ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

мужчины раньше, ведь они мало отличаются от любых других ино странных студентов. По телефонным звонкам с самолета мы узна ли, что один из них перерезал горло пассажиру. Это кошмарная подробность. Было ли это сделано с целью привнести ауру смерти в это «оправданное безумие»? Не только задумать и сделать заду манное, но и претендовать на контроль над тем самым peu profound ruisseau calomnie a la mort?*

Чем бы это ни было, этот акт глобального противостояния не был сопротивлением, как не был он и множественным действием. Не существует такого явления, как коллективная смерть. Этот акт не может быть наказан, несмотря на всяческие попытки сделать это. Нельзя его считать и логичным следствием плохой внешней политики США, как это делается в американоцентристских поли тических толкованиях. Подобный жест вполне соответствует безу держному стремлению прессы пропитать «скорбь» всеми доступ ными формами сентиментальности и тем самым ограничить возвышенность «Нулевого уровня». Многие из нас видели утром 11 сентября, как второй самолет врезался во вторую башню в пря мом эфире, «живьем» (если это верное слово). Этот объект, подоб ный капсуле, движущейся по солнечному небу, без особых эффек тов врезался в башню и вспыхнул густым пламенем — «страшнее мстительницы Аты», за «границей, которую жизнь человека может пересечь лишь на мгновение»1. Его обыденный полет вобрал в себя совокупность разнородного личного ужаса, отчаянно ищущего связи с трансцендентальностью, ужаса, который нельзя осознать. Я пацифистка, я не могу сознательно поддерживать насилие. Но мы должны признать возвышенность террора, понятого как не адекватное название для человеческого аффекта за пределами аф фекта, а не как обобщающую рубрику для любого насильственно го действия, не санкционированного государством.

Второй самолет, увиденный в «живом» действии, можно вообра зить в структуре кантовского возвышенного, мыслимого как предел воображения. Двадцать первого мая 2002 года в передаче «Ночное шоу с Давидом Леттерманом» Диана Сойер все время повторяла:

* «Peu profound ruisseau calomnie a la mort» («неглубокий, зря оклеветанный

ручей смерти») — строчка из сонета С. Малларме «Надгробье», написанного в 1897 году, в годовщину смерти Поля Верлена. — Прим. пер.

1 Lacan J. The Splendor of Antigone // The Ethics of Psychoanalysis 1959–1960: Seminar Book VII / Trans. D. Porter. NY: Routledge, 1992. P. 262–263.

881

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

«Чарли (Чарльз Гибсон, второй репортер с места событий. — Г.Ч.С.) и я не могли поверить в то, что мы передавали в эфир». Это неверие и есть момент в структуре, описанной в «Аналитике воз вышенного», когда субъект испытывает «чувство неудовольствия из за несоответствия воображения»1. Я смотрела ту передачу. Я не могу припомнить, чтобы они «не верили в реальность» происхо дящего, и это тоже не стоит сбрасывать со счетов. Ричард Майер, комментируя 30 мая 2002 года демонтаж последней оставшейся колонны Всемирного торгового центра, сказал: «Как только я уви дел второй самолет, я понял, что началась война». Это тоже могло бы быть моментом в структуре совладания с возвышенным. Это моральная воля, ограниченная до предела: я могу разрушить то, что меня пугает, ответным действием: война — это карикатура на то, что вызывает в нас ответ. Я уже предположила, что атака само убийц стирает различие между атакующим и его или ее врагом. Я также говорила, что, несмотря на все свои дымовые завесы, тер роризм трактуется прежде всего как «агрессивное негосударствен ное коллективное действие», что «террористическое государство» дисквалифицирует себя как государство.

