1filosofiya_i_metodologiya_nauki_metodologiya_nauki
.pdfкоторые реально проявляются в работах классических рассказчи ков. Другая цель – определить различные возможные теории, которыми философы истории в то время обосновывали историческое мышление. Для выполнения этих целей я буду рассматривать историческую работу как то, чем она наиболее очевидно является – как вербальную структуру в форме повествовательного прозаического дискурса, предназначенную быть моделью, знаком прошлых структур и процессов в интересах объяснения, чем они были, посредством их представления.
Короче говоря, мой метод – формалистский. Я не буду пытаться решать, является ли работа данного историка лучшим или более верным изложением специфической совокупности событий или сегмента исторического процесса, чем какого-то другого историка; я скорее попытаюсь установить структурные компоненты этих изложений.
Смоей точки зрения, эта процедура оправдывает внимание
кисторикам и философам, отличающимся классическими достижениями, теми, чьи труды до сих пор служат признанными моделямивозможныхметодовпостиженияистории:историкамМишле, Ранке, Токвилю и Буркхардту и философам истории Гегелю, Марксу, Ницше и Кроче. Рассматривая этих мыслителей, я буду обсуждать проблему, кто из них представляет наиболее верный подход
кисторическому исследованию. Их статус как возможных моделей исторической репрезентации или концептуализации не зависит от природы «данных», которые они используют для подтверждения своих обобщений или теорий, привлеченных ими для объяснения; этот статус скорее зависит от последовательности, согласованности и освещающей силы их видения исторического поля. По этой причине они не могут быть «опровергнуты», а их обобщения не могут быть «разрушены» ни обращением к новым сведениям, которые могут обнаружиться в последующих исследованиях, ни разработкой новой теории для интерпретации совокупности событий, которые охватывают объекты их представления и анализа. Их статус как моделей исторического повествования и концептуализации зависит в конечном счете от непонятийной и специфически поэтической природы их взглядов на историю и ее процессы. Все это я расцениваю как обоснование формалистского подхода
кизучению исторического мышления в XIX веке.
Сучетом сказанного, однако, сразу становится очевидным, что работы, созданные этими мыслителями, представляют собой альтернативные и, по-видимому, взаимоисключающие представления об одних и тех же сегментах исторического процесса и задачах исторического мышления. Рассмотренные как чисто вербальные структуры, созданные ими сочинения имеют, кажется, радикально отличные формальные характеристики и в них фундаментально
—381 —
различным образом использован концептуальный аппарат для объяснения одних и тех же совокупностей сведений. К примеру, на самом поверхностном уровне работа одного историка может быть по существу диахронической или процессуальной (подчеркивая факт изменения и трансформации в историческом процессе),
вто время как работа другого может быть синхронической и статической по форме (подчеркивая факт структурной непрерывности). Еще раз: там, где один историк может считать своей задачей обращение в лирической или поэтической манере к «духу» прошлого, другой может усматривать свою задачу в проникновении в суть событий, в раскрытии «законов» или «принципов», находящих
в«духе» определенного века лишь свое проявление или феноменальную форму. Укажем на еще одно фундаментальное отличие: некоторые историки воспринимают свою работу по преимуществу как вклад в освещение текущих социальных проблем и конфликтов, в то время как другие, следуя тому, что представляется больше «антикварным» складом ума, склонны подавлять такие заботы о настоящем и стараются определить степень, в которой данный период прошлого отличается от их собственного.
Витоге рассмотренные как чисто вербальные структуры истории [histories], созданные выдающимися историками XIX века, выражают радикально отличные представления о том, из чего должно состоять «историческое сочинение». Поэтому, чтобы определить родственные характеристики различных видов исторического мышления, созданных к XIX веку, прежде всего необходимо прояснить, из чего может состоять идеально-типическая структура «исторического сочинения». Когда она будет разработана, я буду располагать критерием для определения того, какие аспекты любого данного исторического сочинения либо работы по философии истории следует рассматривать в целях идентификации их уникальных структурных элементов. Далее, прослеживая трансформации способов, которыми исторические мыслители характеризуют эти элементы и используют их в специфическом повествовании дляполучения«эффектаобъяснения»,ябудувсостояниинаметить фундаментальные изменения в глубинной структуре исторического воображения в рассматриваемый период. Это, в свою очередь, позволит охарактеризовать различных исторических мыслителей данного периода с точки зрения их общего статуса как участников особой вселенной дискурса, в рамках которой были возможны различные «стили» исторического мышления.
