1filosofiya_i_metodologiya_nauki_metodologiya_nauki
.pdfникаких узко корпоративных интересов. Жизнь слишком коротка, знания приобретаются слишком долго, чтобы даже самый поразительный гений мог надеяться освоить тотальный опыт человечества. Современная история всегда будет иметь своих специалистов, так же как каменный век или египтология. Мы только просим помнить, что в исторических исследованиях нет места автаркии. Изолировавшись, каждый из специалистов сможет что-либо постичь лишь наполовину, даже в собственной области; единственно подлинная история, возможная лишь при взаимопомощи, – это всемирная история.
Всякая наука, однако, определяется не только своим предметом. Ее границы в такой же мере могут быть установлены характером присущих ей методов. Остается задать вопрос, не следует ли придерживаться в корне различной техники исследования в зависимости от того, приближаемся мы или удаляемся от настоящего момента. Это и есть проблема исторического наблюдения.
Вопросы для самоподготовки:
1.Что является предметом исторических исследований?
2.В чем отличие предмета истории от естествознания?
3.Как можно выделить собственно исторический аспект из многообразной связности явлений?
4.В чем специфика исторической длительности?
5.Является ли история наукой об «истоках» социальных явлений и как эти «истоки» понимают?
6.Как связано «прошлое» и «настоящее» в историческом объяснении?
Рикёр Поль (27 февраля 1913 г., Валанс, Франция – 20 мая 2005 г., Шатне-Малабри, Франция) – французский философ, один из ведущих (наряду с Хайдеггером и Гадамером) представителей философской герменевтики, новой ветви философии, выросшей из своего корня – феноменологии.
На протяжении всего XX в. представителей гуманитарных наук волнует вопрос научного статуса гуманитарных исследований: является ли история наукой или это разновидность литературы. Чем отличается исторический рассказ от рассказа литератора? Каковы критерии объективности исторических рассказов? Наука, по общему определению, отличается от художественной литературы тем, что опирается на факты. Однако, исторические факты – это события, произошедшие с людьми, и они не воспроизводимы в отличие от естественнонаучных фактов. Работа французского философа П. Рикёра позволяет понять как в философии и историографии XX в. ставились и решались эти сложнейшие вопросы методологии гуманитарных наук.
— 251 —
РИКЁР П. ИСТОРИЯ И РАССКАЗ 136
Кризис события во французской историографии
Выбор концепта события в качестве пробного камня обсуждения особенно уместен при изучении вклада французской историографии в теорию истории, поскольку именно критика «событийной истории» играет там известную роль и поскольку эта критика расценивается как отказ от категории рассказа.
Вначале любого исследования понятие исторического события представляется столь же обманчиво очевидным, как и большинство понятий обыденного сознания. Оно влечет за собой два ряда некритически принимаемых утверждений – онтологических
иэпистемологических, причем первые служат основой для вторых.
Вонтологическом смысле под историческим событием понимается то, что действительно произошло в прошлом. Само это утверждение многоаспектно. Прежде всего, мы допускаем, что свойство «уже происшедшее» радикально отличается от «еще не происшедшего»; в этом смысле минувшая реальность того, что произошло, рассматривается как абсолютное свойство [прошлого], независимое от наших конструкций и реконструкций. Эта первая черта является общей для физических и исторических событий. Втораячертаограничивает полеисторического события:среди всего, что произошло, некоторые события – дело агентов, подобных нам; исторические события – это, следовательно, то, что совершают или претерпевают действующие существа. Обычное определение истории как познания действий людей прошлого обусловлено этим ограничением сферы интереса событиями, относимыми к человеческий агентам. Третья черта является следствием разграничения, осуществляемого внутри практического поля возможной сферыкоммуникации:кпонятиючеловеческогопрошлогоприбавляется, как основное препятствие, идея инаковости, или абсолютного различия, затрагивающая нашу способность к коммуникации. По-видимому, следствием нашей способности искать понимания
исогласия (в чем Хабермас видит норму универсальной прагматики) является то, что наша способность к коммуникации встречает как вызов и препятствие чуждость иного индивида, понимание которого дается лишь ценой признания его неустранимой инаковости.
