ской Музьі¹ били слабьі в сравнении с хором вншепомя- нутьіх певцов Малороссийских.

Очарованньїй Квиткиною Марусею г. Кулиш обращает в ее пользу даже послание Шевченка до Основьяненка, продолжая своє «Передне Слово» так: «А проте, знайшли- ся люде, котори просту селючку Марусю, як родну сестру, до серця пригорнули; и сам Шевченко, обтьявившись ми- рови Кобзарем своим, напечатав до Квитки величшо, го­лосну оду ².

Чи так, батьку отамане,

Чи правду спеваю?

питався в его наш кобзарь, и перве месце оддав перед себе автору Маруси, заохочуючи его до новьіх творов:

Утни, батьку, щоб нехотя На ввесь свет почули!

В его повестях-позмах знаходив наш кобзарь на чужои стороне Украйну зо всеми еи вечньїми дивами» (с. XIX).

Здесь для умноження Квиткиной хвали г. Кулиш дал несвойственньїй толк~~даже знаменитому посланню. Шев­ченко написал зто послание і Квитке, будучи воодушевлен совсем не Марусею и не другими его малороссийскими по- вестями, он воодушевился историческим очерком запорож* ца Головатого, которьій написан бил Квиткою по-русски и напечатан 1839 года в Отечественньїх записках.

Бьют пороги, месяц сходит,

Як и перше сходив;

Нема Сечн; пропав и той,

Хто всем верховодив...

т. е. Потемкин. А далее сказано:

Наш завзятий Головатий,

Не вмре, не загине!

Для нового певца Украиньї бил особливий смисл в том запорожце и черноморце, как в последнем певце Украйни старокозацкой,— и мне жаль, что знаменательний для це- лого послання стих о Головатом отменен в третьем изда- нии Кобзаря, и поставлено так:

Наша дума, наша песня —

Не вмре, не загине.

Не в Марусе и не в других малороссийских повестях Квиткиннх находил Шевченко «Украйну со всеми ея веч-

1 См. Мою статью «о стихотворениях Червонорусскнх» — в Киев- лянине, кн. 2, 1841 г.

2 Зачем називать одою зто послание, когда в нем нет того, что со- ставляет отличие оди от прочих лирических стихотворений.

ньіми дивами», и не таких новьіх повестей от Квитки желал украинский певец, чтобн ему заплакать от них на дальнем севере и увидеть в них свою Украйну...

Вот чего хотел Украинский певец,— того именно, чего яе било в малороссийских повестях Квитки, к чему не бьі- ло и призвання у нашего старого повествователя ¹. На зтот позтический зов молодого кобзаря-Шевченка, что он напи­сал еще по-малороссийски? Две или три стихотворньїе по­брехеньки... А за послание он не сказал и спасибо позту, даже не вспомянул о нем в своем письме, написанном по получении Кобзаря (см. зто письмо в 7 книжке Основи).

А у г. Кулиша в виду все Квиткина Маруся\ В «Слове яа новий виход Квиткиних повестей» он говорит: «Обой- шла нас чарами Квитчина Маруся, з нею мьі почали жити тим идеальннм счастием чистого сердца, которого ниххо з нас не дознав самим делом.., (с. XXII). Но и здесь — толь­ко личное впечатление г. Кулиша. Тисяча других малорос­сиян начинали жить идеальньїм счастием сердца, конечно, не от Квиткиной Маруси! Да и не все же малороссияне одинакового мнения о ея безусловном превосходстве перед лрочими повестями Квитки. Ссьілаюсь на вьішепомянутьій разбор г. Бодянского, где и Солдатский Портрет и Мерт- вецкий Великдень предпочтеньї Марусе за то, что «она чре- звичайно растянута и загромождена описаннями». Ссила- юсь и на Обзор, написанньїй И. Галкою (псевдоним Н. И. Костомарова) и напечатанний в Молодике 1843 го­да; там сказано: «В отделке нет художественности; иное растянуто, другое недосказано; повесть Козьірь-Дивка по отделке гораздо лучше Маруси».

