Russkie_etnokulturnaya_identichnost
.pdf
Л.А. Тульцева
ющие наблюдения: «Некоторые носители традиции воспринимают праздник не как досуг, а как ритуал. Вера в то, что эмоциональная неистовостьвплясках,пениибудетвознагражденавбудущемудачей, успехом, достатком, благополучием. Другие воспринимают обряд как необходимое условие преемственности поколений, этнической само-
бытности» (Сысоева 2002: 43).
Традиционный праздник является одним из образов этнокультурной идентичности. Праздник как индикатор самосознания и этнокультурной идентичности народа через его трансформированный тезаурус по-прежнему интегрирован в современную систему ценностей (подробнее см.: Тульцева 2011: 64-74). Поэтому необходимо продолжение профессиональных этнографических исследований этойобласти.Толькотщательныйинепредвзятыйанализимеющихся этнографических материалов может может быть надежной основой для презентации этнической культуры.
Примечание
1.В свете изложенных разысканий трудно согласиться с прочтением фольклористом К.Е. Кореповой моей интерпретации ритуального шествия «Гоньба утушки» (см.: Корепова 2009: 343-344). Моя интерпретация
впервые предложена в книге «Рязанский месяцеслов» (Тульцева 2001: 124-125, 141, 150). Она повторена и обоснована новыми материалами в данной статье. К сожалению, мой уважаемый оппонент некорректно обошлась с первоисточником 1894 года и моими полевыми материалами. В них речь идёт об утушке (в ед. числе), а не об «утках», а также о биоприродном гоне, а не «изгнании», по К.Е. Кореповой. Об «изгнании» (утушки),не может быть речипо тойпростой причине, что,
во-первых, никакого изгнания не было, а было хороводное шествие;
а во-вторых, получалось бы, что девушки и молодушки изгоняли сами себя. Критика построена на единственной записи 1983 года обычая «гонять уток» в нижегородском селе Корино Шатковского р-на. Обычай состоял в следующем: «В Троицу вечером собирался “взрослый народ”, на шею вешали веники, брали косы и шли к плотине. Шли с песнями, пританцовывая, позванивая косами. Называлось это “гонять уток”» (Корепова 2009: 343). К сожалению, вместо конкретных разысканий по этой единственной записи К.Е. Корепова предприняла неудачное сравнение шатковского, явно трансформированного к 1983 году обычая «гнать уток», с ерахтурским (1894 г.), повторявшимся в течение весны хороводным шествием «утушек» – девушек и молодушек, одетых в лучшие наряды годового праздника и готовившихся или быть просватанными или, как молодушки, стать роженицами со своим выводком детей.
260
Заговенье на Петров пост
Литература
АИЭА – Архив Института этнологии и антропологии РАН. ВладимирскоНижегородская экспедиция. 1990 г. № 8848. Полевые тетради Л.А. Тульцевой. Тетр. № 1. Записи от директора Дома культуры с. Шутилово Первомайского р-на Т.Г. Соломенковой.
АЭЦ 1974 – Архив Этнокультурного центра «Заряна» (Шиловский р-н Рязанской обл.). Воспоминания краеведа, учителя Ерахрурской средней школы Н.А Пантюшова. 1974 г.
Богатырев 1971 – Богатырев П.Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1974.
Будде 1895 – Будде Е. Отчет о командировке в Рязанскую губернию на летние месяцы 1894 г. Казань, 1895 (отд. оттиск).
ВГАИ АКЭ – Воронежская гос. Академия искусств. Архив кафедры этномузыковедения.
Гаврилов 2004 – Гаврилов А.Н. Народный календарь Шиловского края. Этнографические очерки. Шилово, 2004.
Гилярова 1996 – Гилярова Н.Н. «Проводы весны» в Пензенской области // Живая старина. 1996. № 4. С. 13-16.
Гринкова 1947 – Гринкова Н.П. Обряд «вождения русалки» в селе Б. Верейка Воронежской области // Советская этнография (далее – СЭ). 1947. № 1.
Денисова 1998 – Денисова И.М. Смена ритуальной одежды троицкого обрядового цикла // Этнос и религия. М., 1998. С. 139-151.
Зеленин 1994 – Зеленин Д.К. Избранные труды. Статьи по духовной культуре. 1901–1913. М., 1994.
