ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

Проснулись от стука в дверь. Дверь пинали сапогами, и дед поду; мал, что за ним пришли немцы, а оказалось не совсем так, то есть пришли за ними, но наши солдаты. Их было четверо, и все воору; жены, они громко кричали и бранились, но в конце концов сказа; ли, что калмыков увозят, но не знают куда, и самое главное то, что собраться нужно через пятнадцать минут около конюшни (Инна Авадаева, 1997).

Солдат, пришедших выселять калмыков, дети воспринимают как вражеских, это подтверждается использованием слова угоня# ли — распространенного штампа при описании обращения оккупан; тов с мирным населением. «Вражеское» как несущее угрозу смерти применительно к 1943 году в подсознании школьников вызывает ассоциацию с немецкими оккупантами. Так что иногда при чтении текста неясно, кто же именно выселял калмыков — немцы или свои: «В село рано утром приехали большие грузовые машины немецких марок и подразделение солдат с тремя офицерами» (Сумьян Арта; ев, 1994). Таким образом, при описании выселения дети использу; ют лексику военного противостояния, только в образе врага высту; пает советский солдат на службе репрессивного режима.

Лагеря Трудармии школьники нередко называют советскими концлагерями и приравнивают их к концлагерям Третьего рейха.

Николай Очирович оказался в Широклаге… Огромными тяжелы; ми киркашами, которые в руках удержать нелегко, они добывали каменную породу в карьере. Добытые глыбы на руках переносили к машинам. Изнуряющий, нечеловеческий труд с ежедневной нор; мой выработки 6 кубометров камней и скудный паек быстро дово; дили людей до полного истощения… Через четыре месяца пребы; вания в лагере Николай Очирович начал опухать от голода. Возможно, он не выжил бы, если бы лагерный врач не пожалел его и не направил на лесоповал. Здесь было легче, но не намного. Весь день валили лес. Работали допоздна, ночью занимались погрузкой, а рано утром — снова в тайгу. Этот кошмар длился для него почти полтора года. Люди гибли один за другим. К ним, бывшим фрон; товикам, с честью защищавшим Родину, относились как к узникам нацистских концлагерей (Баатр Церенов, 1997).

Депортация по своему деструктивному действию, большим че; ловеческим потерям была воспринята детьми как синоним войны.

428

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

Депортации как этнические чистки, имевшие следствием гибель огромного количества людей, современными школьниками без сомнения признаются актами геноцида. Красноречивым аргумен; том является статистика утрат в приведенных семейных рассказах:

Сто пятьдесят человек было завезено в то село — к весне осталось пятьдесят. Бюри осталась в живых одна из одиннадцати детей (Ал# тана Васькина, 1994).

У дедушки в семье было десять детей, после Сибири остался он один (Давид Амнинов, 2001).

ВСибири бабушка потеряла десять братьев и сестру (Саглара Ба# дакова, 1997).

Моя бабушка — единственная выжившая девочка в семье, кроме нее было еще три сына, а всего девять детей. Никто не знает, сколь; ко их было и как их звали. Она была самой младшей из оставших; ся четверых (Маша Чупова, 1998).

Ввагоны для скота погрузили по сорок человек. По прибытии ос; талось двадцать четыре человека (Дорджи Омиков, 2004).

Из этой группы, уехавшей на Север, человек сорок, в живых остал; ся лишь один парень (Роман Дуляев, 1994).

Бабушке было суждено лишиться мужа, родителей, единственной сестры и восьмерых детей (Баира Дорджиева, 1998).

Умерло восемь детей из шестнадцати, а также их отец (Валерия Ланцанова, 2004).

Неслучайно одно из сочинений на тему депортации заканчи; вается фразой «Пусть будет проклята эта война!» (Юлия Копыло; ва, 1993).

