ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ДЖУЛИЕТ МИТЧЕЛЛ. ТРАВМА, ПРИЗНАНИЕ И МЕСТО ЯЗЫКА

Том, ни пациент М. Эрнандеса не страдали аутизмом, и мои сооб ражения возникли на иной почве. В основе аутизма, вероятно, лежит катастрофическое непризнание. Страдающий аутизмом вос принимает себя и воспринимается окружающими как чужой. Меня озадачивает, что такой выдающийся психолог, как Франсис Тастин, в самом конце своей жизни пришла к выводу о том, что у аутизма должно быть биологическое основание. Вполне вероятно. Пока это не было ни доказано, ни опровергнуто. И тем не менее по ряду причин, часть которых имеют отношение к изучению травмы, био логическое основание аутизма все же кажется излишним. Это не значит, что опыт аутизма или даже наблюдение за ним не могут мыслиться как следствие проблемы, которая настолько фундамен тальна, что кажется биологической. Я утверждаю, что именно так и происходит.

Макс Эрнандес полагает, что теории травмы часто возвращают ся к нейрофизиологическим моделям или научным формулиров кам, основанным на физике. Это озадачивает, если мы будем по нимать под исходной травмой событие взлома. О какой биологической казуальности может идти речь, когда мы имеем дело с изнасилованием или смертью матери либо с возможными последствиями этих событий? Почему тогда теории травмы — воп реки исходным намерениям — возвращаются к биологическим моделям? Я не верю, что мы не в состоянии осмыслить психичес кое на этом уровне опыта. Наоборот, я считаю, что это происхо дит потому, что уровень опыта и есть биологический уровень. Мы вовлекаемся в естественнонаучные объяснения потому, что они перекликаются с нашим экзистенциальным опытом.

Фрейд, Лакан, Грин, Эрнандес и многие другие говорили и писали о зиянии (trou&ma), взломе или крайней зависимости (ко торая вызывает необходимость сдерживающего окружения) как об условии либо выражении травмы. Однако возможно и обратное: подобные зияния и разрывы возникают лишь в контексте исход ного непризнания, которое до определенной степени — удел лю бого человека, но которое может быть ненормально или разруши тельно сильным. Неузнавание Тома Брауна умирающей матерью могло быть травматичным, поскольку во время длительной болез ни матери он воспитывался нянями и уже тогда не был до конца уверен в том, действительно ли он — ее сын. Первичным вопро сом для него мог быть такой: кто я для этого человека / мира, ко торый передо мной? И позднее: этот человек — друг той женщи

791

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

ны, этот ребенок — ее сын / дочь, но кто тогда я? Это «кто я?» — не вопрос самодостаточной идентичности, а скорее попытка оп ределить свою местоположенность. Достаточно хорошее материн ство, которое Д.У. Винникотт характеризует как ключевой фактор психического здоровья, способствует становлению «подлинного я», но не гарантирует категориального знания и не дает ощущения своего места в мире; оно не локализует личность, не фиксирует родство и не указывает на то, какое место можно занять в этом мире. Няня Тома Брауна, например, наверняка заботилась о нем «достаточно хорошо» — ложного «я» у него не сформировалось, — однако, несмотря на это, Том не понимал своей местоположенно сти в этом мире.

Джеймс Стрейчи разбирает процессы чтения и письма в терми нах материнского тела1. И между предчувствием Тома, связанным

снеузнаванием матери, и его неспособностью писать есть опреде ленная связь. Вместе с Томом мы попытались понять, в какой сте пени его неспособность писать может быть проявлением его по давленного влечения к матери. Более насущным, однако, было его отождествление со смертью матери, нежели подавление, связанное

сее жизнью. Когда она умерла после операции на головном моз ге, Том стал носить капюшон на голове, словно тот был повязкой из бинтов. Он не расставался с этим «шлемом безопасности» — метафора, которая сгустила потрясение, вызванное смертью мате ри, в отождествление с ней. Если я — это ты или он — это она, тогда тебя, ее, «другого» невозможно вспомнить, поскольку дис танция между двумя понятиями недостаточна. Похоже, что в со знании Тома он и его мать стали метафорами друг друга. Я пола гаю, что предпосылка истерической реакции связана с аутизмом; аналогично строится и реакция на травму: позиция в данном слу чае есть аутическая позиция непризнания2.