Зеленин 1995 – Зеленин Д.К. Избранные труды. Очерки русской мифологии. М., 1995.
Корепова 2009 – Корепова К.Е. Русские календарные праздники и обряды Нижегородского Поволжья. СПб., 2009.
Крюкова 1947 – Крюкова Т.А. «Вождение русалки» в селе Оськино Воронежской области (По материалам экспедиции Государственного музея этнографии 1936 г.) // СЭ. 1947. № 1.
Кулаковский 1965 – Кулаковский Л.В. Искусство села Дорожёво. М., 1965 (2-е изд.).
Кутенков 2011 –Кутенков П.И. Южнорусская народная одежда. Чернавская крестьянская родовая культура. Середина 19-го – 20-й вв. СПб., 2011.
Моисеенкова 2003 –Моисеенкова С.И. Люди и традиции Сараевской земли. Шацк, 2003.
Морозов и др. 2001 – Морозов И.А., Слепцова И.С., Гилярова Н.Н. Авсень кликать // Морозов И.А., Слепцова И.С., Гилярова Н.Н., Чижикова Л.Н.
Рязанская традиционная культура первой половины ХХ века. Шацкий этнодиалектный словарь (далее – ШЭС) / Серия «Рязанский этнографический вестник». Вып. 28. Рязань, 2001. С. 64-77.
261
Л.А. Тульцева
Морозов, Слепцова 2001 – Морозов И.А., Слепцова И.С. Русальское заговенье // ШЭС. С. 347-352.
Морозов, Слепцова 2004–Морозов И.А., Слепцова И.С.Кругигры.Праздник
иигра в жизни севернорусского крестьянина (XIX – XX вв.). М., 2004. Напольских 2011 – Напольских В.В. Миф о нырянии за землей (А218) в Северной Евразии и Северной Америке двадцать лет спустя // «Не любопытства ради, а познания для…». К 75-летию Юрия Борисовича
Симченко. М., 2011. С. 245-269.
ПМА – Полевые материалы автора: 1996 – Рязанская обл.; 2002 – д. Ивановка Кадомского р-на Рязанской обл.
Пропп 1963 – Пропп В.Я. Русские аграрные праздники. Л., 1963. Соколова 1998–Соколова Г.В. Олокальныхособенностяхнароднойодежды
Скопинского уезда (по материалам экспедиции в Милославский район) // Русское народное искусство. Сообщения. 1996. Сергиев Посад, 1998. С. 104-127.
Сысоева 2002 – Сысоева Г.Я. Русалки «ведутся» на подарки // Человек и наука. Воронеж. ЗАО ИД «Комсомольская правда». 2002. № 9. С. 41-43.
Сысоева 2009 – Сысоева Г.Я. «Вождение русалки» в селе Оськино Воронежской области (по записям конца ХХ в.) // Живая старина. 2009. № 4. С. 30-31.
Тульцева 2001 – Тульцева Л.А. Рязанский месяцеслов / Серия «Рязанский этнографический вестник». Рязань, 2001.
Тульцева 2010 –Тульцева Л.А. Дети и деды в свято-световом пространстве
праздника Крещения Господня // Этнографическое обозрение (далее - ЭО). 2010. № 5. С. 120-133.
Тульцева 2011 – Тульцева Л.А. Русский праздник и демография в ХХ – начале XXI в. // ЭО. 2011. № 4. С. 64-74.
Тульцева 2011а – Тульцева Л.А. «У Бога Света всего доспето»: сакрально- световоепространстворусскихсвятокиновыепоколениярода-племени // Церковные праздники русского народа: от прошлого к настоящему. М., 2011. С. 259-344.
Тульцева 2012 – Тульцева Л.А. «Солнце на веточках»: три книги по народному календарю русских Прикамья // ЭО. 2012. № 4. С. 170-178.
Черепанова 1983 – Черепанова О.А. Мифологическая лексика Русского Севера. Л., 1983.
Чеснов 1994 – Чеснов Я.В. Поэтика девичества // Женщина и свобода выбора в мире традиций и перемен. М., 1994. С. 336-345.
Шейн 1898 – Шейн П.И. Великорус в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т.п. Т. 1. Вып. 1. СПб., 1898.
