Проблема происхождения трудовой деятельности.

Эволюция гаптических и сенсорных функций высших млекопитаю­щих. Общеизвестно, что решающий фактор превра­щения животного предка — ископаемой че­ловекообразной обезьяны — в человека был открыт около ста лет тому назад Ф. Энгельсом: труд, создавший человека, создал и человеческое сознание. Трудовая деятельность, членораздельная речь, а на их основе и общественная жизнь опре­деляли развитие человеческой психики и, таким образом, являются отличительными критериями психической деятельности человека по сравнению с таковой животных. Поэтому для выяснения кон­кретных условий возникновения сознания необходимо отыскать в мире животных возможные биологические предпосылки этих форм человеческой деятельности и проследить вероятный путь их раз­вития.

Труд с самого своего зарождения был ручным, таким же по необходимости было и изначальное человеческое мышление. У со­временных обезьян, как уже отмечалось, оно так и осталось чисто «ручным мышлением». Рука — орган и продукт человече­ского труда: развившись из руки обезьяны, став органом труда, человеческая рука достигла благодаря труду, причем только благодаря .труду, — как подчеркивал Энгельс, «той высокой сту­пени совершенства, на которой она смогла, как бы силой волшеб­ства, вызвать к жизни картины Рафаэля, статуи Торвальдсена, музыку Паганини» ⁶¹.

Таким образом, рука (ее развитие и качественные преобразо­вания) занимает центральное место в антропогенезе как в физи­ческом, так и в психическом отношении. При этом основную роль сыграли ее исключительные хватательные (гаптические) способно­сти (рис. 49). Биологические предпосылки зарождения трудовой деятельности необходимо, следовательно, искать прежде всего в особенностях хватательной функции передних конечностей млеко­питающих.

Рис. 49. Гаптические движения рук обезьян (по Даниловой).

Здесь мы сталкиваемся с весьма интересным вопросом: поче­му, собственно, именно обезьяны стали предками человека? Поче­му начало развитию разумных существ не могла дать другая груп­па млекопитающих, тем более что хватательная функция не яв­ляется .привилегией только обезьян? В поисках ответа на эти во­просы Фабри изучал в сравнительном аспекте у обезьяны и дру­гих млекопитающих взаимоотношения между главной (локомотор­ной) и дополнительными (манипуляционными) функциями перед­них конечностей и установил, что решающее значение имели для процесса антропогенеза антагонистические отношения между глав­ной и дополнительными функциями передних конечностей. Актив­ное участие одновременно обеих передних конечностей в обраще­нии с предметами, в манипулировании связано с частым их освобождением [203] от функций опоры и передвижения, что препятствует специализации к длительному быстрому бегу.

Вместе с тем при редукции манипуляционных функций стра­дают прежде всего хватательные способности конечностей. Как уже раньше указывалось, часть дополнительных функций передних конечностей переходит при этом к ротовому аппарату. В наименьшей степени дополнительные, и в том числе хватательные, функции подавлены у медведей, енотов и некоторых других мле­копитающих (преимущественно хищных и грызунов), но и здесь эволюция двигательной активности определялась .антагонизмом между главной и дополнительными функциями их передних конеч­ностей.

Единственное исключение среди млекопитающих, по Фабри, составляют приматы. Основная, и главное, первичная форма их пе­редвижения состоит в лазаньи путем хватания веток, и эта форма локомоции составляет, таким образом, основную функцию их ко­нечностей. Но такой способ передвижения сопряжен с усилением подвижности пальцев и сохранением противопоставления первого пальца остальным, что гармонично сочетается с требованиями, предъявляемыми манипулированием предметами. Поэтому у обезь­ян, и притом только у них, главная и дополнительная функции передних конечностей не находятся в антагонистических отноше­ниях, а гармонично сочетаются друг с другом.

Это обстоятельство составляет одно из наиболее существен­ных отличий эволюции двигательной активности приматов. На [264] основе гармоничного сочетания манипуляционных функций с локомоцией и их взаимного усиления и стало возможным столь мощ­ное развитие тех исключительных двигательных возможностей, ко­торые возвысили обезьян над остальными млекопитающими и за­ложили основу формирования специфических двигательных спо­собностей человеческой руки.

Как показали далее исследования Фабри, благодаря отсутст­вию антагонизма между функциями передней конечности приматов у них опять-таки в отличие от других млекопитающих гаптическая функция руки развивалась одновременно по двум направлениям: 1) в сторону увеличения полноты обхватывания предметов и 2) в сторону увеличения гибкости, вариабельности хватательных дви­жений. А ведь только такое развитие могло служить достаточной эволюционной основой для зарождения употребления орудий тру­да. В этом кроется одна из причин (если не главная причина), почему только обезьяна могла дать начало эволюции в сторону человека.