Упризнания есть ряд аспектов. Я считаю, что во время травмы происходит безвозвратное разрушение определенного, ключевого аспекта признания. Иными словами, момент взлома защитной оболочки — это только способ проникновения на этот человечес

1 См.: Strachey J. Some Unconscious Factors in Reading // International Journal of Psychoanalysis. 1930. № 11. P. 322–331.

2 Этим тезисом я обязана работам и беседам с Поли Витторини. См. ее нео

публикованную рукопись: Vittorini P. Self and Attachment in Autism (Кембридж

ский ун т, фак т социологии и политологии. Июнь, 1998).

792

ДЖУЛИЕТ МИТЧЕЛЛ. ТРАВМА, ПРИЗНАНИЕ И МЕСТО ЯЗЫКА

кий уровень потребности в признании. Отвечая на вопросы о раз рушительных последствиях блицкрига во время Второй мировой войны, жительница Лондона, пострадавшая от бомбежек, так и не произнесла ни слова о бомбах. Вместо этого она без остановки жаловалась на соседку, которая так и не вернула одолженный фунт чаю, — случай, демонстрирующий похожую неспособность к при знанию1. Неприятие тела человеком, с которым взаимодействует новоявленный аутист, является отрицанием возможного ощуще ния себя, отрицанием того, что Фрейд называл «телесное эго». Оно предшествует языку, являясь первоосновой психического суще ствования человека. В любом человеке травма может пробудить к жизни какие то стороны аутических состояний, потому что опре деленная степень отрицания тела, ощущение тела как чего то чу жеродного есть, вероятно, человеческий удел. Юлия Кристева пишет об «отвращении», описывая это с точки зрения того, кто отвергает2. Аутизм же — перспектива отверженного.

2

Миссис Питерс попросила меня назвать ей части ее тела. Она не ожидала, что я (или кто то еще) сможет узнать ее вне пределов таких четко очерченных признаков, как время приема, на которое назначались наши сеансы. Если она приходила в другой час, то была уверена, что я ее не узнаю. Миссис Питерс жила в состоянии современного холокоста: каждую минуту она находилась в состо янии страха перед смертью, своей собственной или чьей либо еще. Я начала бояться, что ее безрассудное поведение может стать са моубийственным. Впрочем, ее особенности навели меня на мысль о детях, склонных к несчастным случаям. К тем подросткам, ко торые постоянно идут на риск, чтобы насторожить очевидцев, привлечь их внимание к тем явлениям в окружающей среде, что вызывают тревогу у этих подростков, сформулировать которую они пока не в состоянии. Миссис Питерс была подростком, когда по гиб ее отец — вероятно, в ходе жестокой ссоры. Как и многое в ее

1 Из личного опыта психоаналитика Энид Балинт, общавшейся с теми, кто пережили войну.

2См. подробнее: Кристева Ю. Силы ужаса: эссе об отвращении / Пер.

А.Костиковой. СПб.: Алетейя, 2003. — Прим. пер.

793

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

жизни, знание об этом событии вызвало не столько эмоции, сколь ко чувство неопределенности и запутанности. В детстве миссис Питерс жила в среде, где алкоголь был под запретом; но ее отец, вместо того чтобы стать почтенным старцем, стал ярко выражен ным хроническим алкоголиком.

Тем не менее причиной травмы был не сам ужас жестокой, ра зобщенной семьи, а иной случай. Когда миссис Питерс было два года, ее мать на три года ушла от мужа, забрав с собой детей. По хоже, будучи ребенком, миссис Питерс обожала своего отца. Для маленького ребенка трехлетний разрыв был слишком длительным, чтобы сохранить в памяти ранние воспоминания о нем. Когда она вернулась домой, перед ней был уже чужой человек. Раз ее отец был чужаком, она не могла воспринимать себя его дочерью. Во многих аспектах отношение миссис Питерс к языку и травме со ответствует ранним психоаналитическим трактовкам симптомов истерии. Когда отец умер, миссис Питерс, недавно родившая од ного из своих многочисленных детей, пришла, по ее воспомина ниям, в комнату и в одиночестве несколько часов простояла по средине в состоянии транса. Отца, которого, считала она, ей предстояло нести по жизни как свой крест, больше не было. Как могла она вынести эту ношу освобождения? Выносив много детей, миссис Питерс решила, что точно так же она выносит и своего отца. В ее фантазии она хранила отца гомункулуса в животе, при равненном ею к матке.