В зпйлоге к Черной Раде г. Кулиш говорит, что Мару­ся — «до сих пор не оценена по достоинству... упустили из виду, что еще ни в одном литературном произведении про- столюдин-малороссиянин не является в столь величествен- ной проитоте нравов, как в зтой повести (с. 242). Н§т_ле упустили из виду зтой величественной простоти нравов, а только не вменили ее изображения в особенное достоинст-

¹ Бьіл слух, что Квитка в последнее время, по совету преосвященна

о. Иннокентия, которьій и погребал его, написал краткую Священную Историю на малороссийском язьіке... Но зто не относится к вопросу о лослании Шевченковом.

Спевай же им, мой голубе, Про Сеч, про могили, Коли яку насипали,

Кого положили;

Про старину, про те диво, Що було, минуло...

Утни, батьку, щоб нехотя На ввесь свит почули,

Що деялось в Украине, За що погибала,

За що слава козацькая На всем свете стала...

128

во ЗТОи повести. В помянутом «Обзоре» сочинений, писан- ньіх на малороссийском язике, г. Костомаров, обгяснив характер самой Маруси, и сказав, что она «ничуть не иде- ал», что она «обнкновенна в бите Малороссийском»; вот что говорит о всей повести: «При всех неотьемлеммх ее достоинствах, ми должни заметить, что она имеет большие недостатки. Характер Василя не ясен и даже не естествен; в нем не видно такого простодушного чувства.^сак в Мару­се, он сентиментален^и самое удаление его в монастнрь не производит сильного зффекта. Характери Наума, отца Маруси, и матери ея, тоже не отличаются резкими черта- ми (см. 173). Справедливость зтого замечания — оправда­лась на самом г. Кулише, которий в своем представлений Наума и Насти при похоронах их дочери — перемешал их

роли¹. У

ЧИ вслед затем у него сказано: «Так создав Квитка свою поізесть-позму Марусю. Вложив вон сюди ввесь дар свой промовляти серцем до серця. Тут розумний вбачає всю его веру н всю историю его власного серця»! Но в том и дело, что Квитка, будучи по своєму роду и жизни совсем не простолюдин, влагает историю своего собственного серд- ца — в сердца простолюдинов малороссийских, которие потому и являются у него часто не в подлинной простоте своих нравов и обичаев^а пристрастннй к нему г. Кулиш,

¹ На отдельном листочке в рукописной статье єсть о&ьяснение зто­го места. А именно:

В Слове на внход он (Кулиш) говорит: «Тут перед нами немичь и сила души людской, тут им упадок и торжество; тут горе естества зем­ного пиднялось до поззии — и вже матьі не тужит по дочци, а мов позт, воспивае пишну ии красу, чисту ии душу, високу ии долю небес­ную; уже батько не вбивается перед домовиною, а, мов який пророк, мов не своєю силою, прорнцае людям Божи замогильни тайни». Но в Квиткиной повести — говорит Максимович — тут перед нами совсем не то. Старуха Настя до того затужила об умершей дочери, что сперва лежала безчувственная, а когда нарядили и положили на лаве покой- ницу, тогда она все сидела возле нее — «и вже не плакала, бо й слнз не стало, а тилько тяжко здихала и не пивслова не здужала голосячи приговорювати». Три коротеньких ответа, совсем непозтических, и то более об себе, чем о Марусе, проговорила она мужу, когда тот стал разгонять ее печаль своими многословними речами, какие любой сель- ский духовник скажет при подобном случае. На другой уже день, ког­да вивели Настю совсем немошную, чтоби раздавать по обьічаю по- дарки и свечи девушкам, она проговорила к ним небольшое слово о своем осиротении на старости, а после того, обнявши крепко и целуя Василя, подоспевшего на самие похорони своей невести, ему прогово­рила она с плачем небольшое слово. Что касается до старика Наума, то он у Квитки именно убивается над умершею дочерью, с теми по- зтическими причитаниями, какие на самом деле произносятся обьїкно- венно осиротелими матерьми, которие г. Кулиш и перелагает в уста осиротелой Насти и тем невзначай подправляет Квиткину картину.