Этому тройному онтологическому допущению – абсолютное прошедшее, абсолютно прошедшее человеческое действие, абсо- лютная инаковость – соответствует тройное эпистемологическое
136 Извлечение из кн.: Рикёр П. Время и рассказ. М.: Университетская книга, 1998.
Т. 1. Ч. 2. С. 114–131.
— 252 —
допущение. Прежде всего, мы противопоставляем неповторимую единичность физического события или события человеческой жизни универсальности закона. Идет ли речь о высокой частоте в статистическом смысле, о каузальной связи или функциональном отношении, событие – это то, что происходит лишь однажды. Далее, мы противопоставляем практическую случайность логической или физической необходимости: событие – это то, что могло произойти по-другому. Наконец, инаковость находит свой эпистемологический эквивалент в понятии отклонения от всякой сконструированной модели или любого инварианта.
Таковы в целом неявные допущения нашего некритического использования понятия исторического события. В начале исследования мы еще не знаем, что здесь связано с предрассудком, а что – с философской или теологической седиментацией или с всеобщими нормативными ограничениями. Прояснить дело может лишь критика, осуществленная самой исторической практикой. На последующихстраницахмыоценимфранцузскуюисториографиюсообразно ее вкладу в эту критику допущений, касающихся события.
Я лишь вкратце упомяну основную книгу Раймона Арона «Введение в философию истории: очерк о границах исторической объективности» (1938), которая появилась спустя почти десять лет после того, как Люсьен Февр и Марк Блок основали «Анналы экономической и социальной истории» (1929) (после 1945 года они стали называться «Анналы. Экономики, общества, цивилизации»). Я предполагаю вернуться позже к книге Арона в связи с вопросом о диалектике понимания и объяснения. Но упомянуть ее здесь необходимо потому, что она весьма способствовала отказу от первого допущения обыденного сознания, а именно утверждения абсолютного характера события как того, что действительно произошло. Устанавливая границы исторической объективности, Арон приходит к провозглашению так называемого «растворения объекта». Этотзнаменитыйтезис,ксожалению,породилмножествонедоразумений. В гораздо большей степени, чем какой-либо онтологический тезис, он был направлен против позитивизма, господствовавшего в то время под эгидой Ланглуа и Сеньобоса. Он означает только следующее: в той мере, в какой историк вовлечен в понимание и объяснение прошедших событий, абсолютное событие не может быть засвидетельствовано историческим дискурсом. Понимание – даже понимание другого индивида в обыденной жизни – это всегда реконструкция, а не непосредственная интуиция. Понимание всегда больше, чем просто симпатия. Короче: «Не существует исторической реальности, – данной в готовом виде до науки, – которую следовало бы просто верно воспроизвести». То, что «здесь прошел Иоанн Безземельный», является историческим фактом лишь
— 253 —
благодарянамерениям, мотивам и ценностям,которые приобщают его к интеллигибельному целому. Поэтому различные реконструкции лишь подчеркивают разрыв, отделяющий объективность, на которую претендует работа понимания, от живого неповторимого опыта. Хотя «растворение объекта» осуществляется уже простым здравым смыслом, в более полной мере упразднение объекта происходит на уровне каузального мышления, если прибегнуть к ароновской терминологии того периода (мы вернемся к этому
вглаве III: для Арона, как и для Макса Вебера, историческая причинность – это отношение частного к частному, но через посредство ретроспективной вероятности. На шкале вероятности низший уровень – это случайное, высший – то, что Макс Вебер называет адекватностью. Подобно тому, как адекватность отличается от логической или физической необходимости, случайное также не равнозначно абсолютной единичности. «Что касается вероятности, которую порождает частичный характер исторического анализа и каузальных связей, то она существует в нашем сознании, а не в вещах». В этом отношении историческая оценка вероятности отличается от логики ученого и сближается с логикой судьи. Философской целью для Арона было в то время разрушение всякой ретроспективной иллюзии фатальности и введение в теорию истории спонтанности действия, направленного в будущее.