Пока Соединенные Штаты играют по собственным правилам, расширяя арену борьбы с терроризмом, они дают возможность «террористическим государствам» сосредоточиться и узаконить собственные стратегии. Я, разумеется, имею в виду Израиль и Ин дию, хотя так называемый превентивный антитерроризм охватил бо´льшую часть земного шара. Здесь было бы неуместно перечис лять и анализировать все виды государственного терроризма. На деюсь, вы помните, что я прохладно отношусь к этим аналитичес ким консервам, готовым к употреблению во время очередного кризиса. В заключение я лишь коротко выскажусь по поводу каждо го случая в отдельности, выскажусь и по поводу проблемы публич ной критики, по поводу обучения этике в гуманитарном образовании.

Итак, во первых, Палестина. Если 9–11 было делом мужским, то в борьбе Палестины с Израилем мы сталкиваемся с женщина ми самоубийцами. Я не считаю, что у этого явления есть половая специфика. Сопротивление через суицид — это послание, вписан ное в тело, когда все другие средства уже бессильны. Это одновре менно и казнь, и траур — по себе и по другим. Когда ты умираешь

1 Кант И. Критика способности суждения. С. 127.

882

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

со мной ради одной и той же цели, независимо от того, на чьей стороне ты находишься; и в этой разделенной смерти нет ничего бесчестящего. Я не сочувствую тем, кто учит этому молодежь. Это крайний случай культурного просвещения — абсолютное принуж дение, симуляция выбора, фантазия, выдаваемая за открытие ис тины. И именно здесь должен начаться диалог: между гуманитар ным обучением, превращенным в банальность здесь и доведенным до крайности — там. Именно на историю этого провала культур ного образования, выданного за успех, а не на образование само по себе нам стоит обратить внимание. Ибо эта история, породив шая апартеид и немыслимое насилие на их родине, может быть изложена так, чтобы подвигнуть молодых на смерть.

Женщина самоубийца, убежденная подобным образом, не от стаивает правоту своего пола. Сравните их с женщинами воитель ницами из репортажей Си эн эн, и вы увидите, что в суицидных актах нет и следа борьбы полов. Когда осядет пыль (а сейчас ка жется, что пыль осядет где угодно, кроме руин Палестины), поло вые различия, возможно, приобретут сходные очертания. Бхуба несвари Бхадури из «Могут ли угнетенные говорить?» была женщиной, которая использовала пол своего тела, чтобы вписать в него неуслышанное послание. Бомбистка, погибшая вместе с Радживом Ганди, этого не сделала1. (Любопытно, что в мужском во ображаемом пол женщины самоубийцы маркирован репродуктив ной нормой. Я думаю о фильме «Террористка», снятом индийским тамилом о Шри Ланке* , и о «Мотоциклисте» — великолепном ро мане Викена Берберяна, этой отважной попытке представить себе внутренний мир бомбистов самоубийц2.)

1 Spivak G.Ch. Can the Subaltern Speak? // Marxism and the Interpretation of

Culture / C. Nelson, L. Grossberg (ed.). Urbana: University of Illinois Press, 1988.

P.271–313.

* Режиссер Сантош Сиван (1999), взяв за основу убийства Индиры и Рад жива Ганди, создал эстетский фильм, в котором молодая, красивая девушка пробирается через джунгли в город, чтобы покончить с обреченным полити ком, подорвав себя в непосредственной близости от него. Универсально сим

волическое прочтение Сиваном террористического акта позволяет интерпре

тировать движение девушки к смерти как метафизическое пробуждение. —

Прим. пер.

2 «The Terrorist». Directed by S. Sivan. 1998; Berberian V. The Cyclist. NY: Simon and Schuster, 2002.

883

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

Хотя я и пытаюсь вообразить самоубийц, не закрываясь громким словом террор, настоящим уроком для молодых потенциальных бомбистов самоубийц может оказаться то, что их призывы могут никогда не услышать. Даже если кошмарное количество детей ста нет бомбистами самоубийцами, они останутся исключением, не смотря на то что самоубийство — это всегда исключительная смерть — и невозможная фраза. Самое жалкое и самое сильное в самоубийствах такого рода состоит в следующем: их успех, как и в танце призраков, заключается в том, что он невозможен. Столкнув шись с этим лицом к лицу, публичная критика может лишь повторить, рискуя предложить самый банальный ответ: это не стоит риска.

