1filosofiya_i_metodologiya_nauki_metodologiya_nauki

ЭКО У. ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ СТРУКТУРАЛИЗМ И ЕГО ИДЕОЛОГИЯ145

Как же получилось так, что рассуждая о фонологических оппозициях, мы пришли к оппозициям онтологическим? Возвратимся на миг к пути, проделанному лингвистом. Разговаривают два человека. Они издают звуки, которые суть материальные факты, могущие быть записанными на магнитофоне. Лингвист задается вопросом: как получается, что эти звуки что-то «означают»? И получает ответ: они – и это некая гипотеза – определяются через оппозиции. Понятие оппозиции – это рабочий инструмент, позволяющий объяснить, как получается, что два материальных события производят значения, как такая вещь, как мысль, может иметь материальное основание. Следовательно, лингвист выводит из «надстроеч-

ных» (accadimenti sovras-trutturali) – в смысле диалектическо-

го материализма – явлений явления «базисные» (strutturali) – в смысле материалистической диалектики. Лингвист разрабатывает удивительную конструкцию универсума «emic» только потому, что существует универсум «etic». Метаморфозы философского порядка случаются тогда, когда лингвист или кто-то еще превращает инструмент объяснения (очевидно, временного пользования

иполученный благодаря абстрагированию) в философское понятие и принуждает инструментарий становиться причиной (causa causante) того самого явления, для исследования которого этот инструментарий и разработан. Emic становится причиной etic. Фонологические принципы, служащие для объяснения фонетических явлений, отныне их ОБОСНОВЫВАЮТ. Так того, кто стоял на ногах, ставят на голову. Так различие, которое поначалу объясняло, как два члена оппозиции, порознь бессмысленные, рождают смысл, преобразуется в источник значения. Теперь это уже не то, что объясняет значение, но то, что его причиняет. Оттесняя все прочие философские толкования, философские абстракции РАЗЛИЧИЯ и ОТСУТСТВИЯ преображаются в ПРИСУТСТВИЕ,

ионо-то единственно и достойно упоминания.

Впредь всякий, кто хочет объяснить феномен коммуникации, если он последователен, должен считать, что:

а) язык предшествует человеку и даже учреждает его как такового;

б) не человек говорит на том или ином языке, но язык «проговаривает» человека.

Утверждение (б) вовсе не значит, что человек всегда обязан мыслить и общаться на основе социально детерминированных

145 Извлечение из кн.: Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию /

Пер. с итал. В. Резник и А. Погоняйло. СПб.: Symposium, 2006. С. 29–34, 332–349.

— 291 —

кодов, этот вывод нас весьма устраивает с семиотико-методологи- ческой точки зрения, он важен как исходный пункт для разработки семиотики, которая всегда пытается показать, на основе каких существующих социальных и исторических кодов люди общаются. Но эта предпосылка подразумевает, что язык «проговаривает» человека согласно тем законам и правилам, которые человеку не дано познать.

Стало быть, структуры разных языков и исторически сложившиеся коды могут существовать, но это не структура языка как такового, не некая Пра-Система, не Код Кодов. Последний никогда не станет нашей добычей. Никакое металингвистическое изучение элементарных механизмов языковой деятельности невозможно именно потому, что в основе нашего говорения о механизмах таковой деятельности лежит сам язык. Изучать язык значит только ВОПРОШАТЬ язык, давая ему жить своей жизнью.

Язык никогда не будет тем, что мы Мыслим, но тем, в ЧЕМ свершается мысль. Следовательно, говорить о языке не значит вырабатывать объясняющие структуры или прилагать правила речи к каким-то конкретным культурным ситуациям. Это значит давать выход всей его коннотативной мощи, превращая язык в акт творчества с тем, чтобы в этом говорении можно было расслышать зов бытия. Слово не есть знак. В нем раскрывается само бытие. Такая онтология языка умерщвляет всякую семиотику. Место семиотики занимает единственно возможная наука о языке – поэзия, ecriture.

