощущаешь себя дома. Там у тебя есть дом. Боль. Покой. Удовлетворение. Удовольствие. Глаз видит только прекрасное, вок; руг сплошное благоухание, и каждый звук наполнен особой гар; монией. Там, где дом, все просто есть. Пребывает; неизменно, из года в год.

В какой;то момент ты понимаешь, что время остановилось, потому что дом остался на той стороне. Вместе с тобой, погребен; ным в нем, преждевременно умершим. Дом, могила. Прошлое и будущее в одном. То, что будет, уже случилось. Время обрело свой конец и завязалось в узел.

Сейчас мама не оставит Белград, не приедет во Флориду. Во время бомбардировок некому присмотреть за домом. Перед тем как положить трубку, она произносит: «От смерти не убежишь».

6.04.1999, Бока Ратон, Флорида А вдруг физические и этические законы, управляющие дей;

ствительностью, можно в некоторых ситуациях сгруппировать иначе? Что, если, столкнувшись с внутренним императивом, под; держивающим сербский народ, изгнание албанцев из Косово пе; рестанет быть фактом? Вроде бы как раз об этом говорит предста; витель Югославии в ООН Владислав Йованович, повторяя то и дело, что сербы вовсе не стремятся избавиться от албанцев. Он уверен, что реалии в Сербии сегодня таковы, что сами сербы нуж; даются в спасении от вымирания. Нравственно все, что способ; ствует достижению этой цели. А если у кого;то возникнут сомне; ния в геноциде сербов, пусть он выглянет в окно и посмотрит на ночное небо Белграда, пусть своими глазами увидит обстрел. Вне; шний мир стремится покорить нас. Нападение однозначно дока; зывает, что ОНИ хотят уничтожить нас. Пророчество о нашем уничтожении стало реальностью.

Реальность, которую сербы обретают при помощи своего наци; онализма, — самая замечательная реальность из всех возможных. Нам больше ничего и не надо. Безусловно, нам ничего не надо от Запада. Мы ни в чем не испытываем нужды и несем ответствен; ность только перед своей нацией. Мы признаем только ее суд и уповаем на достойного лидера как на панацею от всех болезней.

668

ПЕТАР РАМАДАНОВИЧ. КАК Я СТАЛ АМЕРИКАНЦЕМ

Нынешний же правитель, разумеется, спровоцировал кризис, чтобы стать во главе. Чем глубже кризис, тем сильнее позиции Милошевича. Кажется, чем жестче руководитель, тем счастливее сербы. Нация стала для сербов пространством, в котором еще мож; но найти удовольствие, когда все его остальные источники иссяк; ли. Место, где они чувствуют себя в безопасности, не имея ника; кой защиты.

7.04.1999, Бока Ратон, Флорида Все больше и больше сербов участвуют в акциях протеста про;

тив НАТО. Защищая мосты своими телами, они видят себя живым щитом на пути натовского оружия. Считают себя бесстрашными. Может, в этом — две формы бесстрашия: пойти на решительный конфликт с Милошевичем, который привел страну на грань раз; рушения, или — решиться на конфронтацию с НАТО?

У сербов наблюдается второй вариант бесстрашия, но им до сих пор не хватает первой его разновидности. Им проще противосто; ять внешнему врагу, нежели собственному вождю.

9.04.1999, Бока Ратон, Флорида Сегодня командующий НАТО генерал Кларк отдает приказ

направить еще семьдесят самолетов для бомбардировок Югосла; вии. Общее число бомбардировщиков уже составляет почти тыся; чу. Даже мне в Бока Ратоне становится страшно от таких известий. Я начинаю бояться воздушных налетов и уже не верю собственным словам о том, что бомбардировки не коснутся гражданского насе; ления, сказанным в начале кампании. Пространство между мной и Белградом сжимается по мере интенсификации налетов. Меня одолевает паника. Кто примирится с воздушным налетом, кто спо; собен принять его как должное и выдержать это понимание? И бу; дет ли о чем говорить, когда бомбардировщики улетят?

Мне страшно вовсе не из;за того, что НАТО уничтожит армию, промышленность или инфраструктуру. Сербских военных я считаю врагами Сербии. Сербская промышленность ни на что не годится, а инфраструктуре все равно требуется модернизация. Меня не бес; покоит, что какие;то конкретные объекты пострадают от разруше; ния. Опасаюсь я того, что, когда прекратятся бомбежки и уляжется пыль, перед победителями предстанут дикари. Люди обезумели от бомбардировок, превратились в обломки. От них остались тени. Будто они полностью обескровели еще до воздушных налетов.

669