Депортация калмыков в антропологическом отношении нача; лась с момента, когда калмыки были исключены вначале из совет; ского общества и почти сразу же — из сообщества человеческого: после 1943 года статья «Калмыки» на два десятилетия исчезла не только из Большой Советской, но и из Британской энциклопедии. Поэтому школьники неоднократно приводили пример испытания на прочность нового астраханского моста: вместо первого пробно; го состава, обычно со строительным мусором или другим, не име; ющим ценности грузом, мост испытывали транспортом с выселя; емыми калмыками. Люди воспринимались властями как мусор, потому что это были калмыки: «В Астрахани был построен мост через Волгу. Когда поезд с депортированными калмыками от;

429

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

правлялся в Сибирь, то они первыми проехали по тому мосту, и власти удостоверились, что он прочен и что через него можно про; возить грузы» (Бамба Номинханова, 1993).

Сразу по приезде в места ссылки калмыки заметно отличались от сибиряков. Они были не по сезону одеты, иначе выглядели физически, у них были странные для местных жителей имена, а многие совсем не знали русского языка. «Косые взгляды сопро; вождали калмыков везде» (Кермен Каляева, 1994). Местным жи; телям «милиция сказала: с калмыками не связываться; врачи от; казались принять Бориса Эрдниевича из;за того, что он калмык» (Дельгир Араева, 2001).

Отчуждение и исключенность калмыков из человеческого об; щества зафиксированы в сочинениях множеством выражений, которые напрямую отражают нечеловеческий статус репрессиро; ванных: скотный двор, скотные вагоны, скотская еда, нечеловечес# кие условия, околевшие трупы... «Военные погнали их как скот к сборному пункту» (Кермен Кезеева, 2003); «Привезли нас, мы си; дели молча, озираясь, как звереныши в зоопарке» (Эдуард Санд; жиев, 1993); «Ее, такую страшную дикарку, увидели дети и погна; ли по селу, как собачонку, с улюлюканьем...» (Октябрина Шевенова, 1997); «Глас калмыцкого народа был подавлен, он был подобен свисту одинокого суслика в степи» (Булгун Шевелева, 1994); «Они устроились в амбаре для домашних животных. Даже мышей с крысами там уже не было, да и не могло быть — уж очень холодно было там» (Эдуард Санджиев, 1993); «Отец Батра Манд; жиевича, уйдя в лес за дровами, вскоре был найден околевшим» (Чингиз Сангаджи;Горяев, 2001); «Мертвых сносили в пустой пос; ледний вагон и складывали как дрова, а где;то, видно, и разгружа; ли» (Джангар Сангаджи;Горяев, 2003); «В больницы калмыков не брали. Зато морг был открыт круглые сутки. Несли, везли на са; лазках трупы каждый день. Старушки и ребятишки дежурили на одной из городских свалок, куда вывозились отходы местного мя; сокомбината. Местные подростки с огромными дворняжками ради забавы устраивали облаву на изголодавшихся людей» (Виктория Менкенова, 2001). «Питаться было нечем, ели мерзлую картошку, если подыхала лошадь, ели мясо» (Санан Кичиков, 2004). «А ко; нюх наш, Яков, дал нам немного овса от комендантских лошадей и медвежьего жира. Мы сварили каши и устроили настоящий пир» (Артем Демиденко, 1997). Трагическая повседневность тех лет обобщена школьником словом существовали. А слово людоеды дол; жно было закрепить практику исключения из человеческого рода:

430

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

Когда мы приехали на станцию, мы все увидели подводы с людь; ми. Они стояли совсем далеко от нашего эшелона. Они, наверное, боялись нас, потому что мы были врагами народа. Как выяснилось позже — мне рассказали местные мальчишки, — им говорили, что мы людоеды, что мы убиваем их отцов, дедов на войне. Они сто; яли в стороне, ожидая увидеть своих врагов — страшных уродли; вых мужиков. Но когда они увидели, что среди нас старики, жен; щины, дети, они подошли поближе. Нас всех брали по очереди

(Эльдар Гаджиев, 1993).