Итак, всякое исследование структур коммуникации выявляет не какую-то залегающую в глубине структуру, а отсутствие структуры, локус непрестанной «игры».

На смену двусмысленной «структуралистской философии» приходит нечто новое. Не случайно те, кто сделал наиболее последовательные выводы из этой ситуации – мы имеем в виду Деррида и Фуко – никогда не утверждали, что они структуралисты, хотя из соображений удобства «структуралистами» называют целый ряд ученых, объединенных некой тематической общностью.

Если в истоках всякой коммуникации и, следовательно, любого культурного феномена лежит изначальная Игра, то ее неопределитьспомощьюкатегорийструктуралистскойсемиотики. Под вопрос ставится само понятие Кода. Корни всякой коммуникации уходят не в Код, а в отсутствие какого бы то ни было кода.

Как только язык начинают понимать как некую силу, действующую за спиной человека, как «сигнификативную цепь», которая строится в соответствии с собственными вероятностными закономерностями, онтологический структурализм (уже не структурализм) перестает быть методологией изучения культуры и превращается в философию природы.

— 292 —

Научный анализ сигнификативных цепей оказывается чистой утопией. Если цепь означающих и истоки это одно и то же, то как возможен ее объективный анализ, ведь означающие нуждаются в непрерывном вопрошании, и, стало быть, в герменевтическом толковании?

Как можно заниматься анализом означающих, пренебрегая теми значениями, которые они на себя принимают, если истоки «эпохально» обнаруживают себя как раз в форме значений и придание «эпохальных» значений модусам, в которых бытие, всегда скрытое от глаз, приоткрывается, оказывается единственно возможной формой философствования?

В одном итальянском интервью Леви-Строс заметил по поводу «Открытого произведения» (1962), что нет смысла ставить вопрос о структуре потребления произведения искусства: произведение можно рассматривать как некий кристалл, отвлекаясь от спровоцированных им ответов адресата. Но если язык – это изначальный локус, тогда наше говорение есть не что иное, как вопрошание Бытия, и стало быть, не что иное, как непрестанный ОТВЕТ, оставляющий безответным вопрос о реальной структуре языка.

Если Последняя Структура существует, то она не может быть определена: не существует такого метаязыка, который мог бы ее охватить. А если она как-то выявляется, то она – не Последняя. Последняя Структура – это та, что, оставаясь – скрытой, недосягаемой и неструктурированной – порождает все новые свои ипостаси. И если прежде всяких определений на нее указывает поэтическая речь, то тут-то и внедряется в изучение языка та аффективная составляющая, что неотъемлема от всякого герменевтического вопрошания. И тогда структура не объективна и не нейтральна: она уже наделена смыслом.

Итак, отправляться на поиски ПОСЛЕДНЕГО ОСНОВАНИЯ коммуникации значит искать его там, где оно не может быть более определено в структурных терминах. Структурные модели имеют смысл, только если НЕ ставится вопрос о происхождении коммуникации. Как и кантовские категории, они имеют значение только в качестве критериев познания, возможного в круге феноменов, и не могут связывать феноменальный и ноуменальный миры.

Стало быть, семиотика должна набраться мужества и очертить собственные границы при помощи некоторой – пусть скром-

ной – «Kritik der semiotischen Vernunft» («Критики семиотическо-

го разума»). Семиотика не может быть одновременно оперативной техникой и познанием Абсолюта. Если она представляет собой оперативную технику, то ей не следует предаваться фантазиям относительно того, ЧТО происходит в истоках коммуникации. Если же

— 293 —

она – познание Абсолюта, то она не может сказать ничего о том, КАК осуществляется коммуникативный процесс.

Если же, напротив, предметом семиотики становится Происхождение всякой коммуникации, и это Происхождение никак не поддается анализу, оставаясь всегда «за кадром», «по ту сторону» ведущихся на его счет разговоров, тогда главный вопрос, которым должна задаться семиотика такого типа, это вопрос: КТО ГОВОРИТ?