Я добралась наконец до Индии. Конфликт, который возник летом 2002 года посреди нашей ежедневной визуальной рутины, в контексте Войны с Террором, случился в Кашмире. И если в слу чае с Палестиной никто никогда не упоминает о том, что Запад ный берег — это оккупированная территория, то в индийском ва рианте от визуального опыта международного сообщества тщательно скрывается то, что в штате Гуджарат жестокий геноцид против мусульманских граждан поощряется государством и поли цией. Говоря о нападках индусов на мусульман в Гуджарате, жур нал «Economist» отмечает, что эти факты — «правда, но она не имеет отношения к делу»1.

Завершая этот раздел, я хочу процитировать несколько строк из резкого памфлета Харша Мандера — бывшего правительственно го чиновника, который вышел в отставку после этой публикации, доступной в Интернете2. Мандер пишет: «Я никогда не сталкивал ся с бунтами, где сексуальное унижение женщин как инструмент насилия использовалось бы так же широко, как в недавних массо вых бойнях в Гуджарате». Затем он говорит о верховенстве закона:

Поскольку я работал в Индийской административной службе бо лее двадцати лет, мне стыдно за то, как мои коллеги из гражданс кой и полицейской администрации пренебрегали своими обязан ностями… Закон… требует от них действовать самостоятельно… непредвзято, решительно… Если бы хоть один представитель вла сти действовал так в Ахмедабаде, то она или он могли остановить

1 The Economist. 2002. June 1. P. 11.

2 Mander H. Cry, the Beloved Country: Reflections on the Gujarat Massacre // http://www.sabrang.com/gujarat/statement/nv2.htm.

884

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

насилие и защитить людей в считанные часы — подняв полицию или вызвав войска. Без активного попустительства местной поли ции и магистрата никакие беспорядки не могут продолжаться не сколько часов подряд.

Яв своей статье пытаюсь описать те длительные усилия, кото рые лежат в основе подобных необходимых и немедленных реше ний. В конце своей статьи Мандер говорит об этике, используя в качестве примера историю:

Явспоминаю рассказ о беспорядках в Калькутте, когда Ганди постился во имя мира. К нему пришел индус поговорить о своем сыне, убитом мусульманами, о своей злобе и желании отомстить. Говорят, что Ганди ответил ему: «Если ты действительно хочешь пережить свою боль, найди мусульманского мальчика, того же возраста, что твой сын… чьи родители были убиты индусами. Вы расти этого мальчика как своего сына, но в мусульманской вере, в которой он воспитывался. Только тогда ты поймешь, что можешь излечить свою боль, гнев и жажду мести».

Если до сих пор я призывала гуманитарные дисциплины воспи тывать воображение так, чтобы вмешательство этического затормо зило привычное стремление познать другого — даже в культурных исследованиях, сосредоточенных на собственной культуре, — то здесь мы сталкиваемся с противоположной ситуацией. То, что предлагается в виде идентичности субъекта, можно вообразить, лишь сопротивляясь всему тому, что стремится ее отторгнуть. Нет смысла повторять вместе с «фундаменталистами наизнанку», что истинный индуизм не таков, или кричать вместе с секуляристами: «Я — вне церкви, я не голосую с этими людьми». Труднее всего представить себя индуской, когда все во мне противится, труднее всего понять, что´ в нас отвечает на зверство. Было бы проще ука зать на причины или ввести новый порядок, который все равно будет нарушен при любом строе, кроме полицейского государства. Но можно и быть готовой к постоянной и добровольной реорга низации желаний при помощи действий, усвоенных благодаря культуре обидчика.

И пока гуманитарные науки учат нас учить, критическая тео рия рассматривает дискриминационные политики глобальной культуры, доминирующие в нашем постыдно местечковом мыш лении.