Фрейд, отталкиваясь от своей работы с Шарко по изучению ис терии (и от своего расхождения с этим подходом), равно как и от своего скрупулезного и всестороннего изучения афазии, сначала связывал травму с симптомом, имеющим форму языкового выраже ния. Это подразумевало, что метод лечения можно найти, также прибегнув к языку. Образы, которые наполняли сознание миссис Питерс, очень сильно напоминали ранних пациентов Фрейда, ко торый просил их описывать увиденное. Утверждение, что истерия может быть следствием травмы и, соответственно, может вылечи ваться с помощью языковых средств, вовсе не тождественно вопросу о характере воздействия травмы на язык. Тем не менее, судя по все му, исходное решение заслонило собой последующую проблему. Сколько читателей вспомнят, что самым тревожным симптомом, приведшим Дору (Иду Бауэр) в 1900 году к Фрейду, была ее афония, т.е. ее неспособность произносить слова? После того как она пре кратила лечение, у нее случился приступ афонии, длившийся шесть

794

ДЖУЛИЕТ МИТЧЕЛЛ. ТРАВМА, ПРИЗНАНИЕ И МЕСТО ЯЗЫКА

месяцев. Это был один из тех двух симптомов, с которыми она вновь обратилась к Фрейду. Рецидив не получил ни внимания, ни объяс нения (тогда как второй ее симптом — «лицевая невралгия» — че рез язык был связан с тем, что в прошлом Дора ударила по лицу господина К.). Если речь — это новое «лечение разговором», то от сутствие и искажение речи, похоже, превращает ее в симптом1.

Симптом — это возвращение к телесному знанию. Однако ча сто забывают, что самые ранние формы речи имеют телесную при роду. Миссис Питерс удалось объяснить мне, что я ей нужна для того, чтобы рассказать ей то, чего она сама не знала. Она не зна ла, что ее рот называется ртом, ухо — ухом и т.д. Она также при зналась, что наша беседа пролетала сквозь ее сознание, как пуля. Схватывая слово на лету, она пыталась удержаться за него и вы строить на его основе подходящий ответ. У нее была развитая фо бия в отношении целого ряда слов и фраз. Иногда, если ей не уда валось блокировать нечто мною сказанное, использованное мною слово или ее ассоциация могли ввести ее, лежащую на кушетке, в состояние разрушительного эпилептического припадка. Эти при падки были вызваны словами, которые она не могла ни произне сти сама, ни позволить их произнести кому то еще. Такие слова, как, например, хотеть. Язык был для миссис Питерс тайным, но реальным театром карнавальных соблазнов. Слова обладали физи ческим качеством, часто они являлись половыми актами. Мелани Кляйн хорошо это разъясняет на примере детского чтения и пись ма: «Для Фрица точка над “i”, такая же, как при обозначении кон ца предложения и точки с запятой, была толчком пениса… У де вятилетней Греты изгиб буквы “u” отождествлялся с тем, как мочатся маленькие мальчики»2. На мой взгляд, не все лингвисти ческие реакции на травму имеют сексуальную подоплеку. Чтобы слова получили сексуальное наполнение, их необходимо оторвать от их обычных референтов.

В своей книге «Театр тела» Джойс Макдугал описывает паци ентов с психосоматическими нарушениями, которые сохранили способность говорить: «В случае с пациентами, у которых на блюдаются серьезные соматические проблемы, очень часто суще

1 Greenberg V.D. Freud and His Aphasia Book: Language and the Sources of

Psychoanalysis. Ithaca, NY: Cornell UP, 1997.