Для нашего исследования важен следующий вполне определенный вывод Арона: прошлое, понятое как сумма того, что действительно произошло, недосягаемо для историка.
Вработе А.-И. Марру «Об историческом познании» мы находим аргумент, сходный с аргументом Раймона Арона. Здесь, кроме того, в более наглядном виде предстает практика историка. Я не буду пока останавливаться на проблеме, к которой вернусь
вчетвертой части, – проблеме родства между пониманием другого и познанием человеческого прошлого.
Из этого непосредственно вытекает наличие преемственной связи между временем смерти и публичным временем, упомянутой
вконце первой части нашей книги. В проблеме понимания другого меня сейчас интересуют лишь ее главные методологические импликации, сходные с утверждением Раймона Арона о «растворении объекта».
Прежде всего, историческое познание, основанное на свидетельстве другого, «это не наука в чистом виде, но только познание утверждений». Понимание пронизывает всю работу историка в той мере, в какой «история – это духовное приключение, в которое вовлекается вся личность историка; короче говоря, история обладает для него экзистенциальной значимостью, и это придает ей всю ее серьезность, значение и ценность». И Марру добавляет: «Именно
—254 —
вэтом <…> сердцевина нашей критической философии, центральная точка зрения, где все упорядочивается и проясняется» (ibid.). Таким образом, понимание причастно к «истинности истории» (глава IX), то есть истинности, на которую способна история. Нельзя сказать, что оно является субъективной стороной, тогда как объяснение – стороной объективной. Субъективность – это не тюрьма, а объективность – не освобождение из этой тюрьмы. Отнюдь не вступая в борьбу, субъективность и объективность объединяются: «На деле, когда речь идет об истинности истории [это название предпоследней главы книги], – если история правдива, ее истинность бывает двоякого рода, ибо она слагается одновременно из правды о прошлом и свидетельства историка».
Наконец, поскольку историк вовлечен в историческое познание, оно не может преследовать недостижимую цель – реактуализировать прошлое. Недостижимую по двум причинам: во-первых, история является познанием лишь благодаря отношению, которое она устанавливает между прошлым, некогда прожитым людьми, и сегодняшним историком. Совокупность исторических процедур – составная часть уравнения, описывающего историческое познание. Из этого следует, что прошлое, реально прожитое человечеством, может быть лишь постулировано, как кантовский ноумен, лежащий
воснове эмпирически познанного феномена. Кроме того, если бы прожитое прошлое было доступно для нас, оно не стало бы объектом познания: ибо, когда это прошлое было настоящим, оно было, как и наше настоящее, запутанным, многообразным, непостижимым. Однако история стремится к знанию, к упорядоченному видению, основанному на каузальных или финалистских цепочках отношений, на значениях и ценностях. Таким образом, Марру по существу объединяетсясАрономименнотогда,когдатотпровозглашает«растворение объекта» в смысле, о котором мы говорили выше.
Тот же аргумент, запрещающий рассматривать историю как реминисценцию прошлого, направлен и против позитивизма, которого французская историография превращает в козла отпущения. Хотя история – это отношения историка к прошлому, историка нельзя считать вносящим беспорядок фактором, который прибавляется к прошлому и который следовало бы исключить. Этот методологический аргумент, как мы видим, в точности дублирует аргумент, касающийся понимания: хотя гиперкритика выше ценит недоверие, нежели симпатию, ее духовный настрой гармонирует с методологической иллюзией, согласно которой исторический факт существует в скрытой форме в документах и историк является помехой в историческом уравнении. В противовес этой методологической иллюзии следует утверждать, что инициатива в истории принадлежит не документу (гл. III), а вопросу, поставленному
—255 —
историком. Именно вопрос имеет логический приоритет в историческом исследовании.