Народ поначалу относился к нам с опаской, ходили слухи, что приехали людоеды, никто не хотел иметь с нами дело. Но одна женщина приютила моих родственников. «Она сказала, что верит нам», — с гордостью вспоминает бабушка. Она дала им хлеба, ста; рую одежду, выделила комнату. Она увидела в них не предателей и людоедов, а страдающих, измученных людей, ищущих тепла и по; нимания (Виктория Гаврилова, 1998).

Случайны ли были обвинения народа в каннибализме — в са; мых разных селах во всех областях, куда их привезли, на огромной территории страны? Такое обвинение было классическим прояв; лением колониального отношения к «дикарям», позволявшим в свое время первым европейским колонизаторам безнаказанно тво; рить с туземцами все что угодно и избегать порицания за жесто; кость в своей метрополии. Потому что лица, нарушившие один из трех основных запретов, сформулированных Фрейдом, — на убий; ство, инцест и каннибализм, — исключаются из человеческого об; щества как несущие ему прямую угрозу. Надо сказать, что форму; ла Фрейда, выведенная, когда ХХ век;волкодав еще не показал свои зубы, оказалась неактуальной для советского ГУЛАГа. Как свидетельствовал В. Шаламов, в лагерях ГУЛАГа заключенный; убийца, даже если он настоящий каннибал, а таковые находились, всегда чувствует поддержку государства — в отличие от «врагов народа», статус которых был много хуже «каннибальского»1.

Этот же прием сознательно был использован службами, при; званными идеологически обосновать депортацию калмыков, —

1 Шаламов В. Вишерский антироман // Шаламов В. Несколько моих жиз; ней. Проза. Поэзия. Эссе. М.: Республика, 1996. С. 387.

431

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

ведь обвинение в «измене родине», столь нужное для партийных и правительственных документов, могло и не внушать враждебных чувств к калмыкам среди сибирского населения, привыкшего к разным каторжникам и выселенцам, неугодным в далекой столи; це. Среди сибиряков было немало политических ссыльных, мно; гие из них не столь легко поддавались официальной пропаганде и имели свое неафишируемое отношение к власти. Такие люди мог; ли бы, наоборот, внутренне приветствовать калмыков и помогать им. К тому же о каком идеологическом обвинении могла идти речь, когда выселяли немощных стариков и неразумных младенцев, сла; бых женщин? Поэтому обвинить их надо было в чем;то простом и всем понятном и в то же время — особенно тяжелом, несовмести; мом с человеческим обликом. Это был проверенный временем миф о людоедах, который, однако, не мог вскоре не развеяться.

Печать калмыцкой этничности вынуждала приспосабливаться к навязанным социальным условиям. Это заметно по изменениям такого этнического маркера, как личное имя. Калмыцкие имена принадлежат как бы старшему поколению и жизни до депортации или после нее — то есть молодежи, внукам, третьему поколению. Такого разнообразия личных имен, какие были у старшего поко; ления, — Лиджака, Цаган;Хаша, Сара, Бяявя, Бода, Бува, Инджир, Авля, Контуш — сейчас нет. В Сибири калмыцкие имена изменя; ли на русские, и важным стало лишь сохранение первой, заглав; ной буквы. В одном из сочинений упоминается имя Александры — Шуры, которая на самом деле Шарка, и это только один из час; тых случаев двойных имен. Многие ученики пишут: бабушка Оль# га (Отхн), Анджа (Саша), Мария (Баина), Софья (Хоньда)1. Велика доля сочинений, в которых бабушка с дедушкой фигурируют, но без имен. Отсутствие (в данном случае личных имен) — одно из проявлений травматического синдрома. Дети росли без бабушек, их уже не было в живых, и о них не рассказывали матери или рас; сказывали так бегло, что даже имя не запомнилось2.

1 В сочинениях отражается и обратный процесс переименования населен;

ных пунктов республики — с калмыцкого на русский язык: «пос. Алцын;Хута

(ныне Заливной)» (Ксения Сармашева, 2003).