2 Klein M. The Role of the School in the Libidinal Development of the Child //

Klein M. Love, Guilt and Reparation, and Other Works, 1921–1945. London:

Hogarth, 1975. P. 66.

795

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

ствует псевдонормальная коммуникация с остальным миром (на поминающая понятие “ложного я” Д.У. Винникотта). В рамках такой коммуникации слова и даже сам язык стремятся к освобож дению от своего эмоционального наполнения — по крайней мере в той части личности, которая постоянно пытается избавиться от признания базовых тревог с психотическим подтекстом»1. В слу чае с миссис Роуз псевдонормальная коммуникация действитель но имела место. Однако выражалась она не в том, что слова осво бождались от эмоций; скорее наоборот: они были наводнены эмоциями. Она часто утверждала, что я сказала нечто, чего я точ но не произносила. Свою правоту она доказывала мне посредством воспоминаний о том, какую боль, радость, мучение или возбужде ние вызвали у нее мои слова. Разумеется, все мы воспринимаем слова эмоционально, но для миссис Роуз такое восприятие слов, кажется, было единственно возможным. Сама она говорила не без чувства, но пользовалась современным жаргоном, как если бы ее язык не вполне ей принадлежал. Полагаю, что причиной тому было стремление избежать чрезмерных эмоций, что влекли за со бой наши разговоры. Но и язык ей не принадлежал.

Довольно долго миссис Роуз снились только образные сны — не только без сюжетной основы, но и без контекста; ее ассоциа ции казались неубедительными, даже фальшивыми, и никогда никуда не вели. Например, ей могла присниться одна парная се режка, что оставляло нас обеих в подвешенном состоянии. Мла денец воспринимает образы и звуки одновременно. Если мы по нимаем под сновидениями «регрессию» к визуальному, то их регрессивность — лишь по отношению к позднейшей вербализа ции; регрессия может быть скорее альтернативным типом репре зентации, не обязательно более примитивным по сравнению со словесным. Вынужденная немота может привести к господству другого чувства: немота была единственным преобладающим пси хиатрическим симптомом покалеченных британских солдат вре мен Первой мировой войны. Солдаты также чрезвычайно страда ли от кошмаров, которые нельзя было передать словами. Образные представления миссис Роуз не были кошмарами — они скорее были изолированными единицами2. Вилфрид Бион описывал

1 McDougall J. Theaters of the Body: A Psychoanalytic Approach to Psychosomatic

Illness. NY: Norton, 1989. P. 30.

2 В лингвистике «изолят» имеет два значения: 1) язык, на котором никто не

говорит, утраченный язык; 2) слово, на котором останавливаются в процессе

словесной ассоциации. — Прим. пер.

796

ДЖУЛИЕТ МИТЧЕЛЛ. ТРАВМА, ПРИЗНАНИЕ И МЕСТО ЯЗЫКА

«атаку на связность» как шизоидный механизм. Больной не хочет знать о связях. Образы из снов миссис Роуз были свидетельством невозможности установить связи между ее мыслями. Побуждая па циента описывать сновидения словами, мы делаем то, что обыч но считается поступательным движением: слова имеют смысл только в соотношении друг с другом, как цепочка означающих. Именно с такой точки зрения визуальное измерение сновидений становится регрессивным.

Впрочем, до того как госпоже Роуз начали сниться вербализу емые сны, нечто произошло со мной. Визуальные образы транс лировались как словесные знаки — не буквально каждый, как в случае с сережкой, которая переводилась как «подвешенное состо яние», а как форма общения. Неоднократно отмечалось, что, вытес няя значение определенных слов, пациент истерик переживает при этом связанное с этими словами чувство, которое проявляется в телесных симптомах: идея подавлена, но тело хранит чувство1. Поэтому резкое выражение может восприниматься как «пощечи на»: его значение вытеснено, а аффект переносится в лицевой тик. Миссис Роуз помогла мне понять, что бесчувственная речь, как в случаях, описанных Джойс Макдугал, либо то, что я определяю как «необжитая речь», указывают, что эмоции могли бы содержаться в словах, если бы они могли быть произнесены. Вместо этого ус танавливается разрыв или дистанция, в результате чего миссис Роуз «выговаривает ЯЗЫК», по выражению истеричной поэтессы Энн Секстон. На самом деле предположение о том, что тело хра нит чувство, а бессознательное — подавленную идею, лишь сохра няет картезианский раскол, воспроизводя его в иной форме. Прак тика психоанализа отрицает свою собственную теорию: интерпретации, сделанные для пациента, могут иметь терапевтичес кую силу лишь тогда, когда они и «прочувствованы», и поняты.

