ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

СЕРГЕЙ УШАКИН. ВМЕСТО УТРАТЫ

Мазурин Сергей Петрович. 18.04.60 — 10.07.80.

Перед уходом в армию Сергей своими руками сделал колодец: «Это для тебя, мамулька. Будешь воду набирать и вспоминать меня». А еще хранит Александра Ивановна часы, которые купил Сережа с первой получки, заработанной на каникулах после седьмого класса. Сережа летом не любил бездельничать: то на поливе, то на заклад; ке силоса работал. Домашней работы тоже не стеснялся. После вось; ми классов поступил в СПТУ;75, получил там специальность трак; ториста;машиниста широкого профиля.

Новый, 1980 год Сергей встретил в Афганистане. Об этом факте родители узнали только в марте. До этого приходили письма со странными обратными адресами. Последнее письмо пришло в кон; це июня, в котором Сережа обмолвился, что часть передвигается в сторону пакистанской границы. Следом написал командир час; ти: «Подробностей мы сообщить не можем, нельзя, могу сказать одно: Ваш сын при выполнении боевого задания показал образец мужества и отваги... Личных вещей по ряду обстоятельств не оста; лось. Фотографию постараемся выслать...» Таковы в те годы были тексты «похоронок».

Младший сержант Мазурин был наводчиком орудия. Места служ; бы — Кабул, Кандагар, Газни. Скончался от потери крови на поле боя. Похоронен на родине — в селе Веселоярск Рубцовского района.

Награжден орденом Красной Звезды (посмертно)1.

В этих биографиях — с их стремлением к персонализации тек; ста при минимуме индивидуальных деталей — не содержится ни политических обвинений властям, ни традиционных попыток ге; роизировать смерть солдат. В ситуации, когда «личных вещей не осталось», а «подробностей гибели сообщить нельзя», стремление осознать глубину утраты неизбежно трансформируется в попытки переоценить то, что сохранилось2. Метонимическая логика этих следов утраты («колодец», «часы») в итоге производит двойной эффект: акцентируя связь, метонимии утраты позволяют в значи; тельной степени маргинализировать смерть3. Принципиальным

сийской армии. М., 2002. С. 205–216; Дембельский альбом: Русский Арт Брют.

Между культурой и книгой художника / Под ред. Михаила Карасика. СПб., 2001. 1 Сыны Алтая. Книга Памяти. СПб.: Ленинздат, 1992. Б.с.

2 См. подробнее: Eng D., Kazanjian D. Introduction: Mourning Remains // Loss. 3 Derrida J. The Work of Mourning / P.;A. Brault, M. Naas (eds.). Chicago:

University of Chicago Press, 2001. P. 61.

337

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

здесь оказывается способность «удержать» означающее («след утра; ты»), четко осознавая при этом, что ни означаемое («смысл утраты»), ни референт («объект утраты») уже никогда не будут доступны.

В отсутствие схемы, способной оказать в постсоветских услови; ях мифологизирующую или идеологическую поддержку1, травма, ставшая последствием государственной политики, находит выраже; ние в виде обычной, повседневной жизни, которая оказалась пре; рванной. И вряд ли случайным является то, что именно эта частная жизнь, именно этот повседневный порядок вещей становится той моделью, на базе которой и строится гражданская деятельность. Созданное вокруг темы смерти сообщество эмоциональной поддер; жки становится для многих Матерей единственной нитью, способ; ной вывести их из состояния социальной изоляции. Екатерина Николаева, оформившая Комнату Памяти, объясняла в интервью:

...Когда мы это все оформили, мы пригласили родителей на откры; тие нашей Комнаты Памяти. И пришел к нам батюшка сюда, ба; тюшка нам вот эту вот икону подарил, Пресвятую Богородицу, Мать Успенья подарил. Освятил нам комнату эту. Ну, и после это; го стали к нам родители приходить. Они и до этого к нам ходили, но только после конференции стали к нам родители ходить чаще. Ну как, ну не все, конечно, но многие приходят. Вот мать: она дома, не с кем ей помянуть сына, у нее душа заболела, чего;то у нее не хватает — она сюда идет. Она пришла сюда со своим узелочком, там, конфет, печенья принесла, ну, бывает иногда и с бутылочкой, конечно, не без этого. Вот мы сядем, по 50 грамм, мы здесь никто не пьем, ну, как Ольга говорит: «Чисто символически, по 50 грамм». Выпьем, помянем, ну а этого ребенка мы помянули — и одновре; менно всех, вот. Свечки зажгли, постояли все. И мама вытерла свои слезы, и как;то заулыбалась, и домой пошла лучше, ей легче, вот...