Теория исторического сочинения
Я начну с выделения следующих уровней концептуализации в историческом сочинении: (1) хроника; (2) история; (3) тип
— 382 —
построениясюжета[emplotment];(4)типдоказательства[argument];
(5) тип идеологического подтекста [ideological implication]. Я использую «хронику» и «историю» для обозначения «примитивных элементов» в историческом изложении, однако и та и другая представляют процесс отбора и расположения сведений из необработанного исторического источника в интересах преобразования этого источника в более понятный вид для определенного типа аудитории. Это позволяет допустить, что историческое сочинение представляет собой попытку опосредования между тем, что я буду называть историческим полем, не обработанным историческим источником, другими историческими изложениями и аудиторией.
Сначала элементы исторического поля организованы в хронику событий, чтобы иметь с ними дело в порядке того, как они произошли; затем хроника организуется в историю последующим преобразованием событий в компоненты «спектакля», или процесса их совершения, который, как считалось, имеет начало, середину и конец. Эта трансформация хроники в историю обусловлена характеристикой одних событий в хронике в терминах мотивов завязки, других – в терминах мотивов развязки, третьих – в терминах переходных мотивов. Событие, о котором просто сообщается, что оно произошло в определенные время и место, превращается в событие завязки посредством следующей его характеристики: «Король отбыл в Вестминстер 3 июня 1321 года. Там произошла судьбоносная встреча между королем и человеком, который в конечном итоге покусился на его трон, хотя в то время эти два человека казались предназначенными для того, чтобы стать лучшими друзьями <…>» С другой стороны, переходный мотив призывает читателя отложить ожидания относительно значения содержащихся в сообщении событий, пока не будет сообщен некоторый мотив развязки: «Пока король следовал в Вестминстер, его советники сообщили ему, что там его ожидают враги и что перспективы соглашения к выгоде его короны невелики». Мотив развязки указывает на видимый конец или разрешение процесса либо напряженной ситуации: «6 апреля 1333 года произошла битва при Балиборне. Силы короля были победоносны, бунтовщики бежали. Итоговый договор в замке Хауф 7 июня 1333 г. принес мир королевству – хотя это был нелегкий мир, уничтоженный семь лет спустя пламенем религиозной распри». Когда данная совокупность событий зашифрована в мотивах, читателю дана история; хроника событий трансформирована в завершенный диахронический процесс, о котором можно задавать вопросы, как бы имея дело с синхронической структурой отношений .
Исторические истории [stories] прослеживают последовательность событий, которые ведут от завязок к (временным) развязкам
— 383 —
социальных и культурных процессов таким образом, который от хроник не требуется. Строго говоря, у хроник конец открыт. В принципе они не имеют завязки: они «начинаются» тогда, когда хроникер приступает к записи событий. Они не имеют кульминаций либо развязок; они могут продолжаться бесконечно. Между тем истории имеют различимую форму (даже когда эта форма есть образ ситуации хаоса), что отличает содержащиеся в них события от других событий, которые могут появиться в объемистой хронике лет, на которые приходится их развертывание.
Иногда говорят, что цель историка – объяснить прошлое, «находя», «опознавая» или «раскрывая» «истории», которые скрыты
вхрониках; что отличие между «историей» и «вымыслом» лежит
вфакте, что историк «находит» свои истории, в то время как писатель «изобретает» свои. Однако подобное представление о задаче историка затемняется в той степени, в какой в действиях историка играет роль «изобретение». Одно и то же событие может служить различным типом элемента многих различных исторических историй в зависимости от роли, которая приписывается за счет специфической мотивной характеристики той совокупности событий, к которой оно принадлежит. Смерть короля может быть началом, концом или просто переходным событием в трех различных историях. В хронике это событие просто «там» как элемент серии событий; оно не «функционирует» как элемент истории. Историк располагает события в хронике по степени значимости, приписывая событиям как элементам истории разные функции таким образом, чтобы раскрыть формальную связность целого набора событий, рассмотренных как постижимый процесс с различимыми началом, серединой и концом.
Сборка истории из избранных элементов хроники вызывает вопросы, которые историк, конструируя повествование должен предвидеть и на них отвечать. Это вопросы типа: что случится потом? Как это произошло? Почему это произошло таким, а не иным образом? Как это все вышло в конце? Эти вопросы определяют повествовательные тактики, которые в конструировании своей истории должен использовать историк. Но такие вопросы о связях между событиями,которыеделаютихэлементамипро-слеживаемойисто- рии, должны быть отграничены от другого рода вопросов: к чему это все сводится? В чем смысл всего этого? Эти вопросы должны иметь дело со структурой всей совокупности событий, рассматриваемой как завершенная история и предполагают синоптическую оценку отношений между данной историей и другими историями, которые могут быть «найдены», «опознаны» или «раскрыты»
вхронике. Ответы на них могут быть даны несколькими путями. Я называю эти пути (1) объяснением посредством построения
—384 —
сюжета, (2) объяснением посредством доказательства и (3) объяснением посредством идеологического подтекста.