Психосоматические симптомы нередко путают с симптомами конверсии. В ситуации психосоматического нарушения тело и со знание воздействуют друг на друга, как во фразе «чтобы просту диться, необязательно быть в депрессии, но это помогает». При наличии истерического симптома конверсии, строго говоря, тело разыгрывает мысль, которая желанна и в то же время запрещена.

1 Freud S. On the Psychical Mechanism of Hysterical Phenomena // The Standard

Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. 24 vols. / Trans.

J. Strachey. London: Hogarth, 1953–1974. Vol. 3. P. 25–39.

797

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

Налицо конфликт, напряженность между идеей и аффектом, стре мящимися к тому, чтобы быть осмысленными и прочувствованны ми, и — усвоенным запретом, который препятствует этому. На мой взгляд, при симптомах конверсии данный конфликт часто актуа лизируется посредством как сознания, так и тела. Иными слова ми, симптом конверсии не связан с переводом сознательного в телесное; сознание и тело действуют заодно. Если реакция на трав му активирует материал ретроспективно, то миссис Роуз может служить наглядным примером для понимания ее отношения к язы ку. До болезни отца госпожа Роуз, умная молодая девушка, счита ла невозможным научиться читать. В школе обучение строилось по методу «покажи и расскажи», а потому она просто не видела при чин, по которым те или иные слова должны соответствовать тем или иным объектам. До некоторой степени миссис Роуз, конечно же, была права. Как это нередко случается в западном мире, где дислексия подобна эпидемии, читать с помощью этого метода она так и не научилась. В конце концов участливая соседка научила ее читать фонетически, что убедило миссис Роуз в том, что настой чивость — основа обучения.

Обучение можно противопоставить пониманию. Как правило, учеба у нас привычно ассоциируется с чем то вроде математичес ких таблиц, но на самом деле научиться можно всему, хотя объем знаний, полученный таким образом, безусловно, конечен. Компь ютеры представляют модель обучения, но не понимания. Языку мы и обучаемся, и понимаем его. В состоянии афазии, полученной естественным путем — т.е. при утрате языка из за какой нибудь физической травмы, — в первую очередь теряется язык, который был выучен позднее. Любопытно, что к истерической афазии это не относится. Анна О., пациентка Брейера, говорила по английс ки, когда забыла свой родной немецкий. Конечно же, различие между обучением и пониманием в любой сфере, в особенности в области языка, не носит абсолютного характера. Однако в общем и целом понимание является более характерной человеческой осо бенностью, подразумевающей усвоение определенных социальных правил. Нарушение правил будет восприниматься как повод для наказания в сознании, а не на практике, как в заученных ответах. Это подобно различию между собакой, которая, утащив что то, боится побоев, и ребенком, который не крадет, поскольку знает, что так поступать нехорошо. У запрета может и не быть никакого основания, он может просто восприниматься как общепринятый

798

ДЖУЛИЕТ МИТЧЕЛЛ. ТРАВМА, ПРИЗНАНИЕ И МЕСТО ЯЗЫКА

запрет. Фонетическое обучение чтению сродни попыткам научить ся произносить слова, подражая окружающим звукам, тогда как наглядный метод «покажи и расскажи» либо «покажи и скажи» предполагает признание условного и произвольного.

