Джон ф. Кеннеди и прагматизм

Городской секулярный человек — прагматик. Это означает (в словарном значении слова), что человек занимается «практическими делами» и заинтересован в «реальном претворе­нии идеи в жизнь». Он озабочен решением конкретных задач и выясняет, что для этого требуется. Он не интересуется ни тем, что называют «последними» вопросами, ни метафизическими рассуждениями. А так как религия в основном занимается именно этими вещами, то выходит, что он не задает «религиозных» вопросов.

Предыдущий абзац вполне может служить краткой характе­ристикой политического стиля Джона Ф.Кеннеди. Однажды на званом обеде гость, сидевший рядом с Уолтом У.Ростоу (который в то время возглавлял Совет планирования политики при Госдепартаменте), спросил его, что же «на самом деле» представляет собой президент Кеннеди. После небольшого коле­бания Ростоу ответил: «Пожалуй, я мог бы охарактеризовать его одним словом. Он прагматик». Этот ответ, хоть и нуждается в пояснениях, был исключительно метким. У Кеннеди была именно та деловая практичность и заинтересованность в осуще­ствимых решениях, которая лучше всего описывается словом «прагматизм».

Так же думают об этом президенте и в Европе. Говоря об овладении технологической цивилизацией, сотрудник секрета­риата Всемирного совета церквей Гарри О.Мортон совершенно справедливо напоминает, что такое овладение «требует компе­тентности, позволяющей выделить задачу, исключить из рас­смотрения важные, но не относящиеся непосредственно к ней данные, чтобы можно было изучить задачу самоу по себе и та­ким образом найти осуществимое решение¹. Мортон допускает, что все эти решения будут частичными и временными, что если

76

они осуществятся, то поставят перед нами комплекс новых за­дач, и именно этого мы и ожидаем. Для нашей темы важно сле­дующее: для иллюстрации этого метода Мортон указывает на Кеннеди. Он пишет, что администрация Джона Кеннеди «исходит скорее из этого подхода, чем из систематически разви­той идеологии». Особенно большое впечатление на Мортона произвело умение Кеннеди привлекать к работе сразу несколько групп экспертов «для изучения специальных проблем и разра­ботки конкретной и последовательной политики в ограниченной области».

Если гражданин технополиса — прагматик, это значит, что он своего рода современный аскет. Он заставляет себя отказы­ваться от некоторых вещей. Он решает задачи путем отделения всего в этом случае несущественного, учитывая мнения разнооб­разных специалистов и готовясь взяться за новые проблемы, когда нынешние будут временно разрешены. Для него жизнь — это ряд задач, а не непостижимая тайна. Он отбрасы­вает все недоступное и занимается только доступным. Он не те­ряет времени на обдумывание «последних» или «религиозных» вопросов, ибо его вполне устраивают предварительные решения. Он смотрит на мир не как на страшную загадку, возбуждающую молчаливое благоговение, а как на ряд сложных и вза­имосвязанных задач, решение которых требует профессиональ­ных знаний. Он редко задумывается над так называемыми рели­гиозными вопросами, поскольку чувствует, что может отлично разобраться в этом мире и без них.

Поэтому и к истине человек технополиса относится прагма­тически. Делает ли это библейскую веру для него неприемле­мой? Самый важный вопрос, который мы должны задать, — это вопрос о том, что именно Библия, и особенно Ветхий Завет, по­нимает под «истиной» и можно ли эту истину примирить с ее прагматическим пониманием, характерным для стиля технопо­лиса.

Чтобы лучше в этом разобраться, обратимся к работам К.А. ван Пёрсена, социолога и теолога-мирянина, который пре­подает философию в Лейденском университете. Глубоко ориги­нальные работы ван Пёрсена на разнообразные темы, ранее малоизвестные в англоязычном мире, начинают сейчас вызывать интерес. Он, безусловно, внес неоценимый вклад в теологию секуляризации. Изучая взаимоотношения между разными ти­пами обществ и способами осмысления реальности, ван Пёрсен пришел к заключению, согласно которому мы сейчас начали пе­реход (пользуясь его терминологией) от «онтологической» к «функциональной» эпохе человеческой истории. Онтологическая эпоха пришла на смену предыдущей «мифологической». Эти три эпохи и соответствующие им способы осмысления реальности совпадают с тем, что мы называем эпохами племени, городской

77

общины и технополиса, причем каждая из них имеет свой maniere d'etre.