Объяснение посредством построения сюжета
Придание «смысла» истории [story] на основе установления типа истории, которая рассказывается, названо объяснением посредством построения сюжета. Если историк в ходе своего рассказа истории придает ей сюжетную структуру Трагедии, он «объяснил» ее одним образом; если он структурировал ее как Комедию, он «объяснил» ее другим образом. Посредством построения сюжета последовательность событий, формируемая в историю [story], раскрывается постепенно как история [story] определенного типа.
Следуя линии рассуждений, обозначенной Нортропом Фраем в его «Анатомии критики», я выделяю, по меньшей мере, четыре разных типа построения сюжета: Роман6, Трагедия, Комедия и Сатира. Возможны и другие, такие как Эпос, а конкретное историческое изложение, как правило, содержит истории, выполненные по одному типу, как стороны или фазы целого набора событий, построенных по другому типу. Но конкретный историк вынужден строить целый набор историй, создавая свое повествование в одной исчерпывающей или архетипической форме истории. Например, Мишле выполнил все свои истории как Роман, Ранке – как Комедию, Токвиль – как Трагедию, а Буркхардт использовал Сатиру. По-видимому, эпическая структура сюжета есть внутренняя форма самой хроники. Важный момент в том, что каждая история [history], даже наиболее «синхроническая» или «структурная», будет каким-то образом преобразована в сюжет. <…>
Объяснение посредством формального доказательства
В дополнение к уровню концептуализации, на котором историк воплощает повествовательное объяснение того, «что произошло», есть другой уровень, на котором он может стремиться
вконце прояснить «смысл всего этого» или то, «к чему это все». Наэтоуровнеяразличаюоперацию,которуюназываюобъяснением формальным, эксплицитным или дискурсивным доказательством. Такое доказательство дает объяснение того, что происходит в истории, привлекая принципы комбинации, которые предполагаются
вкачестве законов исторического объяснения. На этом уровне концептуализации историк объясняет события в истории (или форму событий, которую он придал им в ходе конкретного построения сюжета), конструируя номологически-дедуктивный аргумент. Этот аргумент может быть проанализирован в форме силлогизма,
—385 —
большая посылка которого состоит в некотором предположительно универсальном законе причинных взаимосвязей, меньшая –
впредельных условиях, к которым закон приложим, а в выводе реально происшедшие события дедуцированы из предпосылок на основе логической необходимости. Наиболее известный из таких предположительных законов, вероятно, закон Маркса о связи между надстройкой и базисом. Этот закон гласит, что всегда, когда происходит любая трансформация в базисе (образованном средствами производства и типами производственных отношений), произойдет и трансформация компонентов надстройки (социальных и культурных институтов), но что обратных отношений не существует (например, изменения в сознании не вызывают изменений
вбазисе). Другие примеры таких предположительных законов (наподобие «дурные деньги вытесняют добро» или даже такое банальное наблюдение, как «что возвысилось, то должно пасть») обычно, по крайней мере неявно, используются в ходе попыток историка объяснить такие явления, как, скажем, Великая Депрессия или падение Римской империи. Обыденная или условная природа этих последних обобщений не влияет на их статус как предполагаемых больших посылок аргумента, посредством которого дается объяснение событиям истории. Природа обобщений лишь указывает на протонаучный характер исторического объяснения вообще или на неадекватность социальных наук, из которых такие обобщения, должным образом модифицированные и данные в более строгой форме, могут быть заимствованы.
Важный момент состоит в том, что поскольку историк предлагает объяснение, посредством которого конфигурация событий
вповествовании объясняется чем-то наподобие номологически-де- дуктивного аргумента, постольку такие объяснения должны быть отличены от объяснительного эффекта, приобретаемого преобразованием истории б сюжет как истории определенного типа. Это не значит, что построение сюжета нельзя трактовать как тип номо- логически-дедуктивного объяснения. Фактически, Трагическое построение сюжета может быть расценено как приложение законов, управляющих человеческой природой и обществами в определенных ситуациях; и поскольку такие ситуации считаются существующими в определенных времени и месте, их можно рассматривать как объясненные обращением к упомянутым принципам тем же способом, каким природные события объяснены определением универсальных причинных законов, которые, как предполагается, управляют их связями.