Такимобразом,МарруподдерживаетАронавегоборьбепротив предрассудка прошлого-в-себе. В то же время через него осуществляется связь с антипозитивистской ориентацией школы Анналов.
Вклад школы Анналов в решение интересующей нас проблемы сильно отличается от вклада философа Арона и даже историка и философа Марру, чьи подходы несут на себе отпечаток немецкой проблематики Verstehen. В этой школе мы имеем дело с методологией профессиональных историков, совершенно чуждых проблематике «понимания». Даже наиболее теоретические работы историков этой школы – это сочинения ремесленников, размышляющих о своем ремесле.
Тон был задан Марком Блоком в книге «Апология истории, или Ремесло историка», написанной вдали от библиотек и оставшейся неоконченной, поскольку автора ее в 1944 году расстреляли нацисты. Эта незавершенная работа должна была стать «записями ремесленника», блокнотом «подмастерья, который долго орудовал аршином и отвесом, но из-за этого не возомнил себя математиком». Сомнения, отвага и осмотрительность, отличающие эту книгу, делают ее ценной и сегодня. К тому же она ставит акцент именно на «колебаниях» самой историографии.
Разумеется, рассказы составляют лишь класс «сознательных свидетельств», власть которых над историей следует ограничить с помощью «невольных свидетельств», каковыми являются все другие известные археологу и историку следы, оставленные экономикой и социальными структурами. Но хотя число документальных источников беспрерывно растет, понятие свидетельства все же включает в себя понятие документа и остается моделью всякого наблюдения «по следам». Из этого следует, что «критика» является главным образом, если не исключительно, критикой свидетельств, то есть проверкой их подлинности, разоблачением обмана, касается ли он автора и даты (то есть фальшивка в юридическом смысле) или же самого содержания (то есть плагиат, измышления, подделки, распространение предрассудков и слухов). То, что значительное место отводится критике свидетельства в ущерб вопросам о причине и законе, занимавшим в эту же эпоху англоязычную эпистемологию, связано в основном с определением понятия следа исходя из психического характера исторических феноменов: социальные условия являются по своему глубинному характеру ментальными; из этого следует, что «критика свидетельства, занимающаяся психическими явлениями, всегда будет тонким искусством <…> Но все же это искусство рациональное, основанное на методичном проведении нескольких важнейших умственных
— 256 —
операций». Осмотрительность, даже нерешительность, проявившиеся в книге, аналогичны подчинению понятия «документ» понятию «свидетельство»; действительно, даже подраздел, озаглавленный «Очерк логики критического метода», остается в плену социопсихологического анализа свидетельства, правда, весьма утонченного: пусть это рациональное искусство взаимно противопоставляет свидетельства, пусть оно определяет мотивы лжи, – оно все же остается наследником научных методов, разработанных Ришаром Симоном, болландистами и бенедиктинцами. Дело не в том, что автор не заметил и в этом смысле не предвосхитил роль статистической критики; но он не учел того, что логика вероятности, изложенная двадцатью годами ранее Максом Вебером
ивзятая на вооружение Раймоном Ароном за несколько лет до самого Блока, была связана уже не с критикой свидетельства, но с проблемой причинности в истории. Использовать ее лишь для того, чтобы обнаружить и объяснить несовершенства свидетельства, – значило неизбежно снизить ее весомость.
Подлинный прорыв, осуществленный «Апологией истории», следует скорее видеть в замечаниях, касающихся «исторического анализа» (название главы IV). Марк Блок прекрасно показал, что историческое объяснение состоит в основном в построении цепочек сходных феноменов и в определении их взаимодействий. Этот примат анализа над синтезом позволил Блоку, при помощи цитаты из Фосийона, автора замечательной работы «Жизнь форм», описать явление несовпадения различных аспектов – политического, экономического, художественного – глобального исторического феномена; мы вернемся к этому впоследствии вместе с Жоржем Дюби. А главное, он дал ему повод для замечательного обсуждения проблемы терминологии.