А я вот теперь вот этим комитетом и живу. Сюда вот бегу. Если я не пришла, то все… Ну, бывает иной раз, а бывает и два, и три раза прибежишь в неделю, смотря по обстановке: как дома, как это на

1 Подробную дискуссию об отсутствии адекватного символического офор;

мления постсоветского пространства см. в моих статьях: Oushakine S. In the State of Post;Soviet Aphasia: Symbolic Development in Contemporary Russia // Europe;

Asia Studies. Vol. 52 (6). P. 991–1016; Idem. The Quantity of Style: Imaginary

Consumption in the Post;Soviet Russia // Theory, Culture and Society. Vol. 17 (5).

P. 97–120.

338

СЕРГЕЙ УШАКИН. ВМЕСТО УТРАТЫ

даче. На даче отиралась, естественно, сюда реже ходила, сейчас дача кончилась, так чаще сюда бежишь. Скучаю по своим женщи; нам, по мальчишкам. Придешь, вот как;то пообщаешься с ними — и легче. С сыном поговоришь... ну, вроде бы и легче. Свечку поста; вишь, к стендам подойду, поглажу его [фотографию]. Сразу мне сделали наверх, [повесили фотографию в верхний ряд] — ему ввер; ху как бы лучше. Я его сверху сняла пониже, только чтоб рукой достать до него, сыночка своего.

Столкновение со смертью без поддержки ритуалов нередко оз; начает, что «перед лицом смерти авторитетом становится не тра; диция, но сам человек (the self)», как отмечает социолог Тони Уол; тер1. В итоге — в отсутствие единого стиля или обычаев — красная звезда в Комнате Памяти мирно соседствует с иконой Богороди; цы, пластмассовые красные гвоздики — с церковными свечами. На мой взгляд, именно этот «семиотический волюнтаризм» (semiotic volunteerism)2, эти фрагментированные, но смежные отношения с реальностью, установленные при помощи материальных объек; тов — тех самых значимых предметов, которые, однако, в состоя; нии сформировать связную, но не обязательно последовательную картину, — и позволяют Матерям выстоять в ситуации, лишенной символического порядка. Следы без референта, эти объективиро; ванные продукты символизации тем не менее устанавливают гра; ницы поля социальных отношений, формируют контекст и даже иногда служат руководством к действию.

Производство предметов, замещающих утрату, может объяс; нить, почему скорбь в данном случае не сопровождается постепен; ным ослаблением болезненного переживания потери, как это, на; пример, предполагают традиционные трактовки травмы. Осцилляция Матерей между материальными означающими и отсут; ствующими референтами позволяет им оставаться с «мальчишками» в постоянном контакте («рукой достать») и тем самым локализовать свою утрату. Но это ритуализированное воспроизводство эмоцио; нального опыта травмы, этот эстетизированный акцент на утрате и скорби одновременно делает риторически неуместными вопро; сы о политических решениях, которые привели к этим смертям.

1 Walter T. The Revival of Death. London: Routledge, 1994. P. 188.

2 De Certeau M., Giard L., Mayol P. The Practices of Everyday Life. Vol. 2: Living and Cocking / Trans. by T. Tomasik. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1998.

P. 32.

339

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

Зал Памяти воинов, погибших в Афганистане, — часть постоян; ной выставки в Алтайском государственном краеведческом музее в Барнауле — является, пожалуй, одним из наиболее ярких примеров подобной тенденции воспринимать и конструировать публичное пространство как мозаику политического символизма и частной жизни. Зал был открыт в начале 1990;х, и две его комнаты содержат стандартные приемы из советской практики мемориализации. Часть стены занята традиционной витриной с капсулами, наполненными землей с могил солдат на кладбищах края. В центре одной комнаты находится галерея стандартизированных фотографий погибших. Наконец, есть здесь и вполне ожидаемый планшет с анонимным стихотворением, озаглавленным «Родине». Написанное от лица погибшего солдата стихотворение обращается к тем, кто выжил:

Помяни нас, Россия, в декабрьскую стужу, Перед тем, как собраться за праздничный стол. Вспомни тех, кто присягу тебе не нарушил, Кто берег тебя вечно и в вечность ушел. Помяни нас, засыпанных пеплом и пылью, Пулеметами врезанных в скальную твердь. Запиши нас в историю горестной былью.

И рубцом материнское сердце отметь....