В «мифологический» период, как говорит ван Персен, мир — это царство «очарования», «социально-мифологическое про­странство». Это соответствует тому, что мы назвали «заколдованным лесом». В мифологическую эпоху субъект и объект сливаются в магическом по своей сути мире. В «онтологический» период человек освобождается от страха перед магическим. Боги удаляются в какое-нибудь внеземное оби­талище и оставляют мир человеку. Сакральное отделяется от профанного. Возникает интерес к «природе вещей», и посте­пенно выстраивается иерархия предметов, «великая цепь бы­тия». Все вещи рассматриваются как сущности, обладающие субстанциальным бытием. Это время полиса, городской общины. Именно тогда возникает то, что ван Пёрсен называет «онтологическим мышлением». Опасность этого мышления, по мнению ван Персена, заключается в том, что оно становится «субстанциальным», т.е. выделяет сущности (субстанции) и имеет дело с «вещами в себе».

В формирующуюся сейчас функциональную эпоху мышле­ние — уже не осмысление отдельных сущностей, а «инструмент конкретных человеческих действий, необходимый для функци­онирования человеческого общества». По существу самое секу­ляризацию, как считает ван Пёрсен, можно описать в этих тер­минах: «В секуляризованном мире нет больше онтологического способа мышления, мышления о высших... метафизических сущностях... Теперь мы свободны от всех этих нереальных, сверхъестественных сущностей... Реально только то, что имеет к нам непосредственное отношение. Вещи не существуют сами по себе, они больше не субстанция, они существуют в том и ради того, что они делают с нами и что мы делаем с ними»³.

В функциональную эру, которая соответствует технополису, вещи превращаются в действия. «Существительные онтологичес­кой эпохи, — говорит ван Персеи, — становятся глаголами функциональной эпохи». Мы имеем дело с осмыслением, а не с мыслью, со справедливым действием, а не со справедливостью, с «искусством любить», а не с любовью. Суммируя сказанное, ван Пёрсен утверждает: «В эпоху мифа главным был сам факт того, что нечто существует; в эпоху онтологического мышле­ния — вопрос о том, что это такое; в эпоху функционального мышления главным становится вопрос о том, как оно существует, как функционирует?»⁴

Очевидно, что ван Пёрсен описывает на языке философии то, что мы называем прагматизмом. Однако остается нерешен-

78

ным вопрос о том, противоречит ли функционально-прагмати­ческое понимание истины библейской традиции. Должен ли прагматик отвергнуть Библию?

Ван Пёрсен так не думает. Он твердо убежден в том, что понимание истины, возникающее в функциональную эру, не только не расходится с библейским, но в действительности го­раздо ближе к Библии, чем вытесняемые им мифологическое или онтологическое понимание. Чтобы показать это, ван Пёрсен подробно рассматривает, каким образом в Ветхом Завете используется еврейское слово эмет, которое обычно переводится как «истина». Это слово описывает нечто, на что можно поло­житься, что доказало свою надежность. Так говорят о виноград­ной лозе, которая оправдывает ожидания человека и осенью приносит плоды. Бог называется истинным (верным), так как Он делает именно то, что обещает сделать. Он освобождает ра­бов из плена и таким образом становится истинным, т.е. верным Своему народу. Осуществление ожидаемого — мерило истинно­сти. Между библейским пониманием истины и пониманием, рождающимся в нашем функциональном обществе, не суще­ствует неизбежного противоречия.

Вывод ван Пёрсена не должен нас удивлять. Евреи вообще не склонны были мыслить онтологически. Если бы обычного израильтянина ветхозаветного периода спросили о Ягве, он ни­когда не стал бы описывать Его в категориях метафи­зики — говорить, что Бог всезнающий, вездесущий и т.п. Он бы рассказал о том, что Ягве сделал: вывел народ из Египетской земли, из рабства. Это функциональный, а не онтологический способ мышления.