Эта проблема, безусловно, связана с проблемой классификации фактов, но она также ставит и специфическую языковую задачу: нужно ли называть сущности прошлого терминами, которыми они уже обозначены в документах, рискуя забыть о том, что «терминология документов – это, на свой лад, нечто иное, как свидетельство <…> несовершенное, а значит, подлежащее критике»? Или следует спроецировать на них современные термины, рискуя отбросить как анахронизм специфические черты феноменов прошлого, чтобы высокомерно увековечить наши категории? Как мы видим, диалектика сходного и различного руководит и историческим анализом
икритикой.
Эти проницательные суждения заставляют нас еще больше сожалеть о том, что работа Блока была насильственно прервана как развтотмомент,когдаондошелдообсужденияустрашающейпроблемы каузальной связи в истории. Нам осталась последняя фраза,
— 257 —
незавершенность которой делает ее еще более ценной: «Причины в истории, как и в любой другой области, нельзя постулировать. Их надо искать <…>».
Подлинным манифестом школы Анналов суждено было стать бесспорному шедевру Фернана Броделя «Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II».
Заботясь о дидактической ясности, я возьму из очерков Броделя и историков его школы только то, что прямо противоречит второму из наших начальных допущений, согласно которому события происходят благодаря действующим людям и, следовательно, разделяют свойственный действию случайный характер. Речь идет
омодели действия, предполагаемой самим понятием «порождать события» (и его следствием – «претерпевать события»). Действие, согласно этой имплицитной модели, всегда может быть приписано индивидуальным агентам, авторам или жертвам событий. Даже если включить понятие взаимодействия в понятие действия, мы не выйдем за рамки предположения, что автором действия всегда должен быть агент, которого можно идентифицировать.
Негласное допущение, что события суть то, что порождается индивидами или претерпевается ими, было отброшено Броделем, как и два других взаимосвязанных допущения (на них прямо направлен огонь критики Броделя и его последователей), согласно которым индивид – это главный носитель исторического изменения, а самые значимые из изменений – точечные, то есть те, что затрагивают жизнь индивидов в силу своей краткости и внезапности. Именно за ними Бродель сохраняет название событий.
Эти два эксплицитных следствия влекут за собой третье, которое само по себе никогда не становится предметом обсуждения, а именно, что история событий, событийная история, может быть только историей-рассказом. Политическая история, событийная история, история-рассказ с этого момента делаются едва ли не синонимами. Самое удивительное для нас, задающихся вопросом именно о нарративном статусе истории, состоит в том, что понятие рассказа никогда не обсуждалось само по себе, как обсуждался, к примеру, вопрос о примате политической истории и истории событийной. Дело ограничивалось беглым отрицанием историирассказа в духе Ранке (выше мы видели, что для Марка Блока рассказ – составная часть сознательных свидетельств, то есть документов). Бродель также никогда не разделял идею Люсьена Февра (бывшего вместе с Марком Блоком основателем школы Анналов)
отом, что предпринятая им яростная критика понятия исторического факта, который трактуется как атом истории, целиком данный в источниках, и защита исторической реальности, конструируемой историком, по сути дела сближали историческую реальность,
—258 —
создаваемую таким образом историей, с вымышленным рассказом, создаваемымповествователем.Следовательно,толькопосредством критики политической истории, выдвигающей на первый план индивида и событие, осудществляется критика истории-рассказа. Только эти две концепции подвергаются лобовой атаке.
Методологическому индивидуализму общественных наук новые историки противопоставляют тезис о том, что объект истории – не индивид, а «целостный социальный факт» (термин, позаимствованный у Марселя Мосса), взятый во всех его человеческих измерениях – экономическом, социальном, политическом, культурном, духовном и т. д. Понятию события как временного скачка они противопоставляют понятие социального времени, главные категории которого – конъюнктура, структура, тенденция, цикл, рост, кризис и т. п. – заимствованы из экономики, демографии и социологии.