885

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

2

Весной 2003 года я преподавала в Университете Гавайи Маноа. Моя работа включала чтение публичных лекций. Еще до приезда

япредложила тему «Террор». К началу моих выступлений начались бомбежки Ирака. Университет политизировался до крайности. Образовался небольшой анклав местных гавайских студентов и преподавателей, там были Перл Харбор и военная база — то, что один из них назвал «оружием массового уничтожения под Черепа хой (островом в форме черепахи. — Г.Ч.С.)». Протест приобретал особую остроту, поскольку военная база — один из крупнейших работодателей для гавайских низших классов, на территории, на сильственно присоединенной к США «Конституцией штыков» 1887 года. Мой изначальный текст не соответствовал ситуации. В этой второй части я попытаюсь показать почему.

Всамый разгар, как тогда казалось, ужасных событий в Ираке

ястала перечитывать речь Мартина Лютера Кинга «По ту сторону Вьетнама», которую он произнес в 1967 году в церкви Риверсайд в Нью Йорке, в минуте ходьбы от моей теперешней квартиры. Я постоянно наталкивалась в его речи на призывы «высказаться за тех, кто считается нашими врагами», потому что «человеческому духу трудно сопротивляться безразличию собственного конформи стского мышления, которое разъедает нас изнутри и извне». «Что они думают о нас? — вопрошал доктор Кинг. — Об этом стоит по мнить, когда мы спрашиваем, почему они не горят желанием пой ти на переговоры с нами». Именно на Гавайях я впервые попыта лась связать мои усилия вообразить бомбиста самоубийцу с этими призывами. Я говорила тогда, что резонанс, который произвели во мне слова доктора Кинга, спровоцировал враждебную реакцию многих людей и во многих журналах, и это само по себе вызывает тревогу. Я упоминала тогда его речь в баптистской церкви Эбене зера в Атланте в апреле 1967 го, где он произнес вот эти важные слова: «Не верьте никому, кто заставляет вас думать, что Бог выб рал Америку как своего мессию, как полицейского для всего мира. Бог судит все нации, и мне кажется, я слышу, как Бог говорит Америке: “Ты слишком занеслась! Если ты не изменишься, я возьму и сломаю хребет твоей власти”». И я подумала — даже тог да, когда писала ответ на критику для доктора Майкла Бернета, — о том, насколько приложимы эти слова к ограничению гражданс ких свобод включая свободу мысли, разрастанию военной вседоз

886

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

воленности, деформации общества посредством избирательного расового контроля, превращению всей культуры в средство для предотвращения социальной аутоиммунности, o которых я гово рила в первой части статьи.

Яуказывала на то, что наша привычка видеть в США новую Империю, несущую на себе бремя поддержания полицейского по рядка во всем мире, привела к тому, что мы обеспокоены лишь дебатами о том, что лучше: политика сдерживания или война, вой на за нефть или справедливая война, уничтожение или смена ре жима. Я поделилась с той аудиторией на Гавайях соображениями, которые высказала в свое время тогдашнему проректору Колум бийского университета, после безумных дебатов Алана Дершкови ца и Джорджа П. Флетчера по поводу Ирака.

Японимала, что не могу просто задать вопрос — в каком то смысле контекст дебатов не предполагал на него ответа. Ухо реза нула фраза: «Иногда лучше поступить правильно, чем по закону». Безусловно, это может служить основанием для гражданского не повиновения, но именно гражданского. Нельзя рассуждать таким образом о действиях государства. Действия государства в таком случае превращаются в неправый суд, поскольку «неповиновению»