Одновременно в Зале Памяти размещены объекты, не вписы; вающиеся в традиционный музейный формат. В углу одной ком; наты, например, была развернута палатка, в которой спали солда; ты во время войны в Афганистане. Оконные рамы были оформлены в виде крестов с силуэтами черных тюльпанов, симво; лизирующих самолеты, транспортировавшие гробы с телами по; гибших солдат в Советский Союз. Религиозный символизм отра; жался и в расположении ламп на потолке, и в подсвечниках, рядом с фотографиями погибших солдат.

Куратор выставки настаивала в интервью, что религиозную символику в (государственном) музее не стоит воспринимать бук; вально: многочисленные кресты призваны символизировать «на; дежду в самом широком смысле этого слова»1. В свою очередь, одна из Матерей описала посещение зала так: «И вот, в праздни;

1 Интервью с Ириной Дуниной, куратором Краеведческого музея. Барна; ул, март 2002.

340

СЕРГЕЙ УШАКИН. ВМЕСТО УТРАТЫ

Черные тюльпаны и черные кресты: оконные рамы (слева). Капсулы с землей с родины алтайских солдат, погибших

в Афганистане (справа)

АГКМ, Барнаул. Фото автора. 2006

ки заходим, каждому можем зажечь свечу. Это зал — зал Памяти. То есть включается “Аве, Мария”, там, или что;то еще, и все на; чинается...»

Отсутствие гражданского дискурса и/или аналитической дис; танции, способной придать потерям социальный смысл, таким образом, компенсируется при помощи сентиментальной хореогра; фии визуальных и аудиосредств. Политическое насилие превраща; ется в личную травму, а музей — в место скорби, в своеобразную светскую церковь.

Нехватка легитимирующих политических сценариев, способ; ных придать смерти сыновей определенное общественное звуча; ние, является важной причиной обозначенной тенденции к депо;

341

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

Кресты освещения

АГКМ. Барнаул, 2002. Фото автора. 2006

литизации. Тем не менее неразвитость политического дискурса вряд ли может объяснить, почему деполитизация реализуется в форме «объектализации», т.е. путем создания устойчивой эмоци; ональной связи между Матерями, с одной стороны, и материаль; ными объектами — с другой. На мой взгляд, работы Дональда Вин; никотта, британского психотерапевта и психоаналитика, содержат полезную теоретическую схему, способную объяснить суть тенден; ции, обозначенной Матерями.

В работе «Использование объекта и построение отношений через идентификацию» Винникотт проводит разграничение меж; ду двумя типами практики. Под объектными отношениями психо; терапевт понимает такое взаимодействие между индивидом («субъектом») и предметом/представлением («объектом»), в ходе которого происходят «определенные изменения в личности». В ре; зультате подобных изменений «в личности» объект наделяется («нагружается» и «восполняется») персонально значимыми воспо; минаниями, ассоциациями и фантазиями. Важным для Винникот;

342

СЕРГЕЙ УШАКИН. ВМЕСТО УТРАТЫ

Музей как светская церковь: подсвечники у портретов погибших солдат

АГКМ. Барнаул, 2006. Фото автора

та является то, что, сформировавший с помощью операций про; екции и идентификации узы аффективной привязанности к объек; ту, «субъект опустошен до такой степени, что часть субъекта обна; руживается в объекте. Хотя при этом субъект обогащается в эмоциональном плане»1.

Разумеется, наблюдение Винникотта во многом очевидно и знакомо любому, кто испытал потерю любимого предмета или сталкивался с примерами политики идентичности. Важность объекта привязанности, как правило, определяется его способно; стью выступать в форме «экрана», который может удерживать про;

1 См.: Винникотт Д. Игра и реальность. М., 2002. С. 158.

343

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

екции индивидуальных фантазий и воображаемых конструкций. Понятно, что объектные отношения важны для Винникотта не только как пример бытового фетишизма. Главным для него явля; ется принципиальное отличие «объектных отношений» от другой формы взаимодействия, которая также сфокусирована на объекте идентификации. Понятие «применение объекта», сохраняя во мно; гом сходство с «объектными отношениями», позволило Винникот; ту акцентировать роль объекта в динамике отношений между ин; дивидом и предметом. Психоаналитик отмечал:

...Когда я говорю о применении объекта, я принимаю объектные отношения как данность, но добавляю новые качества, которые затрагивают природу поведения самого объекта. Например, объект, чтобы его можно было использовать, должен быть реальным, яв; ляться частью внешней, разделенной между людьми реальности, а не нагромождением проекций. ...Отношения можно описать с точ; ки зрения субъекта, который отделен от окружающего мира, а при; менение — лишь исходя из того факта, что объект существовал всегда и независимо от субъекта1.