5 175

129

в свою очередь, влагает в его повести и видит в них соб- ственньїе представлення и .мечтьі о малороссийском прос­толюдине. Потому-то ему и кажется, что у Квитки — «вез­де проходит, в более или менее вьіразительньїх чертах, ве­личавий образ малороссийского простолюдина — зто глу- боко-нравственное лицо, которое ведет своє происхо.жде- ние от неизвестного нам общества... Пораженньїй зтим явлением ум читает в нем деяние истории гораздо серьез- нейшей, нежели козачество, гайдамачество и все, чем на- полненн наши исторические сочинения» (дпилог, стр. 242). А в «Слове на новий вьіход квиткиньїх повестей» сказано: «Озвалась дитина своим словом, почала розумни речи гла- голати; и от, теперь только начинается настоящая жизнь южного русского племя; од нашого только часу пойДе на- стояща его история помеж народами, а то все була детска казка» (см. IV). Удивительньїй взгляд на историческую тьісячелетнюю жизнь южнорусского народа; у него настоя­щая история — или в том, что било во времена доистори- ческие, или в том что еще будеті.. Но назвать детскою сказ- кою можно не тисячелетнюю историческую жизнь нашего малороссийского народа, а разве ту краткую его историю или повесть, которую сочинил г. Кулиш для звездьі г-жи Шимовой. У него, конечно, на атом понятии об истории ос­новано и то понятие, о словесности малороссийской, какое вьісказано в его «Переднем Слове» до Громади: «Украин- ска словесность — дело велике; се — нове слово меж наро­дами, которе на те и явилось, щоб якось инше, не по-дав- нему, людский розум повернути». Откуда же видно такое ее предназначение? Если она успела повернуть как-то ина- че, не по-прежнему, чей-нибудь личньїй разум, то зто не І может еще служить показателем, что она должна произвес- ти тоже действие и на весь человеческий разум, что она для того и явилась в мире. Если она не нашла еще, как говорит г. Кулиш, полного сочувствия и разумения в обра- зованном кругу своего народа; если она не успела еще проникнуть в свой простой люд и подействовать на его разум: как же предназначать ее уже для поворота всесвет- ного разума между народами?... Не будет ли зто также только детская сказка?.. Относительно Квиткиньїх, повес­тей, в «Слове на новий их виход» г. Кулиш возгдашает так: «Тим-то й не хочу я без потреби перегортовати всего Квитку по листочку, а глашу про его перед громадою своє слово огулом, в интересе всенароднему, виступивши напе­ред своей лавьі и чуючи за собою тисячи, котори мовчки слухають готового, а думають душею по-моему!» (с. XXXII).

130

Но зти безмолвние тьісячи — не более, как самолюби­вая мечта оратора. Зти гасячи ничего не думают и даже не ведают о повестях Квиткиних; их читают и знают преи- мущественно те украинские горожане І пани, протав кото- рьіх так горячо и напрасно — ратует оратор перед грома­дою І

ЛИСТ ДО Т. Г. ШЕВЧЕНКА

1.12.1858

Скажи, лишень, мені, брате милий, про себе, про твої думки і пісні: чи вжеж-таки справді не дозволяють їх ви­давати і друкувати?.. Чув я, що якийсь паливода навіже- ний там за границею тобі підпакостив. Ну, да твоя ж збір­ка вийшла б із-під тутешньої цензури. Нехай би хоть сам ясновельможний шеф жандармів процензурував із своїми многоочитими архіанголами... Не все ж у тебе таке, що не можна пропускати; половина більша такого, що і ваш га­сило Мацкевич, і московський Безсомикін підпишуть: «Пе- чатать позволяється!» Ну, з таких невинних баранчат і нехай буде твоя збірка тепер; а що таке і в тебе, що скаче, як кізки, те нехай з богом вилежується собі, як льон доб­рий! — Ой як рада б була уся Україна, да й Московщина, цобачити твою ватагу; я б і в епіграф поставив над нею вівчарську пісню:

Тереш, тереш, овечечки,

Тереш, баранчата!

За сим прощай, мій голубе сизий! Сердечне обнімаю тебе!

Твій Максимович.

Озовись до мене хоч інколи! Був я неділі дві нездоров.