Существует, однако, еще один аспект, где прагматический стиль гражданина технополиса приближается к библейским образам истины. То, что прагматик решает задачи по очереди, свидетельствует о его вере в существование определенного по­рядка вещей. И наоборот, постоянное беспокойство приверженца онтологического мышления о том, чтобы каждый фрагмент был соотнесен с единым целым, говорит о неверии. Он словно бо­ится, что мироздание распадется, если он перестанет с помощью своей системы постоянно расставлять все по местам. В упоми­навшейся статье Гарри Мортон убедительно говорит об уверен­ности, присущей прагматическому подходу: «Тот факт, что се­годня, стремясь понять жизнь, мы больше не нуждаемся в уни­версальной отмычке, подходящей ко всем частям великого зда­ния, а умеем сосредоточиваться на отдельных конкретных во­просах и рассматривать их по очереди, — этот факт свидетель­ствует о нашей глубокой уверенности в единстве, рационально­сти и прочности мира, который живет «по своим законам и с ко­торым можно экспериментировать, не опасаясь, что он разва­лится на куски»⁶.

79

Мортон далее высказывает мнение о том, что действовать таким образом — значит верить в то, что, как писал Павел в Послании к Колоссянам, Бог держит весь мир Иисусом Христом (Кол 1 17) Значит, не нужно бояться что, если мы все не скрепим, мир расколется на части. Из этого не следует, ко­нечно, что не нужно интересоваться систематизацией и упоря­дочиванием разнообразной информации, которою обрушивает на нас современный мир. Но сегодня мы выводим истину не путем построения метафизической системы а связывая ее с конкрет­ными человеческими проблемами. Истина выводится прагмати­чески. Группы специалистов в разных областях объединяющие свои усилия для работы над проблемой рака, или синтеза белка, или планирования деловой части нового города, или просто для решения коммунальных задач, — эти люди бессознательно де­лают то, что пытались сделать метафизические системы про­шлого. Из разных нитей знания они плетут ткань призванную служить конкретным нуждам человека. Этот опыт совместной работы помогает им понять, что все они — люди, что они нуждаются друг в друге и что как одна из профессиональных групп они нуждаются в других группах, которые работают над дру­гими проблемами. Именно в результате такого прагматического процесса гражданин технополиса выводит истину, которую сам создаст.

При подобном подходе уже не кажется, что прагматическая истина так уж сильно противоречит библейским понятиям. Здесь, возможно мы начинаем понимать, почему слово алетеиа («истина» на языке Нового Завета) постоянно встречается в та­ких сочетаниях которые казались и логически и синтаксически неправильными. Иисус говорил, что он есть истина и что его последователи должны творить истину. Он всегда мерил истину тем что люди делают, а не тем, что они говорят. Эти слова будут смущать нас гораздо меньше, если мы перестанем читать их с точки зрения онтологического понимания истины, а вместо этого будем интерпретировать их как выражения той действующей истины которую мы находим как в Библии, так и в формирующейся функциональной эпохе.

Однако никогда нельзя допускать, чтобы прагматизм как стиль и как метод выродился в прагматизм как новый вид онто­логии. Опасность функционального мышления заключается в том, что оно часто сужается до «операционализма». Такой риск возникает в том случае, если, выделив некоторый частный ас­пект явления для подробного изучения, мы забываем, что существуют еще и другие аспекты. Это происходит, когда человек для удобства исследования сознательно сужает объект, а затем решает, что больше ничего в нем и нет. Это извечный соблазн забыть, что на одну и ту же вещь можно смотреть совершенно по разному

80

В обществе вроде нашего, которое судит обо всем на языке «полезности», нужно остерегаться такого заблуждения. Секу­лярный человек чаще спрашивает нового знакомого не о том, кто он, а о том, что он делает. Точнее, спрашивая: «Кто он?», секулярный человек ожидает в ответ разъяснения о его заня­тиях. Таким образом, вопрос о смысле отождествляется с вопро­сом о цели и назначении, о полезности человека. Нет ничего принципиально неверного во взгляде на смысл и ценность чего-либо с позиций цели. Утверждение экзистенциалистов о том, что наша культура бессмысленна и бесцельна, совершенно оши­бочно. Наша культура не испытывает недостатка в целях, про­сто у нее отсутствует как раз та цель, которую привыкли искать экзистенциалисты. Наша культура — телеологическая, т.е. она ориентирована на определенные цели, а формирует эти цели человек. Мы оцениваем вещи, выясняя, для чего они нужны; назвать же кого-то или что-то бесполезным равносильно чуть ли не оскорблению.