Важно также отметить, что в результате особого развития гаптики у обезьян «человеческая кисть, — как пишет известный советский антрополог М. Ф. Нестурх, — в общем сохранила ос­новной тип строения от ископаемых антропоидов. . . Для осуществ­ления трудовых действий, тончайших манипуляций и мастерских движений достаточным оказалось сравнительно небольшое морфо­логическое преобразование кисти»⁶².

Указанные глубокие прогрессивные преобразования в двига­тельной, особенно гаптической, сфере, подтверждаемые также данными эволюционной морфологии и палеоприматологии, сопря­жены с не менее глубокими коррелятивными изменениями всего поведения. Прежде всего это относится к сенсорным функциям, в частности кожно-мышечной чувствительности руки, которая у при­матов, как уже отмечалось, приобретает ведущее значение. Исклю­чительно важным моментом является здесь взаимодействие тактильно-кинестетической чувствительности со зрением, взаимо­обусловленность этих сенсорных систем. Еще И. М. Сеченов под­черкивал огромное значение этого взаимодействия как фактора формирования психической деятельности человека, у которого, по словам Сеченова, «первоначальное обучение и воспитание чувств» осуществляется мышечным чувством и осязательной чувствитель­ностью руки при сочетании движений рук со зрением. Процесс этот обратимый: по мере того как зрение «обучается» двигательной чувствительностью руки, сами движения рук все больше контроли­руются, корригируются и управляются зрением. По данным Фаб­ри, и в этом отношении обезьяны составляют исключение среди млекопитающих: только у них существуют такие взаимоотношения, которые также являются одной из важнейших предпосылок антро­погенеза. Ведь невозможно представить себе зарождение даже [265] простейших трудовых операций без такого взаимодействия; без зрительного контроля за действиями рук.

Здесь важно именно то обстоятельство, что тактильно-кинесте­тически-оптическая чувствительность представляет у обезьян еди­ную комплексную сенсорную систему (возникшую также на основе отсутствия антагонизма между функциями грудной конечности). Сами по себе компоненты этой системы достаточно хорошо раз­виты и у других позвоночных. Так, тактильно-кинестетическая чувствительность хорошо развита, например, у енота, что отчетли­во проявляется хотя бы при ранее описанном открывании им за­пирающих механизмов. В природных условиях еноты на ощупь перебирают в воде ил и водные растения в поиске пищи, равно как и на суше, и часто производят ощупывающие движения. Од­нако обезьяны намного превосходят их по многообразию движе­ний пальцев, которыми производят уже упомянутый практический анализ пищевых объектов при их очищении, расчленении и т. д. Войтонис видел именно в этой особенности питания обезьян (упо­требление в пищу весьма разнообразных по своим физическим ка­чествам растительных объектов) одну из первопричин развития их ориентировочно-исследовательской деятельности, их «любопыт­ства».

Что касается зрения, то, как уже говорилось, оно превосходно развито и у птиц. Но известное изречение Энгельса о том, что «орел видит значительно дальше, чем человек, но человеческий глаз замечает в вещах значительно больше, чем глаз орла»⁶³, с предельной меткостью характеризует суть двух в корне различных путей развития зрения. И только зрение обезьян, развивающееся и действующее в сочетании с чувствительностью руки, особенно ее чрезвычайно подвижных пальцев, стало способным к настолько полноценному восприятию физических свойств предметов, что это оказалось достаточным и вместе с тем необходимым для выпол­нения трудовых операций первыми людьми. Вот почему только зрение обезьяны могло превратиться в человеческое зрение.

Предметная деятельность обезьян. Свое конкретное воплощение взаимодействие зрения и тактильно-кинестетической чувствительности рук находит в чрезвычайно интенсивной и многообразной манипуляционной активности обезьян.

Исследования, проведенные рядом советских зоопсихологов (Ладыгина-Котс, Войтонис, Левыкина, Фабри, Новоселова и др.), показали, что как низшие, так и высшие (человекообразные) обезьяны осуществляют в ходе манипулирования практический анализ объекта (расчленение, разбор его, выделение и обследо­вание отдельных деталей и т. п.). Однако у человекообразных обезьян значительно сильнее, чем у низших, выражены синтетичес­кие («конструктивные») действия, т. е. воссозданные из частей це­лого путем сближения, соединения, наслаивания предметов, их [266] скручивания, завертывания, переплетения и т. д. Конструктивные действия встречаются в природных условиях у шимпанзе при гнездостроении.