262
И.М. Денисова
МИФОЛОГЕМЫ ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКОЙ СКАЗКИ: СЕМАНТИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС «ДЕРЕВО-ПТИЦА-ЯЙЦО»
Волшебные сказки – одно из сложнейших явлений традиционной культуры, они относятся «к наиболее древнему слою славянской культуры» (Новиков 1974: 247). В результате их многоаспектности, отражения в них как разнообразных мифологических, обрядовых, так и социальных, и даже бытовых реалий, сказки являются предметом научных дискуссий уже на протяжении более двух столетий. Однако, хотя количество исследований по сказкам (преимущественно филологов-фольклористов) поистине неохватно, до сих пор справедливо мнение Н.В. Новикова о том, что этот жанр «изучен недостаточно полно и разносторонне», некоторые специальные проблемы в этой области остаются слабо разработанными (Там же: 3). К одной из таких проблем относится вопрос о генезисе образов, мотивов и сюжетов сказок, их семантических истоках. В этой области наиболее значительным и важным для этнологов, хотя в чем-то и спорным, продолжает оставаться известный труд В.Я. Проппа «Исторические корни волшебной сказки» (1946), написанный им на основе выводов, к которым он пришел в другой фундаментальной книге «Морфология сказки» (первое издание в 1928 г.), а также разработанных в ней методов. Важнейшим выводом морфологического анализа сказок стало заключение об их мировоззренческой единой основе, отразившей «представления о странствовании души в загробном мире», а главным методологическим принципом надо признать «освещение каждого элемента в отдельности по всему сказочному материалу» с учетом того, что ни один образ и сюжет «не может изучаться без другого ни морфологически, ни генетически» (Пропп 2005: 91, 99-100). Анализ взаимосвязей между образами имеет основополагающее значение для выявления их семантической сущности и всего сюжета в целом.
263
И.М. Денисова
Образы, о которых пойдет речь в данной работе, выбраны не случайно: дерево и яйцо являются наиболее известными символами жизни и плодородия, хотя далеко не идентичными (они слиты в единый комплекс в одном из наиболее распространенных сказочных сюжетов – «Кощеева смерть в яйце»); образ же птицы имеет отношение к обоим данным образам, является как бы связующим звеном между ними. Однако далеко не всегда все три образа представлены в одном и том же мотиве или сюжете, порой один из них значительно редуцирован или только угадывается. Наша задача
–проанализировав каждый из них, попытаться выявить наиболее архаичную основу их семантики и взаимосвязи, а также их место в древней системе миросозерцания.
Дерево. Для восточнославянской мифологической картины мира образ дерева является ключевым, в значительной степени системообразующим, что характерно для многих традиционных культур. Вопрос о семантике этого образа в наибольшей степени разрабатывался по материалам обрядности, по сказкам же, с помощью которых можно проникнуть в наиболее древние слои мировоззрения, он исследован довольно слабо, мы имеем лишь одну специальную статью на эту тему В.Я. Проппа (1934)1, посвященную, к тому же, только одному сказочному мотиву (см. ниже).
Ввосточнославянских сказках образ дерева относительно скромен, так как в большинстве сюжетов оно является, на первый взгляд, лишь вполне естественной частью ландшафта, некоей поддержкой более значимого объекта – сундука с Кощеевой смертью, гнезда чудо-птицы или местом временного укрытия героя, и т.п. Наиболее многозначителен образ дерева (обычно дуба) в мотиве добычи героем яйца с жизнью-смертью Кощея (тип № 302 по АА и 3021 по СУС), спрятанной в цепочке вложенных друг в друга образов, – оно растет чаще всего на острове (хотя встречаются и иные локусы: за морем, на горе, на поле, которое порой также на острове; вместо моря могут быть озеро, река) (например, Аф. №№ 156, 158; Карн. №№ 42, 141; РНССБ № 2; Бел. ск. с. 97). Данный набор мифологических локусов и образов – море, островкамень, дерево, нередко в комплексе со змеей (а в сказках типа 302 имплицитно присутствует Змей, нередко заменяющий Кощея,
–в образе его яйца) – является основополагающим в концепции мифического сакрального «центра мира» – точке «абсолютного начала, где прорвалась скрытая энергия священного… В этой точке происходит абсолютно все творение» (Cook 1974: 9). Для
264
Мифологемы восточнославянской сказки
восточнославянской культуры этот семантический комплекс реконструирован преимущественно по заговорам, хотя и с привлечением отдельных сказочных параллелей (Шиндин 1993; Агапкина 2010: 33-59; 74-79; Денисова 2009).