Можно было бы сказать, что, поскольку историк создает «сюжет», посредством которого событиям в рассказываемой им истории придается некоторый вид формальной связности, он делает
—386 —
то же самое, что и ученый, когда тот идентифицирует элементы помологически-дедуктивного доказательства, в котором должно быть выражено его объяснение. Но здесь я различаю построение сюжета событий истории [history], рассмотренных как элементы истории [story], и характеристику этих событий как элементов матрицы причинных отношений, которые считаются существующими в специфических областях времени и пространства. Короче говоря, я на время принимаю за чистую монету заявление историка о том, что он занимается и наукой, и искусством, и принимаю обычно проводимое различение между исследовательскими действиями ученого и его повествовательным действием. Мы верим, что одно дело – представлять, «что случилось» и «почему это произошло так, а не иначе», и совсем другое – задать в форме повествования вербальную модель, объясняя на ее основе процесс развития, ведущий от одной ситуации к другой обращением к общим законам причинности.
Но история отличается от науки именно потому, что историки не согласны не только по поводу того, что есть законы социального причинения, к которым они могут обращаться, чтобы объяснить данную последовательность событий, но и по поводу того, какую форму должно иметь «научное» объяснение. Спор о том, должны ли научные и исторические объяснения иметь одинаковые формальные характеристики, имеет долгую историю. Это обсуждение обращается к проблеме, имеют ли типы законов, к которым можно прибегать в научных объяснениях, своих двойников в сфере так называемых гуманитарных наук или наук о духе, таких как социология и история. Прогресс естественных наук происходит на основе соглашений, достигаемых время от времени между членами устоявшихся сообществученыхотом,чтосчитатьнаучнойпроблемой,какуюформудолжноиметьнаучноеобъяснениеикакиетипыданныхразрешеносчитатьдоказательствомистиннонаучногоподходакреальности. Средиисториковтакогосоглашениянетиникогданебыло.Этоможет отражать всего лишь протонаучную природу дела историографии, но важно иметь в виду это врожденное несогласие (или недостаток согласия) относительно того, что считать специфически историческим объяснением любой данной совокупности исторических феноменов. Ибо это означает, что исторические объяснения обречены основываться на различных метаисторических предпосылках относительно природы исторического поля, предпосылок, порождающих различные представления о типе объяснения, которое может быть использовано в историческом анализе.
Историографические дискуссии на уровне «интерпретации» на самом деле обсуждают «истинную» природу дела историка. История остается в состоянии концептуальной анархии, в которой
— 387 —
естественные дисциплины находились в XVI веке, когда имелось столь же много различных представлений о «деле ученого», сколь и метафизических позиций. В XVI веке различные представления
отом, чем должна быть «наука», в конечном итоге отражали разныепредставленияо«реальности»ипорожденныеимиразличные эпистемологии. Поэтому дискуссии по поводу того, чем должна быть «история», отражают столь же разнообразные представления
отом, из чего должно состоять истинное историческое объяснение и, следовательно, различные представления о задаче историка.
Само собой разумеется, я говорю здесь не о тех дискуссиях, которые разворачиваются на страницах обзоров в профессиональных журналах, где могут быть оспорены эрудиция или точность данного историка. Я говорю о типе проблем, возникающих, когда два или более исследователя примерно равной эрудиции и теоретической изощренности приходят к альтернативным, хотя и необязательно взаимоисключающим интерпретациям того же самого набора исторических событий или к разным ответам на вопросы вроде этого: «Какова подлинная природа Ренессанса?» Здесь, по крайней мере на одном из уровней концептуализации, привлечены различные понятия о природе исторической реальности и о том, какую приемлемую форму должно принимать историческое изложение, рассматриваемое как формальное доказательство. Следуя анализу Стивена Пеппера в его «Мировых гипотезах», я выделил четыре парадигмы формы, которую может принимать историческое объяснение, рассматриваемое как дискурсивное доказательство: Формистскую, Органицистскую, Механистичную и Контекстуалистскую <…>.
Объяснение посредством идеологического подтекста
Идеологические измерения исторического описания отражают этический элемент в занятой историком определенной позиции по поводу природы исторического знания и выводов, которые могут быть извлечены из изучения прошлых событий для понимания настоящих. Под термином «идеология» я подразумеваю набор предписаний для занятия позиции в современном мире социальной практики и действия в соответствии с ней (либо изменять мир, либо упрочивать его в его сегодняшнем состоянии); такие предписаниясопровождаютсяаргументами,претендующиминаавторитет «науки» или «реализма». Следуя анализу Карла Манхейма в «Идеологии и утопии», я постулирую четыре основные идеологические позиции: Анархизм, Консерватизм, Радикализм и Либерализм.