Кроме конструктивной деятельности Ладыгина-Котс выделила еще следующие формы деятельности, выявляющиеся в ходе мани­пулирования предметами: ориентировочно-обследующую (ознако­мительную), обрабатывающую, двигательно-игровую, сохранение предмета, отвергание его и орудийную деятельность. Количествен­ный анализ общей структуры деятельности шимпанзе в процессе манипулирования привел Ладыгину-Котс к выводу, что по отноше­нию к непищевым объектам чаще всего выступает ознакомительная деятельность (поверхностное ознакомление с предметами, не остав­ляющее на них заметных следов), обрабатывающая (углубление воздействия на предмет — царапанье, грызение, расчленение и т.п.) и конструктивная деятельность. В наименьшей степени проявлялась орудийная деятельность.

Ладыгина-Котс объясняет эти различия в удельном весе от­дельных форм предметной деятельности шимпанзе особенностями образа жизни этого антропоида. Большое место, которое занимает ориентировочно-обследующая и обрабатывающая деятельность в поведении шимпанзе, объясняется разнообразием растительных кормов и сложными условиями, в которых приходится отличать съедобное от несъедобного, а также нередко сложной структурой пищевых объектов (необходимостью их расчленения, выделения съедобных или особенно вкусных их частей и т. п.).

Ладыгина-Котс обратила внимание на то, что в противополож­ность гнездостроительной внегнездовая конструктивная деятель­ность встречается редко и развита весьма слабо. Проявляется она в условиях неволи в запутывании, обматывании или переплетении, например, прутиков или веревок или в скатывании шариков из глины. При этом показательно, что такое манипулирование не на­правлено на получение определенного результата деятельности, а, наоборот, чаще всего переходит в деконструирование, т. е. разруше­ние результата деятельности (расплетение, раскручивание, расчле­нение и т. д.).

Минимальное развитие у шимпанзе орудийной деятельности, т. е. употребление предмета как вспомогательного средства для достижения какой-либо биологически значимой цели, Ладыгина-Котс объясняет тем, что и в естественных условиях такая форма обращения с предметами встречается крайне редко.

Действительно, несмотря на интенсивное изучение поведения человекообразных обезьян в естественных условиях, осуществлен­ное рядом исследователей за последние годы, известны лишь от­дельные случаи орудийных действий. К таким наблюдениям отно­сятся описанные Лавик-Гудолл случаи извлечения термитов из их построек с помощью веточек или соломинок или собирания влаги из углублений в стволе дерева с помощью жеваного комка листьев. В действиях с веточками наибольший интерес представляет [267] то обстоятельство, что прежде чем пользоваться ими как орудиями, шимпанзе (как в описанных ранее опытах Ладыгиной-Котс) отламывают мешающие листья и боковые побеги.

Даже эти, хотя лишь изредка наблюдаемые, но, безусловно, за­мечательные, орудийные действия дикоживущих шимпанзе явля­ются, однако, несравненно более простыми, чем орудийные дейст­вия, искусственно формируемые у человекообразных обезьян в спе­циальных условиях лабораторного эксперимента. Это означает, что получаемые в экспериментальных условиях данные свидетель­ствуют лишь о потенциальных психических способностях этих жи­вотных, но не о характере их естественного поведения. Ладыгина-Котс расценивала самостоятельное применение орудия скорее как индивидуальную, чем видовую черту в поведении высших обезьян. Правда, как показывают полевые наблюдения, такое индивидуаль­ное поведение может при соответствующих условиях проявляться в более или менее одинаковой мере среди многих или даже всех членов одной популяции обезьян.

Во всяком случае следует постоянно иметь в виду биологичес­кую ограниченность орудийных действий антропоидов и тот факт, что мы имеем здесь дело явно с рудиментами прежних способ­ностей, с угасшим реликтовым явлением, которое может, однако, как бы вспыхнуть в искусственно создаваемых условиях зоопсихологического эксперимента.

Предтрудовая предметная деятельность ископаемых обезьян. Не переоценивая орудийную деятельность современных антропоидов, нельзя одновременно не усмотреть в ней свидетельство одной из важных биологических предпосылок антропо­генеза.

Надо думать, что у ископаемых антропоидов — предков чело­века — употребление орудий было значительно лучше развито, чем у современных человекообразных обезьян. С этой существенной поправкой можно по предметной деятельности последних, а также низших обезьян в известной мере судить о развитии предтрудовой деятельности наших животных предков и о тех условиях, в кото­рых зародились первые трудовые действия, выполняемые с по­мощью орудий труда.