2 Я сама знаю имя моего деда благодаря маминому отчеству, а как звали мою

бабушку, мамину маму, — не знаю. Моя бабушка умерла до моего рождения,

мама — когда мне было 20 лет. Это произошло до перестройки, и мама ничего мне не рассказывала ни о своем детстве, ни о юности. Она поехала в Сибирь

432

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

В Сибири 99 % новорожденных калмыцких детей получали русские имена. Эти имена — имена второго поколения, родителей авторов сочинений, таковы: «В 1952 г. родилась дочка Алефтина — моя мама, а в 1954 г. — еще одна дочка Мария — моя тетя» (Евгений Шитлянов, 2003). «Родились девочки Тома, Зина и Нина» (Лена Цебекова, 2003). «Родилось два сына — Володя и Виктор» (Олег Сангаджиев, 1997). Во многих случаях в метрике записывалось рус; ское имя, но иногда мать все;таки давала тайное, калмыцкое имя. В наши дни «сибирские дети» — так стали называть калмыков, рожденных или проведших детство в условиях депортации, — обычно объясняют свои русские имена случайным стечением об; стоятельств, благодарностью русской соседке, которая спасла от голодной смерти, или акушерке, которая приняла роды, и их име; нами были названы дети.

Возможна и другая причина, связанная с традицией давать «чу; жие» имена детям, особенно если были причины опасаться за жизнь ребенка. Так делалось в старину, чтобы запутать злых духов, которые если и придут за ребенком, то решат, что он не из этой семьи. Детская смертность, особенно в первые годы депортации, была высокой. Как сообщила мама Баире Наранкаевой (1993), «смерть детей была явлением частым, так как не было еды; у кор; мящих матерей не хватало молока, а дети с искусственным вскар; мливанием были слабы и очень быстро заболевали».

Но не менее реально и желание родителей облегчить жизнь ребенка, которому предстояло «навечно» оставаться в статусе репрессированного и каждый раз объяснять, что´ означает его кал; мыцкое имя, встречать трудности с произношением и написани; ем в документах. А самое главное, нерусское имя неминуемо вы; зывало вопрос: к какому народу принадлежит его носитель? Быть калмыком означало относиться к наказанному народу и, следова; тельно, быть готовым ответить на вопрос: за что, собственно, кал; мыков сослали? Приемлемого же ответа, который был бы правдой и с которым можно было бы согласиться калмыку, у него тогда не было. Поэтому проще было дать ребенку имя, привычное для боль; шого общества. Однако и обращение к русскому имени не было

22;летней и многое понимала и наверняка многое помнила. Но в речи проска; кивали из ее памяти только упоминания сибирских подруг или мелких деталей сибирской жизни, по которым ни о чем определенном судить было нельзя. Я думаю, так вели себя многие матери.

433

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

чисто механическим или вынужденным актом; как показывают устные истории, оно также выбиралось вдохновенно, но уже с ори; ентацией на историю и идеологию доминирующего общества.

После возвращения на родину и снятия обвинений с калмыц; кого народа люди снова стали давать детям калмыцкие имена. Тре; тье поколение в целом чаще имеет калмыцкие имена, нежели рус; ские. Это можно проследить по именам цитируемых авторов. И хотя большая´ часть авторов сочинений с калмыцкими фамили; ями имеют калмыцкие имена, в наши дни почти весь именник от Алдара до Яны укладывается в сорок популярных имен.

В сочинениях изредка упоминаются люди, получившие инва; лидность от непосильной работы или в других неблагоприятных социальных обстоятельствах. Невидимые в общественной жизни инвалиды оказались упомянутыми в текстах сочинений не только потому, что они были знакомыми или родственниками школьни; ков. Они оказались для детей, выросших в обществе с дискрими; нацией нетипичности, самыми простыми символами депортаци; онного бесправия и беспомощности, живым воплощением исключенности: печать этничности привела к стигме инвалидно; сти. Психологическая травмированность обернулась физическим увечьем, которое не спрятать, как было не спрятать физическую принадлежность к иному фенотипу (монголоидную внешность среди европеоидного населения), также не к доминирующему. Образы инвалидности вспомнились в контексте рассуждений о последствиях депортации, о том, что выселение искалечило судь; бы людей, что не все раны время может залечить. Что боль может пройти, но увечье остается, и сломанную жизнь не изменить.