Важно уяснить связь двух типов отрицания – отрицания примата индивида как первичного атома исторического исследования
иотрицания примата события (в точечном его понимании) как первичного атома социального изменения.
Два этих отрицания не являются результатом какой-то спекуляции по поводу действия и времени, они непосредственно вытекают из перемещения главной оси исторического анализа с политической истории на историю социальную. Действительно, именно в политической, военной, дипломатической, церковной истории индивиды – главы государств, военачальники, министры, дипломаты, прелаты – почитаются творцами истории. Здесь также царствует событие, уподобляемое взрыву. «История сражений»
и«событийная история» (по выражению Поля Лаком-ба, подхваченному Франсуа Симианом и Анри Берром), идут рука об руку. Примат индивида и примат точечного события – это два непременных следствия первенства политической истории.
Примечательно, что эта критика событийной истории никоим образом не вытекает из философской критики столь же философской концепции истории в духе Гегеля. Она скорее является результатом методологической борьбы против позитивистской традиции, преобладавшей в исторических исследованиях во Франции в первой трети нынешнего века. Согласно этой традиции, важнейшие события уже хранятся в архивах, чье создание и организация, впрочем, сами связаны с перипетиями и происшествиями, затрагивающими систему распределения власти. Таким образом, отрицание истории сражений и событийной истории является полемической оборотной стороной защиты истории целостного феномена человека, где акцент все же делается на экономических
исоциальных условиях. Самые показательные и, без сомнения,
—259 —
самые многочисленные труды французской исторической школы посвящены социальной истории, в которой группы, категории
иобщественные классы, города и деревни, буржуа и ремесленники, крестьяне и рабочие становятся коллективными героями истории. Благодаря Броделю история делается даже гео-историей, главные действующие лица которой – Средиземноморье и средиземноморский мир, а затем и Атлантика – от Севильи до Нового Света, как у Югета и Пьера Шоню.
Вэтом критическом контексте и родилось понятие большой длительности (longue duree), противоположное понятию события, которое толкуется как краткая длительность. В своем предисловии к «Средиземноморью <…>» (а затем во «Вступительной лекции» в Коллеж де Франс в 1950 году и в статье «Большая длительность» в «Анналах») Бродель неустанно бил в одну точку. Самая поверхностная история – это история в индивидуальном измерении. Событийная история – это история, рассматриваемая как краткие, быстрые и энергичные колебания; она наиболее человечна, но и наиболее опасна. Под этой историей и ее индивидуальным временем разворачивается «история замедленного ритма» с ее «большой длительностью»: это социальная история, история групп и глубинных тенденций. Об этой большой длительности историк узнает от экономиста; но большая длительность – это еще
ивремяполитическихинститутовиментальностей.Наконец,скрытая еще глубже, вершится «почти неподвижная история – история человека в его отношениях с окружающей средой»; применительно к этой истории следует говорить о «географическом времени».
Такое ступенчатое расположение длительностей представляет собой один из самых значительных вкладов французской историографии в эпистемологию истории – при отсутствии более подробного обсуждения понятий причины и закона.
Мысль о том, что следует выйти одновременно за рамки индивида и события, – сильная сторона школы Анналов. У Броделя защита истории становится защитой «анонимной, глубинной и молчаливой истории» и, тем самым, защитой «социального времени со множеством ускорений и замедлений» («Lecon inaugurate». – «Ecrits sur l’histoire»). Защитой – и кредо: «Таким образом, я верю в реальность особо медленной истории цивилизаций». Но именно ремесло историка, а не философская рефлексия, утверждает автор в «Большой длительности», позволяет увидеть в сердцевине социальной реальности «живое противоречие между мгновением
имедленным течением времени». Осознание этой множественности социального времени должно стать составной частью методологии, общей для всех гуманитарных наук. Доведя аксиому почти до парадокса, автор заявляет: «Социальная наука испытывает едва
—260 —