Мы не собираемся отрицать здесь законность этого вопроса. Мы даже полагаем, что такая постановка вопроса открывает небезынтересные философские горизонты. Но вот тут-то и как раз потому, что вопрос этот веками порождал совершенно определенный тип философствования, нам следовало бы еще раз набраться мужества и спросить также об идеологии такого вопрошания, даже если сам вопрошающий заблуждается насчет мотивов своего вопроса. Выявлять идеологию – одна из задач семиотики. Но для этого надо верить, что семиотика возможна. А верить в то, что семиотика возможна, значит руководствоваться уже другой идеологией.

Понятие «структуры» в истории мысли

1. Речь идет о термине, который определяет одновременно целое, части этого целого и отношения частей между собой, об «автономной целостности внутренних зависимостей»146, о некоем целом, образованном слитыми воедино частями, причем все они зависят друг от друга и каждая из них может быть тем, что она есть, только во взаимосвязи со всеми остальными <…>.

Заметим, однако, что если структуру понимать как некую систему внутренних органичных связей ои tout se tient (где все «держит» друг друга), то в таком случае придется признать, что структуралистский подход характерен для всей истории философии; начиная, по крайней мере, с аристотелевского понятия субстанции (а в «Поэтике» со сравнения драмы с «большим зверем»), он характерен также для различных биоорганизмических теорий формы и для разных средневековых теорий, вплоть до организмических философий девятнадцатого века (достаточно вспомнить Колриджа, чьи взгляды предопределили многие положения современной англосаксонской эстетики, а также гетев-скую морфоло-

гию <…>).

Известно, что современную философию населяют всевозможные «формы», от «жизненных форм» (Lebensformen) Шпрангера до«пра-форм»(Urformen)Крика,от«основныхформ»(Сrundformer) Дильтея до «сушностных форм» (Wesenformen) Гуссерля и «форм чувствования» (Gefuhlsformen) Шелера, каждая из которых

146Hjelmslev L. Essais linguistiques. Copenhagen, 1959.

—294 —

наименование «структурализм» за гипотетическим ортодоксальным структурализмом, который в какой-то мере совпадает с линией Де Соссюр–Москва–Прага–Копенгаген–Леви-Строс–Лакан — советские и французские семиотики, посмотреть, что отличает точное использование термина структура, и после этого считать вопрос исчерпанным. Но как только мы произведем такую терминологическую редукцию, обособляя магистральное направление и рассматривая все боковые ответвления только в непосредственной связи с ним, как только мы установим, в каких случаях надлежит пользоваться термином структура, мы сразу столкнемся с таким разнообразием философских позиций, обуславливающих это употребление, что придется констатировать, что внутри магистрального направления ортодоксального структурализма (того, что мы приняли за таковой, чтобы упростить проблему) действуют разнонаправленные силы, превращающие магистраль в перекресток, а структурализм – в отправной пункт, откуда можно проследовать куда угодно. И стало быть, надо согласиться с тем, что существуют: а) «общий» структурализм (результат ошибочного именования или самоименования); б) «методический» структурализм, чьи особенности нам еще надлежит уточнить; в) «онтологический» структурализм, спорную проблематику которого мы обсудим.

Уроки Аристотеля: теория структуры как конкретной формы и как формальной модели

1. Примем в качестве основы – и это устроит всех, – что структура это некое целое, его части и их взаимоотношения между собой; что это система, в которой все взаимосвязано, взаимоувязанное целое вкупе с системой увязок; но вот тут-то, собственно говоря, и встает вопрос, а что такое структура: это структурированный объект или система отношений, структурирующих объект, но могущая рассматриваться обособленно ?