Примерно два года спустя после приезда в Сибирь Булгун постиг; ло несчастье — на лесоповале на нее упало дерево, оставив ее на всю жизнь калекой. Около года она не могла работать, выжила лишь благодаря помощи сибиряков и врачей, но навсегда она пе; рестала расти, так и осталась ниже нормального роста. После «выз; доровления» ее и еще несколько калмыцких семей из ее колхоза направили на Сахалин работать. Целыми днями, стоя в холодной воде, ловили они рыбу. Затем приходилось ее очищать; грязные, голодные, замерзшие, все в липкой рыбной чешуе приходили они в свои бараки — сараи, где не то чтобы об удобствах, об элементар; ных вещах речи не было. Этот ад продолжался до 1956 г. Больны; ми, рано постаревшими, но счастливыми (может быть, впервые)

434

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

возвращались они на Родину, думали, что здесь обретут счастье, но беда преследовала их и здесь. Слегла сестренка Булгун, вскоре ее парализовало — сказались болезни после тяжелого труда в Сиби; ри и на Сахалине. Булгун пришлось работать, чтобы зарабатывать на лечение сестры. Ей было сложновато устроиться на работу, так как годы, проработанные в Сибири и на Сахалине, в ее трудовую книжку внесены не были, пришлось начинать все сначала. Булгун уже в пенсионном возрасте, она не могла выйти на пенсию, ей не хватало выработки, то есть стажа. Ее уже давно нет, все родные умерли на ее глазах, и последняя родная душа — ее сестренка умер; ла, так и не встав на ноги (Баира Иджаева, 1998).

Какой же предстает жизнь калмыков в Сибири, «ставшей их домом на тринадцать лет тревог и надежд»? Первые шаги в адап; тации калмыков на новых местах, по словам Эльдара Гаджиева (1993), начались, «когда сибиряки увидели в нас прежде всего людей, а не тех людоедов, которыми нас выставляла пропаганда. Узнав, что мы за народ и что мы невиновны и такие же люди, как и они, жители начали нам всячески помогать». Однако, повествуя о хорошем, авторы иногда проговаривались о большем — о том, что практики исключения порой воспринимались как норма. Власть подчиняла себе людей, и, ослабленные ее силой, они при; нимали и ретранслировали ее термины; удивление вызывает их нарушение. Баира Нюденова (1993) так и написала: «многие даже не боялись дружить с калмыками, в них видели настоящих друзей».

Частый сюжет сочинений — перенесенные трудности, которые, как и бывает при травме, формулируются в терминах отсутствия. «Ведь не было ни жилья, ни теплой одежды и обуви, не было еды» (Джиргала Шураева, 1997). «В этой ссылке у детей не было детства, они взрослели не по годам, взвалив на свои хрупкие плечи громад; ное горе своего народа» (Кермен Шарапова, 1997). О чем бы ни рассказывали бабушки и дедушки, а тем более о своей жизни, они делали это в привычных выражениях, сообщая внукам о своих ценностях даже тогда, когда такой задачи намеренно не ставили. Важной информацией являются сведения об усилиях, которые предпринимали люди, чтобы доказывать свою лояльность государ; ству, несмотря на его незаконные действия.

За хороший труд о бабушке написали в местной газете и помести; ли ее фотографию, приведя в пример как отличника труда… Дед

435

НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОГО

был воспитан в коммунистическом духе, был награжден, несмот; ря на статус спецпереселенца, знаками отличия. Когда при дости; жении соответствующего возраста его рекомендовали в члены ком; мунистической партии, его не приняли, потому что он был калмыком — «врагом народа» (Давид Амнинов, 2001).