Рассматривая комплекс «сакрального центра» в заговорах
собразами острова, камня и дуба, В.Н. Топоров соотносил последний с архетипом Мирового древа (Топоров 1993: 99), хотя и отмечал, что далеко не всегда удается восстановить ясную схему данного архетипа, и, в частности, по сказкам (Топоров 1967: 85). Мы не можем, к сожалению, разделить эту точку зрения известного ученого, много сделавшего в области изучения славянской культуры, так как все попытки реконструировать «классический» архетип Мирового древа в русской народной культуре, особенно по сказкам, все же представляются в значительной мере натяжками. Получившая широкую популярность в отечественной литературе
сконца 1960-х годов концепция Мирового древа привела к тому, что многие исследователи самых различных областей народной культуры в образе любого дерева стремились увидеть именно этот архетип2. Однако, данная концепция отражает относительно поздние представления о вертикально структурированном пространстве с довольно определенным разграничением трех ярусов мироздания (обителей богов, людей и предков), с которыми соотнесены соответственно три класса живых существ (Топоров 1972: 93-94; Топоров 1987: 398-406). В восточнославянской сказке подобных четких привязок к образу дерева мы не находим. Так, в сказочном мотиве дуба на острове его «ярусы» не соотнесены ни с образами светил, ни божеств, ни с какими-либо «классами животных», а местонахождение «цепочки» с жизнью-смертью Кощея в разных сказках варьируется (ветви, дупло, под корнями). Зато по некоторым вариантам можно заключить, что и само море (река,
озеро), и остров с дубом расположены в подземном мире, по которому путешествует герой (например, РНССБ № 2; ср. Аф. № 132). Таким образом, о дубе на острове пока что можно сказать лишь, что он – хранитель, (а, возможно, и источник) некоей жизненной энергии, то есть является ипостасью другого архетипа, явно более древнего – Древа жизни (Топоров 1987: 396-398; Петрухин 1999)3. На необходимость более четкого разграничения двух этих аспектов при анализе мифологического образа Древа обращал внимание еще Б.А. Латынин (1933: 24-27), особо подчеркивая связь Древа жизни
сженским божеством плодородия, соотносимым с землей и водой,
265
И.М. Денисова
от которого ждали и продолжения человеческого рода. Данный круг идей просматривается в первую очередь и в древневосточной мифологии с образом священного дерева (Комороци 1981: 51).
Привлекает внимание и еще один немаловажный факт: дерево в разных сюжетах наших сказок, даже очень крупное и старое, часто вырывается, срубается героем или самопадает, вопреки концепции о Мировом древе, по которой его «поднятие … обозначает установление всех мыслимых связей между частями мироздания и прекращение состояния хаоса» (Топоров 1972: 96): так, герой Световик, добывая в подземном мире яйцо со смертью Яги с острова Буяна, по совету орла «пошел по тропке – дуб весь оброс мохом; подрезал, давай толкать его, дуб полетел; оказался в дупле старый ящик…» (РНССБ № 2; см. также: Аф. № 158; Карн. №№ 42, 141 и др.). Удивителен эпизод сказки (вар. типа № 461 по СУС), где явно выражено очень пренебрежительное отношение именно
кдревнему дубу: герой по дороге встречает уставший стоять 300 лет дуб, который сам просит его узнать у Змея об отмеренном ему сроке; возвращаясь, герой лишь «толкнул его ногою, дуб свалился; под ним злата и серебра и каменья драгоценного что ни есть числа!» (Аф. № 305). Резонно предположить, что данная сказка отразила относительно поздние представления, а как отголосок типологически более ранних можно рассматривать сюжеты, где
дерево выступает в роли всемогущего божества (вариант «золотой рыбки», тип по АА и СУС № 555): не позволяя срубить себя, выполняя вначале все желания старика и старухи, делая их даже царями, оно, наконец, возмущенное их требованием стать бессмертными богами, превращает их в медведей (Аф. № 76)4.