Р. 5. А тії три пісні твої, що ти дав для «Русской Бе- седьі» («Вечір», «Пустка», «Муза») —чи дозволиш там пе- чатать, по-прежньому твому слову? —Чув іще я, що Ку- л і ш буде видавать «Хату»: чи вже дозволеніє вийшло?.. Чи вже він і досі на мене сердиться, і не прочахнув? — А я, єй-богу, вже пересердився на його, і хоч зараз рад бн подать руку йому, руку мирову, по-прежньому, од щирого серця; бо чи вжеж-таки він і довіку буде дуться на мене, як легке під покришкою, бувши більш двадцяти годів мені до любові!

5"

131

Осип Бодянський ЛИСТ ДО Т. Г. ШЕВЧЕНКА

(9.07.1844)

Не сердився та, здається, і не сердитимусь на такого щирого козака, як наш Шевченко. І за що ж, і про що ж?

А що я й досі мовчав на Ваше письмо, котре достав ще аж в половині мая, то, бачите, на те були деякі причини, між которими найбільша і найгірша — збори на Україну. От, думав собі, не сьогодні-Завтра, можна буде полинути на свою землю. Уже і свитка у мішку і чобіт лишня пара на вірьовочці, і кобеняк витрушений, бриль вивітрений, а ки­йок з новим набалдашником. Тільки й діло стало, щоб то сісти та дмухнути; ан ба! Не можна, да не можна, хоч собі трісни, як кажуть, то, а все завізні. Ну, коли не можна, то ми й не турбуємся. Зістанемся до другого літечка, а між тим, пока воно надійде (бо, бачите, ще сьогорічне не сховалось)/напишемо дещо тому завзятому Петембурцю, як його, дразттять, Кобзарю, чи поводарю усіх нас. От вже й година відлОжена після обіда у неділю щонайближчу. Аж ось вам як з неба впало, Ваше друге письмо. От тобі й на, думаю собі, і хлоста з Петембурга! Читаю — ні, не­ма, а тільки збираються ще дати. Швидчіше ж за каламар та одписуйсь, поки сонце не закотилось, а березова каша не зварилась... Дякую дуже Вам, добрий мій земляче, ко­заче, за Вашу ласку — гостинець «Гамалію» і «Тризну;», Жаль, що первий вийшов таким чумарзою: бодай вже то­му москалю легенько тикнулось, як він його нам нарядив | у свій армячок^Ну, та не вічно ж бути йому під москалем; прийде час, що він вивернеться і сизим соколоньком зів’є­ться да й стане (?) їх козакам орлам братом їх рідним, запорожцем щирим. Друга («Тризна») — нестеметна три;, зна: так і тягне тебе на могилки та надгробки. Москалям тутейшйм'дуже по нутру; але нелегкий їх знає, що ні один з їх і досі нічого не скаже об їй. Може ніколи за косови­цею та за жницею; підождемо ж до осені, що вона нам скаже. Книжки я всі, що Ви їх мені послали, дістав справ­но і зараз одніс першої цілу дюжину, а другої дві у конто­ру москаля, і казав продавати їх хрещеному миру по тій ціні, що Ви написали мені. Коли випродаються, зараз дам і вдруге стільки ж, а там, коли знову дасть біг теж, і втре­тє, аж до остатньої. Тепер же оддати разом усі, не радять бувальці; може, кажуть, усе статься, а там шукай вітра в полі. Чи, може, лучче буде, щоб я переслав Вам отеє все,

132

хцо у мене мається Вам? Тільки напишіте, і не стямитесь, як його зуздрите у себе під боком.