Частый, практически обязательный элемент любого повество; вания о Сибири — благодарность «лучшим русским», сибирякам. В частном проявлении это естественная человеческая реакция на помощь в трудную минуту, помощь, которая стала символическим актом поддержки и сопереживания гораздо позже, когда работа сознания позволила увидеть реальность сквозь призму символа:

Когда их привезли в Тюменскую область, прабабушка нанялась на работу к одной сибирячке — ухаживать и доить коров. Часть моло; ка она брала себе и варила калмыцкий чай. После некоторого вре; мени сибирячка признала, что ее коровы никогда не были такими ухоженными, они почти блестели. И сибирячка за это подарила прабабушке корову (Лилия Цеденова).

Бабушка говорила: Когда приехали — мы плакали оттого, что не понимали, как будем жить и выживать, но и дождавшись указа о возвращении домой, в феврале 1957 г., тоже плакали, но уже вме; сте с ними плакали местные сибирячки в ожидании бессрочной разлуки (Хонгр Замбаев).

Отношение к местным жителям, которые помогали в трудную минуту, спустя полвека формулируется в терминах родства. Сде; лавший доброе дело человек воспринимался уже родственни; ком — кому же еще есть дело до твоих мытарств? И в рассказах стариков сибиряки обрисованы как самые близкие люди: мать, матушка, дядя:

Через год матери не стало. Осталось их двое — братишка и она. Брату повезло — его забрали в детский дом… А Булгун взяла к себе одна старая русская женщина. Детей у нее не было, и она стала заботиться о ней, как о родной…Время шло. Ее хозяйка — русская женщина, которая стала для нее матерью, умерла через несколько лет от тифа (Юлия Копылова, 1993).

436

ЭЛЬЗАGБАИР ГУЧИНОВА. ТЕКСТ ДЕПОРТАЦИИ И ТРАВМЫ...

Станция «Лиски». Здесь впервые за время пути открылись двери вагонов. Вошли русские женщины с ведрами, полными горячего борща. Наверняка этот борщ спас множество калмыков, уже столько дней не евших горячего. Мой ава со слезами благодарно; сти на глазах вспоминал этих женщин. «Русские матушки» — так он называл их (Ангира Дашева, 2003).

Благодарность русским людям — это еще и отражение офици; ального дискурса родины, в котором дружба народов была священ; ной (а ставить под сомнение «святыни» было невозможно), и если бы такой поддержки не было, то и калмыцкий народ оказался бы одиноким, символически утратил бы родину, не покидая ее госу; дарственных границ. Сочувствие сограждан — не калмыков, а именно русских, которые количественно доминировали в СССР,

а также были «первыми среди равных», отвечало ожидаемой реак; ции со стороны «большой» аудитории и подтверждало представле; ние о нравственном чутье русского народа, который был умнее и добрее руководителей партии и государства.

Дети смогли увидеть сибирские годы не только в драматизиро; ванной подаче СМИ, а иначе, сквозь мудрый опыт старших, поэто; му они замечают, что «жажда жизни была сильней… молодость, полная энергии, надежд, веры, боролась за свое существование...

Именно большое желание выжить, любовь к жизни — такой, какая она есть, помогли пережить моей бабушке все эти годы» (аноним).

На мой вопрос «Как вы там жили?» вопреки сложившемуся мне; нию бабушка ответила: «Хорошо». Благодаря хорошим людям, которые были вокруг, жизнь не казалось тяжелой. И моя мама го; ворит, что они провели обычное для всех детей того времени дет; ство. Учились, играли, лазили в чужие огороды за пасленом. Были такими же, как и все остальные дети, не были лишены маленьких детских радостей (Кермен Дарбакова, 1993).

Репрессирующая повседневность в те годы была нормой и как таковая практически не воспринималась сознанием. Повествуя о красноречивых фактах дискриминации, многие рассказчики уве; рены, что ущемленными они не были. Благодарность за то, что удалось выжить в Сибири, удалось создать семью, а некоторым — получить образование на фоне общих тяжелых утрат, не позволя; ет человеку жаловаться на судьбу. Само выживание как таковое,

437