Имеются, конечно, другие метаполитические позиции. Манхейм ссылается на Апокалиптизм раннебуржуазных религиозных
— 388 —
сект, Реакционную и Фашистскую позиции. Но эти позиции в своей сущности авторитарны таким образом, какой не свойствен перечисленным выше формам идеологии XIX века. Апокалиптик основывает свои предписания к действию на авторитете божественного откровения, Реакционер – на авторитете классовой или групповой практики, рассматриваемой как вечно действенная система социальной организации, и Фашист – на неоспоримом авторитете харизматического лидера. И хотя ораторы, представляющие каждую из этих позиций, могут вступить в полемику с представителями других позиций, они не считают это необходимым для установления авторитета своих когнитивных позиций на рационалистических или научных основаниях. Поэтому, хотя они могут предложить особые теории общества и истории, эти теории не рассматриваются как ответственные перед другими позициями, перед «фактами» вообще, перед контролем со стороны логических критериев последовательности и связности.
Четыре основные идеологические позиции, идентифицированные Манхеймом, представляют, однако, системы ценностей, претендующих на авторитет «разума», «науки» или «реализма». Эта претензия неявно включает их в публичную дискуссию с другими системами, выступающими от имени схожего авторитета. Это делает их эпистемологически уязвимыми иным, чем представителей «авторитетных» систем, образом,
иобрекает их на усилие по осмыслению «фактов», открытых исследователями социального процесса, работающих с опорой на альтернативные основания. Короче говоря, свойственные XIX веку формы Анархизма, Консерватизма, Радикализма
иЛиберализма «когнитивно ответственны» иначе, чем их «авторитетные» двойники.
Вэтом пункте я должен подчеркнуть, что термины «Анархист», «Консерватор», «Радикал» и «Либерал» предназначены служить скорееуказателямиобщихидеологическихпредпочтений,анеобозначениями конкретных политических партий. Они представляют разные отношения для возможности сведения изучения общества к науке и желательности этого; различные представления об уроках, которые могут преподать науки о человеке; различные представления о желательности изменения или упрочения статус-кво; различные представления о том, какие направления должно принимать изменение статус-кво и какими средствами оно может быть достигнуто; наконец, различные ориентации во времени (ориентации в отношении прошлого, настоящего или будущего как совокупности парадигм «идеальных» форм общества). Я также должен подчеркнуть, что построение сюжета исторического процесса или способ объяснения его на основе формального доказательства
—389 —
данным историком не нужно понимать как функцию от сознательно занимаемой им идеологической позиции. Скорее, о форме, которую он придает своему историческому тексту, можно сказать, что она имеет идеологический подтекст, созвучный с той или иной из четырех выделенных выше позиций. Как каждая идеология сопровождается особой идеей истории и ее процессов, так, я полагаю, каждая идея истории сопровождается определенным идеологическим подтекстом.
Вопросы для самоподготовки:
1.Что дает основание говорить о кризисе исторического сознания в XX в. и какова его природа?
2.В чем суть исторической работы и чем характеризуется формалистский подход к изучению исторического мышления?
3.Какие выделяются уровни концептуализации в историческом сочинении?
4.Чем хроника отличается от истории?
5.Какова роль сюжета в историческом повествовании?
6.Каков механизм формального доказательства в истории?
7.Как осуществляется объяснение посредством идеологического подтекста?
РортиРичардМаккей(04октября1931г.,Нью-Йорк,США – 08 июня 2007 г., Пало-Альто, штат Калифорния, США) – американский философ.
Включенная в учебное пособие работа американского философаР.Рортираскрываетфилософскиепредпосылкинеклассической науки в эпоху постмодернизма. Начиная с XIX в., считает автор, все большее место завоевывает идея, что истина не открывается, а изобретается. Изобретение истины и создание нового языка описания – синонимы. Самая большая проблема ученых заключается
втом, что они верят в истину, в то, что это некая метафизическая ценность. А дело заключается не в том, что такое истина, а в том, во что верят как в истину. Нет истины как таковой, есть только разныеспособыописанияодногоитогожемира,придуманныеразными людьми, или, другими словами, сделанные на разных языках. Эти разные способы описания равноправны: один не хуже другого, они ни истинные, ни ложные просто – разные. Именно эти соображения становятся основанием для возникновения в философии и методологии науки релятивизма, фаллибилизма и принципа онтологической относительности. Таким образом, представленная
вучебном пособии работа Р. Рорти дает материал, необходимый для понимания философских оснований современной методологии науки.
—390 —