В своих работах Винникотт неоднократно подчеркивает, что переход от фантазматических «объектных отношений» к реалисти; ческому «применению объекта» предполагает определенную уве; ренность в окружающем пространстве, определенную способность субъекта картографировать мир за пределами его фантазий и эмо; ций, определенное желание декодировать разнообразные контек; сты, частью которых и являются объекты привязанности. Удачная навигация такого переходного пространства, указывает Винникотт, «зависит от переживаний, которые ведут человека к доверию»2. Отсутствие доверия, как и ситуация блокированного «перехода», может вести к «чрезмерной эксплуатации» объектов фантазмати; ческой/эмоциональной привязанности3.

Модель объектных отношений, предложенная Винникоттом, на мой взгляд, позволяет концептуализировать способ символиза; ции утраты, используемый Матерями. В отсутствие доверия к «внешнему миру» и «разделенной» реальности формирование ин;

1 Винникотт Д. Игра и реальность. М., 2002. С.159–160. 2 Там же. С. 186.

3 Там же.

344

СЕРГЕЙ УШАКИН. ВМЕСТО УТРАТЫ

дивидуальных и групповых идентичностей Матерей происходит во многом при помощи реконтекстуализации утраты. В ходе проек; ций материальные объекты превращаются в символические — ме; тонимические — свидетельства гибели сыновей. В то же самое вре; мя материальный характер этих свидетельств позволяет встраивать их в рутину повседневной жизни. Демонстрируя и объективируя наличие существенной эмоциональной связи между индивидом и предметом, объектные отношения тем не менее развиваются как событие внутренней жизни индивида, с трудом приобретая более широкий социальный смысл. Эмоционально заряженная герме; невтика боли становится подавляющей формой коммуникации с окружающим пространством.

И все же, как я пытался показать, подобное использование эмоций в политике имеет вполне определенный положительный эффект. Деятельность провинциальных КСМ стоит рассматривать не только с точки зрения мобилизационных способностей этих Комитетов. Не менее важным является и то, что политика жалос; ти и практика локализации травмы, рассмотренные выше, служат прежде всего одним из немногих доступных средств, с помощью которых Матери смогли преодолеть свою разрозненность и соци; альную изоляцию. Как отмечал Эмиль Дюркгейм: «Единение в скорби — это тоже единение»1.

1 Durkheim E. The Elementary Forms of the Religious Life / Trans. by J.W. Swain. NY: The Free Press, 1967. P. 448.

Хосе Аланиз

Особенности

национальной смерти:

хоспис в России *

В своей книге воспоминаний «Все так умирают?» (со стихами П. Гринберг), опубликованной в 2001 году, Н. Кантонистова рас; сказывает о жизни и мучительной смерти от лейкемии ее двадца; тисемилетней дочери Евгении, Женечки1. Книга поразительна по нескольким причинам. Во;первых, еще пятнадцать лет назад по; вествование такого рода могло быть доступно в России лишь в самиздате: воспоминания посвящены тому, как в течение двух с половиной лет молодая, умная женщина ведет заведомо проигран; ную борьбу с тяжелой, изнурительной болезнью. Во;вторых, собы; тия в книге развиваются в международном контексте: богатые рус; ские свободно ездят в США, Францию, Германию, Швейцарию и другие европейские страны, где в клиниках для богатых Женя и проходит курс лечения. В;третьих — что особенно важно, — меди; цинская помощь, действенность и компетентность которой превоз; носилась старшими поколениями россиян, не оправдывает надежд на спасение жизни героини. Более того: «благодаря» истощающим курсам химиотерапии, грубым, бесчувственным докторам и слезли; во;сентиментальным заграничным доброжелателям, продляющим и без того долгую агонию, Женя вообще отказывается от всякой помощи врачей, чтобы умереть дома среди близких людей.

Несмотря на всю свою новизну для современной русской сен; тиментальной публицистики, книга «Все так умирают?» имеет лег; ко узнаваемые характерные черты, дающие возможность рассмат; ривать ее в рамках складывающегося международного жанра

* Автор выражает глубокую благодарность Нике Егоровой, Любови Пен;

ковой и особенно Наташе Перовой за помощь в переводе с английского.

1 Кантонистова Н., Гринберг П. Все так умирают? СПб.: Лимбус, 2001.

346