Выше мы уже говорили об Аристотеле как об отце структуралистского мышления. Ведь именно у Аристотеля мы находим три понятия, при помощи которых характеризуется форма, некая органическая упорядоченность: морфе (morfe), эйдос (eidos) и усия (ousia). Морфе (μορφή) определяется в «Физике»: это схема, внешняя физическая форма объекта, та самая, которую схоласты назы-

вали terminatio, это το σχήμα της ιδέας.

Эйдос (είδος) это идея. Она не «вне» вещей, как у Платона, для которого она большая реальность, чем конкретная вещь; это λόγος άνευ ύλης, и, следовательно, она вместе с материей образует синолон, субстанцию, и, стало быть, усию (ουσία). То τι ην είναι соединяется в σύνολον, с υλη, a это и есть ουσία, τόδε τι, ин-

дивидуум.

— 296 —

Но эйдос не существует отдельно от усии, это – акт сущности. Эйдос слиян с вещью, но не причастен ни становлению, ни порождению. Он существует только вместе с субстанцией и в ней: это интеллигибельная структура субстанции. Это понятие можно пояснить с помощью современной эпистемологии, сказав, например, что модель атома Н. Бора (которая не могла возникнуть раньше, чем во Вселенной появился первый атом, – если не брать в расчет ее существование в божественном уме в качестве ratio seminalis –

иявляется результатом процессов абстрагирования, описание которых не входит сейчас в наши задачи) это эйдос любого возможного атома. Правда, с той оговоркой – которую мы сразу же

исделаем – что 1) атомной эйдос-модели Бора не было до Бора, что не означает, что и самих атомов не было, и 2) мы не хотим сказать, что атомы непременно должны структурироваться согласно гипотезе Бора; меж тем у Аристотеля эйдос животворит усию, и выявляя, абстрагируя его, мы выводим на свет некую интеллигибильность, существовавшую до нашего познания.

Эти отличия необходимо было подчеркнуть, потому что именно их и придется иметь в виду, обсуждая в дальнейшем термин «структура».

Тем не менее, отложив на время – но только на время – это различение «данного» и «постулированного» эйдосов, продолжим рассмотрение статуса структуры в аристотелевской философии.

2.Если эйдос это рациональная и рационально постижимая структура конкретной субстанции, он должен представлять собой систему отношений, которая управляет вещью, но не саму вещь. Однако, по Аристотелю, эйдос не поддается определению вне ма-

терии, которую он актуализует, и, следовательно, вне «усии», в которой он воплощается. Так что, когда Аристотель ведет речь об идее некой сотворяемой вещи (например, архитектор продумывает устройство дома), то такую оперативную идею он называет не эйдосом, но «πρότη ουσία» («первая сущность»); форма изначально не может быть отделена от вещи, формой которой она является. Итак, Аристотель очевидным образом колеблется между структурной моделью (умственная схема) и структурированным объектом; эта дилемма возникает всякий раз, когда речь заходит о структуре, и от ее решения зависит корректное понимание того, что есть «структуралистская» методология. Впрочем, как можно убедиться, сомнения вызваны двумя моментами: одно касается онтологического и эпистемологического аспектов эйдоса (эйдос «данность» или «установка», я нахожу его в вещи или я прилагаю его к вещи для того, чтобы она сделалась умопостигаемой); другое касается конкретного и абстрактного аспектов (эйдос – это объект или модель объекта, индивид или универсалия?). Если мы обратимся

— 297 —

ко второй оппозиции (между структурой, понимаемой как субстанция – вещью, построенной по закону связей – и структурой как сетью отношений, совокупностью связей, порядком, который остается неизменным даже при замене упорядочиваемых элементов), мы увидим, что это сомнение будет воспроизводиться во всех случаях восприятия объекта и суждения о нем.