Старый дуб, падающий от пренебрежительного толчка в вышеприведенной сказке, почти несомненно является символом древнего отжившего мировоззрения, олицетворением ниспровергаемого божества или его атрибутом, причем подобное отношение
кдревним деревьям, как известно, ничуть не характерно для живой народной культуры. Вряд ли можно связывать этот мировоззренческий перелом с принятием христианства, он произошел, вероятно, в значительно более отдаленное от нас время, так как мотив падения некоего Древа довольно распространен в мифологическом фольклоре многих народов мира и отнюдь не является эсхатологическим, скорее его можно связать с идеей становления нового мира, причем нередко он соотнесен с мотивом потопа и образами женского божества и/или змея. Мифы с мотивом падения Древа, во многом
266
Мифологемы восточнославянской сказки
вписываясь в схему так называемого «основного мифа», прослеживаемого преимущественно с III тыс. до н.э. (Иванов, Топоров 1974: 156-164), у некоторых народов являются мифами первотворения, хотя в них явно выражена идея становления нового мира на обломках старого, где когда-то уже существовало великое Древо (см. подробнее:Денисова 2004: 429-437). В восточнославянских сказках также можно встретить глухие отголоски мотива потопа после срубания героем дуба (Аф. № 157; РНССБ № 4; Бел. ск.: 189-190). К мифическим временам относят падение, уничтожение Древа наши загадки («Когда свет зародился, тогда дуб повалился, и теперь лежит» /дорога/ – Садовников 1959: № 1326), а также некоторые наши легенды (Островский 2002: 119).
И в славянских, и в древнегреческих преданиях встречаются сюжеты о порубке дерева вилы, дриады, даже дуб самой Деметры был срублен нечестивцем в ее роще, и из него заструилась кровь; в сюжете о виле, которая прятала воду в сухом дереве, некий герой, отдаленно напоминающий громовика, разбивает это дерево и открывает путь двенадцати ручьям, предавая вилу смерти (Топоров 1992: 28; Тахо-Годи 1991: 140). Варианты данной мифологемы встречаем и в русских сказках – прежде всего в сюжетах с образом некоей могущественной царевны, царь-девицы и т.п. (у нее могут быть разные имена; тип № 4002 по СУС и 400* В по АА) – теснейшая сопряженность этого образа с могучим деревом иногда выражена совершенно отчетливо, например: у моря растет огромный дуб, сросшийся из трех, и на нем надпись – «… Хто эти дубья расшибет, тот эту Красоту взамуж возьмет»; герой пускает в него каленую стрелу – «И дуб раздвоился начетверо», после чего подплывшая на корабле царевна, живущая, кстати, на острове, говорит ему: «… умел дуб разбить, умей мной владеть» (РНССБ № 1). В другой сказке герой (с характерным именем Самойло Кузнецов) разбивает огромный столб на росстани перед царством Марграфини Прекрасной, а затем – еще два более крупных, воздвигаемых ею, чтобы, якобы, испытать его силу (РНССБ № 5). Дуб или столб на росстани в сказках, как и камень, вообще часто предлагают герою выбор одной из двух-трех дорог, и одна из них (как правило, связанная
сугрозой смерти) ведет обычно в царство некоей волшебницы, царь-девицы. «Заставами» в царство Царь-девицы, где цветут молодильные яблони и хранится живая и мертвая вода (тип № 551 по АА и СУС), могут быть и Жары-птицы на дубах, и огромный человек
скоренастым дубом в руках (Вол. ск. № 33; Аф. № 173), да и сама
267
И.М. Денисова
она спит – «будто с дубу лист бруснет» (Аф. № 175). Это «дивье царство», и в образе такой спящей девицы исследователи предполагают олицетворение земли (см. ниже).