Неудача в овладении навыками чтения, обусловленная воспри ятием слов как представлений, предшествовала травме, получен ной миссис Роуз в результате смерти отца. Учитывая, что она уже испытывала неспособность принять утрату (утрату, необходимую для репрезентации), могла ли ее реакция на смерть отца быть трав матической? К моменту смерти ее отца миссис Роуз была уже хо рошо вооружена, как будто она уже пережила случай или ситуацию травмирующего характера ранее. Однако когда ее отца увезли уми рать в больницу, миссис Роуз, по ее воспоминаниям, рухнула без сил на его кровать. По ее ощущениям, она стала кроватью, пыта ясь слиться с ней. Она стала кроватью и отцом одновременно. Тогда же ей было сказано, что она никогда больше не увидит сво его отца. Для миссис Роуз язык имел буквальное значение. Как и Том Браун, своего отца она никогда уже больше не «увидела», в любом смысле этого слова. Поскольку после его смерти она никог да не могла его вспомнить или увидеть его мысленно. Вокруг воз буждения, связанного с избавлением от отца, сформировался кон фликт, а отсюда, в ее преэдиповом фаллическом Я, — непризнание угрозы кастрации. Она стала «отцом», которого нельзя увидеть, а потом стала мертвым отцом — во время обмороков, которые, как и эпилептические припадки миссис Питерс, случались у нее до вольно регулярно.

3

В возрасте около девяти лет миссис Питерс приняла интеллекту альное решение: поскольку все вокруг постоянно твердили, что этот мужчина был ее отцом, то ей стоит с ними согласиться. Это решение равнозначно неспособности миссис Роуз научиться чи тать. Сходным образом миссис Питерс испытывала трудности с принятием произвольного. Миссис Питерс и миссис Роуз пред ставляют собой две стороны одной медали: миссис Питерс сдела ла произвольность функцией своей воли, что, разумеется, являет ся терминологическим противоречием. Согласившись признать произвольную посылку, что человек, считающийся всеми ее отцом,

799

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

и есть ее отец, миссис Питерс тем не менее полностью контроли ровала ситуацию, выступая ее хозяйкой, а не заложницей. В итоге исходная посылка теряла свой смысл. Когда же миссис Питерс стала осознавать, что у слов есть референты и наоборот, она впала в косноязычие и безмолвие. В конце концов она смогла мне рас сказать, что видит слова в своей голове, но не может их оттуда извлечь. Она заявляла, что ее переживания должны быть очень близки инсульту. От языка, лишенного референтов, к онемению ее подтолкнуло осознание того, что я думаю о ней в ее отсутствие. Для нее это стало ужасным потрясением. И миссис Роуз, и миссис Питерс были также уверены в том, что я думаю о них беспрестан но. Миссис Роуз говорила со мной о людях и событиях, о которых я не имела абсолютно никакого понятия, словно мне они были так же хорошо знакомы, как и ей (такое допущение нередко создается аналитической ситуацией, но в ее случае оно было чрезмерным и навязчивым). Это было лишь видимым несоответствием тому шоку, который возник у них при мысли, что я думаю о них в их отсутствие. Если я никогда не расстаюсь ни с одной из них, тогда, по мнению каждой из них, думать о них в их отсутствие я просто не могу. Что бы думать о них в их отсутствие, я должна была бы осознавать, что мне не до конца известно то, чем они заняты и чем наполнены их мысли, то есть признавать, что они и я — отдельные существа.

Чего миссис Роуз не могла принять, так это того, что, хотя при писывание слова предмету происходит на общепринятой, но про извольной основе, это приписывание требует признания. Непри нятие этих произвольных отношений означало отсутствие разрыва между словом и предметом. В случае миссис Роуз слово и предмет не отождествлялись друг с другом, как это происходит при клас сическом психозе. Миссис Роуз скорее настаивала на том, чтобы слово и предмет были тождественны, и никак не могла понять, почему они не должны совпадать. С точки зрения психологии раз вития это можно соотнести с областью, где ребенок составляет, по выражению Ханны Сигал, «символические уравнивания»1. Здесь важно то, что слово, которое должно отождествляться с предметом, не может также быть и репрезентацией. Репрезентация основана на разъединении. Миссис Питерс утратила речь (стала афоником),

1 См.: Segal H. Notes on Symbol Formation (1957) // The Work of Hanna Segal: A Kleinian Approach to Clinical Practice. NY: Aronson, 1981. P. 49–65.

800