Но взгляд на мир с точки зрения полезности, как и прагма­тизм, не должен превращаться в новое закрытое мировоззрение. Возможность объявить ненужными искусство, поэзию и даже целые группы людей, если они покажутся кому-то бесполез­ными, представляет собой страшную угрозу. Гитлер хотел унич­тожить евреев, больных наследственными болезнями и ум­ственно отсталых, потому что они не могли принести пользу «новому порядку» Третьего рейха. Люди, чьи взгляды сформи­рованы научно-техническими утопиями (например, некоторые члены научных и деловых элит в США и СССР), часто не­справедливо считают абстрактное искусство и музыку никчем­ными, поскольку для этих людей они бесполезны. Студенты и молодые профессионалы, ориентированные исключительно на карьеру в своей области, не имеют хобби, избегают развлечений или просто приятного времяпрепровождения, не служащих не­посредственно их профессиональному росту. Ясно, что здесь есть опасность, но она заключается не в том, что цель поглощает ценность и смысл. Опасность кроется в катастрофическом суже­нии идеи полезности и, следовательно, в ограничении их целями и задачами, важными лишь для данной группы. Опасность заключается в нежелании человека расширить область важных целей и включить в нее то, что находится за пределами непо­средственных интересов его социальной группы или государства.

Как видим, ни нацистов, ни сторонников научно-техничес­ких утопий нельзя считать действительно секулярными или прагматичными людьми. Они относятся к группам, которые в некотором смысле еще продолжают жить в мифологической и метафизической эпохах человеческой истории. Гитлеру иногда представлялось, что это «Бог» или Zeitgeist призывают его осу­ществить предназначение Германии. Смыслом истории и ее за-

81

вершением должен был стать Тысячелетний рейх. С точки зре­ния ортодоксального коммуниста, у истории есть своя, не зави­сящая от человека внутренняя логика, свой смысл, к которым человек вынужден либо приспосабливать свою жизнь, либо в противном случае — приготовиться страдать. До тех пор пока коммунизм будет сохранять элементы фатализма, он останется разновидностью безбожной религии.

Точно так же для американского карьериста успех — подобие религиозного призвания. Он становится не одним из многих, а единственным смыслом жизни, и человек не может даже допустить мысли о существовании совершенно иных образов жизни, где люди понимают смысл совсем по другому. Поэтому, например, битник вызывает у чиновника страх и него­дование.

Отрицание ценностей, бесполезных для данной группы, про­тивостоит секуляризации. Это атавизм метафизического пери­ода, когда считалось возможным проникнуть в «истинный смысл истории». Это пережиток эпох племени и городской общины — тех культур, которые еще не стремились включить в себя самые разные ценности. Бог Августина, или «невидимая рука» Адама Смита, или диалектика Карла Маркса, т.е. кон­цепции, претендующие на единственно верное истолкование всех событий истории, с неизбежностью приводят к тому, что их приверженцы становятся нетерпимыми к другим взглядам и устремлениям.

С другой стороны, если считать, что человек сам несет ответственность за историю, то оправдание действий инквизи­ции оказывается сомнительным делом. Если люди, а не метафи­зические фантомы, несут в себе смысл истории, тогда человек может не отвергать, а уважать цели, чуждые его собственной социальной или этнической группе. Сосуществование разных картин мира делает возможным не взаимное разрушение, а со­здание такой социальной структуры, в которой все это многооб­разие может поддерживаться и питаться. В идеале мирской град и есть такое общество. Он обеспечивает условия, при которых может процветать пестрая смесь человеческих целей и планов, так как каждый понимает предварительность и относительность своих собственных. Подлинная секулярность требует, чтобы ни одно мировоззрение, ни одна традиция и ни одна идеология не были официально утверждены в качестве единственно верной точки зрения, не допускающей никаких других. Это, в свою очередь, требует создания плюралистических социальных и политических институтов.

Нас не должно пугать то обстоятельство, что все меньше и меньше людей серьезно интересуется тем, что мы обычно назы­ваем «религиозными вопросами». Тот факт, что городской секу­лярный человек — неизлечимый и неисправимый прагматик.

82

что он все меньше и меньше озабочен этими вопросами, никак нельзя считать катастрофой. Просто секулярный человек сбра­сывает мертвую чешую мифологической и онтологической эпох и вступает в новую, функциональную эру. Он оставляет стиль племени и городской общины и становится гражданином техно­полиса. Став им, человек, быть может, сумеет расслышать такие ноты библейской Вести, которые не были слышны ему раньше. Такой человек, возможно, готов «творить истину» так, как этого не умели делать его суеверные и религиозные предки.