Внекоторых сказочных мотивах, как мы видели выше, явно выражено противостояние женского и мужского персонажей, завершающееся победой последнего, и образ дерева в этом противостоянии играет далеко не последнюю роль. Характерный пример: герой на пути «к заповедным лугам царь-девицы богатырки» рубит на дороге «дерево стояросовое» и ставит вместо него столб с надписью о собственных подвигах; впоследствии он «потоптал» луга богатырки и победил ее войско во главе со змеем Зилантом Змеулановичем (кстати, его железное гнездо висело на 12 дубах) (Аф. № 578). В сказках встречаются довольно развернутые эпизоды борьбы «девичьего» войска и мужского, и хотя побеждают иногда девицы, но – благодаря тайно помогающему им герою (Слав. ск.: 164-166). Многовариантно выраженная в сказке победа мужского персонажа над женским, связанным с землей и священным деревом, владеющим тайнами жизни-смерти и явно обладавшим могущественной магической силой, несомненно, отразила произошедшие когда-то важные социальные сдвиги и изменение общественного мировоззрения – отходит в прошлое уклад с превалированием в области культа женского божества, воплощавшего в первую очередь идею плодородия, связанную с землей. Этот процесс (фиксируемый примерно с бронзового века) исследователи связывали с противостоянием материнского и отцовского родов, отмечая его отражение
вмифологии и сказке (Новиков 1974: 180; Мелетинский 1958: 21)5.
Иу австралийцев, и у африканцев, и у американских индейцев были известны предания о похищении мужчинами у женщин атрибутов сакральной власти, среди которых как главный отмечается предмет, соотносимый со священным деревом (деревце или священный шест, красные волокна на дереве и пр.) (Элиаде 1998: 191-200, 206-212; Котляр 1975: 198-201; Березкин 1991).
Вэтот ряд вполне вписываются и наши сказочные сюжеты о переносе чудо-дерева: «В некотором царстве есть золотой дуб, ветки серебряные; чтоб из этого царства дуб вырвал и в свое перенес», – наказывает царь герою (Худ. № 69; редуцированный вариант – герой добывает ветку с золотой сосны с серебряными ветвями, под которой – колодцы с живой и мертвой водой – Аф. № 564). В сказках о коровушке, подаренной девочке ее умершей матерью и убитой затем мачехой (тип по АА и СУС № 511), из ее
268
Мифологемы восточнославянской сказки
костей или кишок обычно вырастает чудо-дерево, и в ряде вариантов это дерево само вместе с бьющей из-под него криницей затем переходит вслед за девушкой в царство ее жениха и становится «под кутьним вокном, коло царьского коло прастолу» (Ром.: 290). К периоду, завершающему вышеозначенный мировоззренческий сдвиг, можно отнести, вероятно, мотивы, с которых начинается ряд сказок – чудо-дерево растет уже в отцовском саду героя; однако указывает ему на это дерево порой все же женский персонаж, например, «Бабка зелена шапка» (и советует «своротить» это дерево – герой из-под огромной плиты под ним добывает спрятанного там волшебного прадедова коня – РННСБ: 43 № 1). Характерно, что в наших сказках царевна может обращаться в церковь (т.е. культовое сооружение), но описание ее иногда очень близко вышеприведенному образу древнего, отжившего свой век дуба: «… сама сделалась ветхой церковью: еле стены держатся, кругом мохом обросли» (Аф. № 219).
Близкая связь женского божества, особенно божества земли, с
образом дерева у разных народов мира – факт, достаточно хорошо известный, в той или иной мере с деревом соотносились почти все великие богини древности (см. подробнее Денисова 2003а: 76-77). «Береза – это главное дерево! Это, говорят, мать наша», – рассказывала нам почти 100-летняя жительница рязанской земли6 (ср.: древние греки называли дубы «первыми матерями» – Зеленин 1937: 73). В русских сказках эта взаимосвязь отражена, в частности, в следующем мотиве: гонимая девушка убегает в лес и живет в дупле дуба, где ее затем находит жених (Аф. № 211 вар. на с. 462).Этот мотив особенно выразителен в белорусской сказке: ушедшая в лес женщина в дупле старого большого дерева (рядом с криницей) рожает сына-богатыря (Бел. ск.: 191-193). Напрашивается сопоставление с эпизодом исландской сказки: дети переселяются в дупло дуба, где хранились драгоценности их умершей матери (Мелетинский 1958: 191). Кстати, Т.Б. Щепанская по другим материалам народной культуры отмечала аналогию «древесного дупла с женским рожающим лоном» (Щепанская 2003: 293). Подобные сюжеты, вероятно, послужили впоследствии источником многих поверий о Богородице, икона которой, как известно, часто обреталась именно на дереве, а, например, по кенозерской легенде Богородица, оставшаяся бесприютной после разорения ее часовни, плачет и жалуется внутри дерева (хотя в легендах и поверьях с деревьями в лесу чаще уже связан мужской персонаж типа лешего)
269