Теперечки об Ваших кунштах. Ні, Ви мені нічого об їх не розказували ніколи. Лучче придумати і, як бачу з пер­шого куншту, що його Ви послали мені, кращого не можна й придумати, як оце теє, що Ви робите. Помагай Вам, бо­же, на щастя і на славу нашому козацтву! Та й хто ж пай- здольніший зробить сеє нам, як не Ви, що І пером і паліт­рою однаково] вертите? ІДасти ж Вам, господи, на все 'добреє! Робітників, здається, матимете досить; я теж не цураюсь зусім, тільки і не зусім віддаюсь. Бо Ви самі здо­рові знаєте, кільки праці у мене, неборака, на в’язах. Воно б то і не багацько, три листочки на рік, але їх треба вичи­тати, може, з тридцяти книжок або літописей, для чого тільки подавай часу. А його-то у мене найменше всього! Дак, як бачите, не відхиляюсь, і не піддаюся зусім; але буде так, як біг святий дасть, а час укаже. Найлучче буде воно, як почну печатати Українські літописи по налозі на­шого Товариства Історії, або свій запас наських пісень. ГГоді, коли що вичитаю гарного, прикметного з батьківщи­ни, зараз напишу і після того перешлю Вам. Щоб же на- рочне риться де, далебі, як кажуть, часу не маю! А тобі воно само йтиме у голову і з голови. Отак то, пане козаче, буде теє робиться, коли біг дасть!..

Дякую Вам за «Судню Раду». Нестеметна вона, от як буває на святій Україні! Дивлюсь разів по п’ять, по деся­ти в одну годину і не надивлюся: таке ласе і солодке, бо наше, не чужеє. Що за лиця у підсудимих! Так от Вам і кривда, що совість тягне крючком у землю глядіти, але вмісті з тим і святая покора приговору старого з ціпком; а от і правда, з прямою, одкритою, ясною головою, що не жде, а сама лізе на слова судді. Гарно, козаче-земляче, дуже гарно! Одного тільки не второпаю, де оце все робить­ся: чи в хаті якій, чи в хліву, чи під стріхою, чи в шинку. Бог його святий знає, а я, далебі, ж не второпаю, да й тільки! Бачся що... але ятка не така, хоч там двоє і часту­ються собі горілочкою тихенько, але он там пара окон... далебі ж не второпаю... [...]

Федір Євецький МАЛОРОССИЙСКАЯ ПИСЬМЕННОСТЬ

Рецензия на «Стихотворения Фомьі Падурьі»* — Львов, 1842

Мьі посвятили «Стихотворениям Фомьі Падурьі» не- сколько часов самого внимательного чтения. Что нас к зтому побудило? Во-первьіх, то обстоятельство, что Паду- ра писал большею частию на малороссийском язьіке, ко- торьій представляет в наше время любопьітнейшее явле- ние, мьі разумеем здесь усилия образованньїх малоросси­ян на Украине и в Галиции развить и возвьісить свой родной язьік из простонародного на степень литературного язьїка (см. «Ден ницу», 1843, №7). Какой успех будут иметь зти усилия, похвальньїе во всяком случае — пока- жет время. Во-вторьіх, предисловие издателя зтих стихо- творений, г. Яблонского, в котором он говорит, что Паду- ра, «любя всем сердцем песни и обьічаи народа, среди ко­торого он жил, прислушивался к старьім козацким думам и думкам, и по их образцу писал свои песни и большие сти­хотворения, одни на польском язнке, другие на украинс- ком; последние — прибавляет издатель — особенно пользуются известностью на Вольїни, По­доле и Украйне». Наконец в-третьих, разбор стихо- творений Падурьі, написанннй заслуженньїм исследовате- лем в области польской народной литератури, г. Вл., и помещенннй в «Варшавской Библиотеке» (№ 1, 1843). Все зти причини, взятьіе вместе, и сверх того желание редак­тора «Д енниц ьі», побудили нас взяться за перо и напи­сать 9ту статью. Итог разбора г. Вл. состоит в том, что «многие стихотворения Падури обратились в вечное до-

* «Стихотворения Фомьі Падури» встреченьї бнли бла- гоприятним отзмвом в польских журналах; только г. 1. Ч., из Льво­ва, природний русин, и следовательно лучший судья в атом деле, со- общил об них в «Ден ницу» (№ 19, 1842) краткое известие, написан- ное совершенио в ином смисле. В 1 № «Варшавской Библио- т е к и» на текущий год помещен новий разбор стихотворений Падурьі, опять в его пользу. Ми обратились к почтенному Ф. С. Евецкому, ко­торого статьи о Малороссни, напечатанние в «Знциклопедичес- ком лексиконе» и других русских повременних изданиях, могут инушить доверия к его мнению, и просили его рассмотреть внимательно стихотворения Падури. Написанний им разбор здесь помещается. С зтим разбором ми совершенио согласни и считаем теперь вопрос о Падуре окончательно решенннм. Ред.