вданном случае неоткуда прийти. А когда в зале поднялись руки

воправдание права «убивать», я почти упала духом. Даже одной руки, поднятой по такому поводу, достаточно, чтобы растеряться — мы ведь говорили не о смертной казни, с которой я не согласна, но ее хотя бы можно обсуждать в рамках закона. Даже если «неотъемлемые» права нарушаются вновь и вновь, неверно думать, что они не существуют. Разница между санкционированными пыт ками и решением отдельного полицейского подвергнуть аресто ванного пытке заключается в том, что полицейский должен быть наказан, если его вина доказана. Проблема с использованием ле гализованного целевого уничтожения в том, что при обнаружении подобного тайного целевого уничтожения — пусть и в утопическом представлении о нормах права — это деяние может быть наказано задним числом. Горько было видеть, как дебаты о нашем так назы ваемом праве напасть на Ирак перешли в риторические нападки на Палестину. (Здесь я употребила бы более сильные выражения.) Повторяющиеся обвинения в адрес палестинцев продемонстриро вали полную невозможность представить их в таком материализо ванном контексте, где роль Израиля отличалась бы от заведомо «хорошей». И идея Джорджа Флетчера по поводу воюющих роман

887

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

тиков, что романтизм на войне — это лишь разновидность ирра циональности, кажется спорной1. Имеет смысл сказать, что стакан наполовину полон, а не наполовину пуст. Романтизм был проры вом к здоровому воображению — для меня это хорошо выражено в словах Шелли, сказанных на заре капитализма: «Нам нужна твор ческая способность воображения, чтобы представить себе то, что мы знаем»2. Великий дар романтизма заключается в том, что он может представить себе другую сторону в качестве человеческого существа, а не просто «обезумевшего» врага. И то, что я говорила раньше о гуманитарных науках, здесь очень важно, потому что это то пространство, где гуманитарная осведомленность позволяет мыслить не буквой, а духом закона и не считать воображение про сто неразумием. И хотя я считаю, что Майк Дэвис в своей новой книге «Мертвые города» в чем то перебарщивает, он тем не менее приводит достаточно документальных материалов, которые не позволяют нам считать себя выше закона лишь потому, что мы никогда не станем безответственно использовать оружие массового поражения3. Стоит ли тут вспоминать об Agent Orange!4 Мне ка жется, что я, в общем то, даже не понимаю смысла этой дискус сии, потому что исторический опыт не позволяет мне согласить ся с этой неосмысленной — с обеих сторон — верой в то, что Америка вправе считать себя обладательницей имперского права. Хотя я должна заметить, что многократно повторенная Джорджем Флетчером фраза о том, что нет плохих или хороших государств, а есть только равные государства, позволяет усомниться в этой вере.

Меня обеспокоило тогда, что некоторые студенты юридическо го факультета подняли руки в поддержку убийства, пусть даже со вершаемого государством. Это — тоже насильственная реоргани зация желаний. И тот факт, что она возможна, требует пробудить здоровое воображение, чтобы опять разрушить противопоставле

1 Fletcher G.P. Romantics at War: Glory and Guilt in the Age of Terrorism.

Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2002.

2 Shelley P.B. The Defense of Poetry // Shelley’s Critical Prose / B.R. McElderry (ed.). Lincoln: University of Nebraska Press, 1967. P. 8.

3 Davis M. Dead Cities, and Other Tales. NY: New Press, 2002.

4 Гербицид, созданный с военными целями, использовался для того, что

бы лишить врага естественного укрытия в джунглях. Широко применялся во время войны США во Вьетнаме. Назван по имени опознавательных ремней, которыми стягивались бочки, в которых этот продукт доставлялся к месту бо евых действий. — Прим. пер.

888

ГАЙАТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК. ТЕРРОР: РЕЧЬ ПОСЛЕ 9–11

ние плохого полицейского хорошему и помнить, что они оба — полицейские. Порыв помочь, усиливая права человека, давая вещи и деньги, делая обучение грамоте предметом обмена, игнорируя неравенство полов, связан со стремлением убивать. Я цитирую Канта: «И хотя [с этим могут еще уживаться] законно добрые (ле гальные) поступки, все же образ мыслей бывает… извращен в кор не… и поэтому человек называется злым»1. Санкция на убийство шейха Яссина свидетельствует о том, что у главенства права — сло манный позвоночник.