В этой связи важно вспомнить слова Энгельса о том, что «труд начинается с изготовления орудий»⁶⁴ (курсив мой. — К. Ф.). Пред­посылкой этому служили в свое время, очевидно, действия, испол­няемые антропоидами, подобные наблюдаемым и у современных их представителей (удаление боковых пробегов веточек, отщепле­ние лучины от дощечки и т. п.). Однако изготовляемые таким образом обезьянами (как и другими животными) орудия являются не орудиями труда, а лишь средствами биологической адаптации к определенным ситуациям. [268]

Уже «стремление манипулировать любым предметом, не име­ющим даже отдаленного сходства с пищей, способность замечать детали и расчленять сложное, — все это, — как пишет Войтонис,— является первой предпосылкой проявления умения пользоваться вещью как орудием в самом примитивном смысле этого слова»⁶⁵. Но если мы даже допустим, что ископаемые антропоиды обладали весьма развитой способностью к употреблению орудий, то все же остается не ясным, почему эта биологическая способность могла и должна была «перерасти» в качественно иную деятельность — трудовую, а тем самым почему с необходимостью на земле по­явился человек.

Фабри пришел на основе своих исследований к выводу, что действительно в обычных своих формах предметная, в том числе орудийная, деятельность никогда не могла бы выйти за рамки биологических закономерностей и непосредственно «перерасти» в трудовую деятельность. Очевидно, даже высшие проявления манипуляционной (орудийной) деятельности у ископаемых человекооб­разных обезьян навсегда остались бы не более как формами био­логической адаптации, если бы у непосредственных предков чело­века не наступили бы коренные изменения в поведении, аналоги которых Фабри обнаружил у современных обезьян при известных экстремальных условиях. Речь идет о явлении, которое он обозна­чил как «компенсаторное манипулирование». Суть его заключается в том, что в резко обедненной по сравнению с естественной среде (например, в пустой клетке), у обезьян происходит коренная пе­рестройка манипуляционной активности. В естественных условиях (или близких к ним условиях вольерного содержания) обезьяну окружает обилие пригодных для манипулирования предметов, ко­торые распыляют внимание животных и стимулируют их к быстрой перемене деятельности.

В условиях же клеточного содержания, когда почти полностью отсутствуют предметы для манипулирования, нормальная много­образная и «рассеянная» манипуляционная деятельность обезьян концентрируется на тех весьма немногих предметах, которыми они могут располагать (или которые им дает экспериментатор). В ито­ге взамен разнообразных рассеянных манипуляций со многими предметами в природе животные производят не менее разнообраз­ные, но интенсивные, сосредоточенные, длительные манипуляции с одним или немногими предметами. При этом разрозненные дви­гательные элементы концентрируются, что приводит к образова­нию значительно более сложных манипуляционных движений.

Таким образом, естественная потребность обезьян в манипули­ровании многочисленными разнообразными предметами компенси­руется в резко обедненной предметными компонентами среде ка­чественно новой формой манипулирования — именно «компенса­торным манипулированием». [269]

Не вдаваясь в подробности этого сложного процесса, необхо­димо, однако, отметить, что только подобные новые, в корне из­мененные, концентрированные и углубленные действия с предме­тами могли служить основой зарождения трудовой деятельности. И если обратиться к фактическим природным условиям, в которых зародилось человечество, то оказывается, что они действительно ознаменовались резким обеднением среды обитания наших жи­вотных предков. В конце миоцена, особенно же в плиоцене, нача­лось быстрое сокращение тропических лесов, и многие их обита­тели, в том числе обезьяны, оказались в полуоткрытой или даже совсем открытой безлесной местности, т. е. в среде, несравненно более однообразной и бедной объектами для манипулирования. В числе этих обезьян были и близкие к предку человека формы (рамапитек, парантроп, плезиантроп, австралопитек), а также, очевидно, я .наш непосредственный верхмеплиоценовый предок.

Вынужденный переход в новую среду обитания принес обезья­нам, все поведение и строение которых формировалось в течение миллионов лет в условиях лесной жизни, немалые трудности, и большинство из них вымерло. Очевидно, как отмечает Нестурх, преимущества имели те антропоиды, которые смогли выработать более совершенную прямую походку на двух ногах (прямохождение) на основе прежнего способа передвижения по деревьям — по так называемой круриации. Этот тип локомоции представляет собой хождение по толстым ветвям на задних конечностях при более или менее выпрямленном положении туловища. Передние конечности лишь поддерживают при этом верхнюю часть тела.