134

стояние народа»; — что Падура «старался пробудить «а Украине память о ее бьілой славе»; что он «изобразил в своих думах весь бьіт и народний характер казаков»; что «иикто не умел сильнеє Падури трогать сердца и не її с л (зіс) на прелестнейшем язьіке», и проч. Мнениє г. Вл. в Тї деле польской народной литературм восьма важно; никто * более нас не уважает заслуг, оказанньїх им на зтом поп­рище; но тут он коснулся постороннего ему предмета, и разбор его может повлечь читателей в совериіенно оши- бочное суждение о Падуре. Пишущий зти строки родилсн в той стране, на язике которой думал петь Падура, в той именно низовой ее части, которая на два с половиною века дала жизнь гетманщине и своє названий ее вооруженно- му казачеству (см. «Д е н н и д у», 1842, № 17), он взрос под мелодические напевн малороссийских народних песен, и его сердде невольно всегда готово сочувствовать родним звукам; в лучшие годьі своей жизни он любовался голубим небом Малороссии, дишал ее ароматическим воздухом, слушал ее трогательние песни о любви и разлуке, и ее во- инственньїе думи о подвигах ее бесстрашних синов; нако­нец, все что он видел и сльїшал, он поверял чтением ее ле- тописей, наполненньїх многочисленньїми примерами герои- ческого самоотвержения и горячей любви к вере и отечест- ву. Подобннх летописей нет ни у какого другого народа; с первьіх страниц малороссийского летописда и до послед- них, внимаете беспреривно звуку оружия, видите удалие казацкие полки в необозримьіх стенах и — со слезою на глазах и с гордостью в сердде, встречаете на каждом шагу жертвьі и жертви за православне и родной край. Но ми отдалились от предмета; ми хотелн только прежде нежели скажем наше мнение о стихотворениях Падурьі, обгяснить- ся пред нашими читателями, почему ми позволяем себе подать голос в зтом деле. Обратимся к Падуре. Как уже замечено вьіше, он писал свои стихотворения на польском, чаще же на малороссийском язьіке; первьіх собрано изда- телем его 7, вторьіх— 13; ми будем говорить только о ма­лороссийских его стихотворениях. Они разделеньї в сбор* нике на украинки (1) песни, думьі и переводи. Кем сдела- но зто разделение: самим ли автором или его издателем? Какой именно род поззии должньї означать «украинки»? От чего некоторьіе стихотворения названьї думами, когда малороссийские народньїе «думи» имеют совсем иную, свою определенную форму? — зтого мьі обмснить не уме- ем. Скажем сначала вообще о язьіке стнхотворений (мало­российских) Падурьі. Каждое из них ми должньї били перечесть по два, по три раза, но отнюдь не для красоти