Мартин Лютер Кинг был христианином, пространство его нравственных взглядов было религиозным, и по профессии он был служителем Бога. Та самая вера в трансцендентальное и давала ему силы. В своей работе «Религия в пределах только разума» Кант развивает идею о том, возможен ли секуляризм без интуитивного представления о чем то высшем, которое не может быть подкреп лено разумными доводами. Его ответ на этот вопрос — «нет», по тому что рассудок по своей природе не расположен к «моральной проработке» (Bearbeitung). Обыденный рассудок («только разум») склонен закрывать минус плюсом, не обращая внимания на то, что за легальными действиями прячутся порочные мотивы.

В этой работе у Канта хватает смелости сравнить кровожад ность аборигенов с бескровной злобой академического сообще ства. В храме только разума он не мог позволить себе перейти от детерминированного к рефлексивному суждению и философство вать, не приводя аборигенов в качестве живого примера, как он это сделал в «Критике способности суждения» двумя годами раньше2. Точно так же мы можем сказать, что то воздаяние свыше — звуча щее в английском переводе столь средневеково (как переводчица я должна это упомянуть), — которое мы связываем с исламским «террором», можно сравнить с расчетливой политикой кнута и пряника, в управлении войной и миром в новых имперских инте ресах: здесь — нарушение прав человека, там — экономические санкции и т.д. Такой подход к спасению — «око за око, зуб за зуб» — Кант называет Nebengescahfte, что обычно переводится как вторичная задача; работу над этическими вопросами он связыва

1 Кант И. Религия в пределах только разума // Кант И. Трактаты. СПб.: На ука, 1996. С. 279. Здесь и далее в скобках даются отсылки к данному изданию.

2 Spivak G.Ch. A Critique of Postcolonial Reason: Toward a History of the Vanishing Present. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1999. P. 26–29. № 32.

889

РАЗЛОМЫ РЕЧИ

ет исключительно с деятельностью моральной воли. Я считаю пра вомерным предложение Жака Деррида сделать постоянную крити ку этих Nebengescahfte, этого расчетливого разума, выступающего от имени морального суждения, первоочередной задачей в мире множества культур и религий1. Сегодня это самая насущная зада ча. Спрятав свои головы в песок, продезинфицированные секуля ристы, впадающие в истерику при упоминании о религии, не име ют представления о народах, населяющих Землю. Классовое воспроизводство позволило им рационализировать и присвоить трансцендентальное, в котором они видят цель, желаемую всеми и повсюду без учета исторической подготовки, необходимой для этой специфически классовой эпистемы.

У радикальной инаковости, у иного, необходимого и в то же время непостижимого для разума, есть множество имен. Во мно гих языках самое ее узнаваемое имя — Бог. Кто то дал ей имя че& ловек, кто то — нация, природа, культура. Искренность Канта про является в признании того, что просто разум «нуждается» в трансцендентальном. Эта искренность дает нам право занять бо лее жесткую позицию, связанную с признанием постоянно де трансцендентализируемой радикальной инаковости, дает нам пра во сосуществовать, пусть не беспрерывно, с самой верой. Сохраняя при этом бдительность в отношении расчетливых.

Эти слова несвоевременны в мире бешеных темпов. Но време на всегда неотложны, а культурная подготовка — состоящая сегод ня в преподавании гуманитарных наук — это всегда долгий путь.

3

Я перешла к Канту, и это привело меня к мысли о секуляризме. Нижеследующее заявление — это продолжение того нежелания использовать уже наработанное, что обозначилось на Гавайях. Наша секция на ежегодном конгрессе Ассоциации современного языка была назначена на то же время, что и заседание в память Эдварда У. Саида, умершего за три месяца до этого. Я сожалела, что пропустила это заседание, осознавая, до какой степени мои сооб ражения дополняли влиятельные труды Саида о светском крити

1 Derrida J. Faith and Knowledge // Acts of Religion, G. Anidjar (ed.). NY: Routledge, 2001. P. 42–101.

890