Ведьмоделикакразиразрабатываютсядлятого,чтобыопределять объекты, и когда говорят об объектах, их определяют посредством моделей. И потому уместен вопрос, нет ли среди стольких точек зрения на структуру, такой, которая, отдавая себе отчет в наличии этой дихотомии, представляла бы собой сознательный выбороднойцздвухпозиций.Изпоследующей главыстанет ясно,что «необщий» структурализм как раз и делает этот выбор, разрешая сомнение, но одновременно он остается открытым для другой альтернативы, указанной выше, для выбора между онтологическим и эпистемологическим пониманием структуры (речь об этом пойдет в 3-й и последующих главах), оказываясь на развилке между методологическим и онтологическим структурализмом.

Сомнение первое: объект или модель? Структурная модель как система различий, приложимая к разным феноменам

1.Рассмотрим ряд высказываний, связанных общими установками и ни у кого не вызывающим сомнения взаимным влиянием друг на друга, из которых следует, что:

а) структура – это модель, представляющая собой систему различий;

б) свойством этой модели является возможность ее приложения к разным явлениям и совокупностям явлений;

в) «структурная» методология имеет смысл только в том случае, если принимаются оба вышеупомянутых положения, только при этом условии она может осуществлять междисциплинарный анализ, открывая дорогу унификации знания и способствуя развитию отношений между разными науками.

2.Соссюр (у которого почти не встречается термина «структура» и который говорит о языке как о системе, понимая термин система точно так, как рассматриваемые далее авторы понимают термин структура) решительно настаивает на системной природе языка: «Язык – это система, все части которой могут и должны рассматриваться в их синхронной взаимосвязи»147. И значит, большая ошибка считать слово соединением какого-то звука с каким- то смыслом, потому что это означало бы вырвать его из контекста,

147 Соссюр Ф. Курс общей лингвистики // Соссюр Ф. Труды по языкознанию. М.: Про-

гресс, 1977. С. 152–153.

— 298 —

в котором оно существует и частью которого является, а равно думать, что можно прийти к системе, отталкиваясь от отдельных частичек и прибавляя их друг к другу, вместо того чтобы исходить из целого и в процессе анализа выявить составляющие его элементы. Но исходить из целого для того, чтобы выявить отношения между его элементами, например, определяя какое-то значение через противопоставление другому значению, это и есть не что иное, как обнаруживать систему различий:

«В языке нет ничего, кроме различий. Вообще говоря, различие предполагает наличие положительных членов отношения, между которыми оно устанавливается. Однако в языке имеются только различия без положительных членов системы. Какую бы сторону знака мы ни взяли, означающее или означаемое, всюду наблюдается одна и та же картина: в языке нет ни понятий, ни звуков, которые существовали бы независимо от языковой системы, а есть только смысловые и звуковые различия, проистекающие из этой системы»148.

3.Известно, какую роль сыграла эта идея в постсоссюрианском структурализме: вся семантика Ельмслева основывается на принципе значимости, устанавливающем возможность коммутации означающих (при подстановке означающих соответственно меняется или не меняется означаемое); значение знака носит чисто дифференциальный характер: линия раздела между французскими bois

иforet становится еще более отчетливой в итальянском, проходя между legno и bosco, с одной стороны, и foresta, с другой <...>. Внелингвистическое представление о небольших деревьях, растущих на ограниченном пространстве, в соотнесении с представлением о бревнах, в свою очередь соотнесенным с представлением о больших деревьях, растущих на значительном пространстве, не предшествует системе, но рождается из языковой структуры, сообщающей позициональную значимость своим элементам и наделяющей их значением в зависимости от системных различий, которые выявляются при сравнении с системой другого языка: «Не только все относительное, но и все соотносительное и дифференциальное имеет отношение к форме и не имеет отношения к материалу»149.

4.Прячущееся за соссюровской «системой» понятие структуры появляется, как уже отмечалось, в «Тезисах Пражского лингвистического кружка» 1929 года, в которых концепция языка как системы предполагает «структурное сопоставление», обязательное также и для Диахронического исследования и заставляющее признать, в частности на фонологическом уровне, приоритет внутри- системных взаимоотношений перед собственно материалом.

148Там же. P. 152.

149Hjelmslev L. Essais linguistiques. P. 104.

—299 —