поззии, в нем заключающейся, а просто чтобьі понять его смьісл. Ми удивляємся, как г. Вл. мог показать язьік Падури «легким и удобопонятним» и напротив думаєм, что не без труда даже образованньїй малороссиянин поймет его стихотворения, для простого же народа они будут со- вершенно непонятньї. Не говорю уже о том, что язьік ЗТИХ сшхотворений, в отношении лексикографическом, есть смесь малороссийского с русским, польским, церковносла- вянским и еще каким-то неизвестньїм нам язиком, изобре- тенньїм вероятно самим Падурою — (зто еще меньшая беда, и при других достоинствах стихов, непонятньїе слова можно би заучить),— но фраза Падури, что гораздо важ- нее, противна всем свойствам малороссийского язика, | от того она тяжела, не естественна и читается с большим усилием; слог Падури, даже в устах простих козаков, на- пнщен, в висшей степени он припоминает собою малорос­сийских схоластиков XVII столетий, пропитанних насквозь латинно греко-польскою диалектикою и весьма мало ду­мавших о живом народном язике; в некоторнх же стихах вовсе нет смнсла. Что ми сказали о язьіке стихотворе- ний Падури, то же само? можно повторять, говоря о д у х є их. Его воспоминания, в так названних «украинках» и «ду­мах», о билой славе и удали козаков, надути и напнщени, но в них нет ни чувства, ни истинного одушевления. Глав- ннй елемент козачества: пламенная привязанность к вере, совсем пропущен автором! Другой чрезвичайно важний елемент козачества: кровная ненависть к «нехристям» и .«бусурманам», изображен им весьма слабо. Напротив, ве­зде у автора заметно близкое сочувствие к «ляхам», кото­рое могло бить местное, на Вольїни, но никогда не суще- ствовало по различию вери, язика, народного характера І еще вследствие ист орических собитий. В «песнях» Падури, сентиментальних и приторних, нет и тени естест- венного, нежного чувства малороссийских женских песен; нет в «их ясного неба Малороссии, ни ее прозрачних вод, ни шелеста ее дубров, ни таинственного шепота ее полей,— нет в них Малороссии, нет ее и ни в одном стихотворении Падури. Как же ви хотите, чтоби с такими отрицательнн- ми отличиями зти стихотворения могли найти отзив в сердце малороссиянина? Зто невозможно, и ми не поверим ни г. Яблонскому в том, будто би малороссийские стихо- твореиия Падури «особенно пользуются известностию на Вольїни, Подолье и Украйне», ни г. Вл. в том, будто би многие стихотворения того же автора «обратились в вечное достояние народа». В доказательство слов наших об урод- ливости язьїка Падури, ми хотели представить здесь ви-

136

писки, ноне шутя говорим — для зтого надо бьі переписат всю книжку. Лучше всего слините стихотворения Падури с малоросснйскими народними песнями и думами в сбор- никах Максимовича и Срезневского, и ви не найдете ре- шительно никакого сходства между теми и другими, ни по язьїку, ни в изображении народного духа и характера. Г. Вл. сравнивает далее в своем разборе Падуру с автором «Гетмана Косинского», «Мазепи» и «Рура- л о к». «Хотя зти два позта,— говорит он,— писали и на разних язьїках, но та же связность (г>УіегІ05с), та же пе- вучесть, то же верное изображение величественних картин и исторических судеб козацкого народа в каждой думе делают их братьями одново вдохновенія (?)». И зто сравнение несправедливо. Главний недостаток авто­ра «Гетмана Косинского», как и всех позтов так назнваемой в польской литературе «украинской школи», состоит в том, что они уже внше мери идеализируют (зто особенно резко у прозаиков той же школи) предмет, нз- бранннй их музою, придавая ему такие качества, каких он не имел и в каких ему вовсе не било надобноста; но произведения зтих позтов более или менее исполнени оду- шєвлєния, огня, чувства и, сверх того, отличаются прелест- ньіми стихами. Малороссиянин сочувствовал би зтим по- зтам, если б они писали на родном ему наречии, так точ­но, как любовник, готов сочувствовать всякой похвале.де- лаемой его любезной, хотя бн ее достоинства били иного рода. Из зтого уже довольно видно, что между Падурою і одним из приятнейших позтов «украинской школи» — не может бить никакого сравнения. Наконец еще одно обстоя- тельство, скажем откровенно, изумило нас в разборе г. Вл. Он упомянул о помещенной в сборнике Падурн балладе, под названием: «Рапі Ти/агсіохузка», не вникнув что зта пьеса, ни по язику ее, ни по одушевлению, с каким она на­писана, не имеет ничего общего с стихотворениями Падурьі. Каким образом попала зта прелестная баллада в сборник Падурн — ми не знаєм, но может уверить г. Вл., что она в наших глазах переведена (или лучше сказать, рассказана по-малороссийски с польского подлинника) г. Артемов- ским-Гулаком, профессором Харьковского университета, одним из лучших малороссийских позтов. Особенно, как превосходньїй версификатор, г. Артемовский-Гулак не име­ет себе соперника; его стих невольно запечатлевается в памяти. Именно с памяти мн передадим нашим читателям несколько начальних строк из другого его стихотворения, под названием: «Солопій таХивря, або горох при дорозі», которое мн в последний раз читали, не менее

137