Круриация, по Нестурху, лучше всего подготовила обезьян, со­шедших на землю, к передвижению в более или менее выпрям­ленном положении без опоры на передние конечности, что оказа­лось биологически выгодным, так как эти конечности могли в ре­зультате больше и лучше использоваться для орудийной дея­тельности.

Из антропоидов, перешедших к жизни на открытых простран­ствах, уцелел, очевидно, один-единственный вид, который и стал непосредственным предком человека. Среди антропологов господ­ствует мнение, что этот антропоид выжил, невзирая на резкое ухудшение условий жизни в начале плейстоцена, благодаря ус­пешному использованию природных предметов в качестве орудий, а затем употреблению искусственных орудий.

Однако, как считает Фабри, такую спасательную роль, к тому же преобразившую все поведение нашего предка и приведшую его к трудовой деятельности, орудийная деятельность смогла вы­полнить лишь после того, как она сама претерпела глубокую качественную перестройку. Необходимость такой перестойки была обусловлена тем, что развивавшаяся в условиях тропического ле­са — с его обилием разнообразных предметов — манипуляционная активность (жизненно необходимая для нормального развития и функционирования двигательного аппарата) должна была в условиях [270] резко обедненной среды открытых пространств компенси­роваться. Очевидно, тогда и возникли такие формы «компенсатор­ного манипулирования», которые привели к исключительно сильной концентрации элементов психомоторной сферы, что подняло ору­дийную деятельность нашего животного предка на качественно новую ступень.

Таким образом, высокоразвитая способность к компенсаторной перестройке предметной деятельности обеспечила выживание это­го нашего предка и явилась необходимой основой для зарожде­ния трудовой деятельности, а тем самым и появления на земле человека.

У обезьян же, оставшихся жить в лесах, естественно, не разви­вались компенсаторные движения, и для них были вполне доста­точны прежние формы биологической адаптации, в том числе и в сфере предметной деятельности. Поэтому их орудийная деятель­ность осталась лишь одной из таких чисто биологических форм приспособления и не могла превращаться в трудовую деятель­ность. Вот почему употребление орудий у обезьян не прогрессиро­вало, а лишь сохранялось у некоторых современных видов, да и то в виде рудимента.

Орудия животных и орудия труда человека. Не вдаваясь в ход развития самой трудовой деятельности, отметим лишь еще несколько Существенных моментов в дополнение к тому, что уже говорилось об орудийной деятельности обезьян.

Прежде всего важно подчеркнуть, что орудием, как мы видели, может быть любой предмет, применяемый животным для решения определенной задачи в конкретной ситуации. Орудие труда же не­пременно должно специально изготавливаться для определенных трудовых операций и предполагает знание о будущем его приме­нении. Они изготовляются впрок еще до того, как возникнет воз­можность или необходимость их применения-. Сама по себе такая деятельность биологически бессмысленна и даже вредна (трата времени и энергии «впустую») и может оправдаться лишь пред­видением возникновения таких ситуаций, в которых без орудий труда не обойтись.

Это значит, что изготовление орудий труда предполагает пред­видение возможных причинно-следственных отношений в будущем, а вместе с тем, как показала Ладыгина-Котс, шимпанзе неспосо­бен постичь такие отношения даже при подготовке орудия к непо­средственному его применению в ходе решения задачи.

С этим связано и то важное обстоятельство, что при орудий­ных действиях обезьян за орудием совершенно не закрепляется его «рабочее» значение. Вне конкретной ситуации решения задачи, например до и после эксперимента, предмет, служивший орудием, теряет для обезьяны всякое функциональное значение, и она от­носится к нему точно так же, как и « любому другому «бесполез­ному» предмету. Произведенная обезьяной с помощью орудия опе­рация не фиксируется за ним, и вне его непосредственного [271] применения обезьяна относится к нему безралично, а потому и не хранит его постоянно в качестве орудия. В противоположность этому не только человек хранит изготовленные им орудия, но и в самих орудиях хранятся осуществляемые человеком способы воздействия на объекты природы.

Более того, даже при индивидуальном изготовлении орудия имеет место изготовление общественного предмета, ибо этот пред­мет имеет особый способ употребления, который общественно вы­работан в процессе коллективного труда и который закреплен за ним. Каждое орудие человека является материальным воплоще­нием определенной общественно выработанной трудовой .операции.

Таким образом, с возникновением труда связано коренное из­менение всего поведения: из общей деятельности, направленной на непосредственное удовлетворение потребности, выделяется специ­альное действие, не направляемое непосредственным биологичес­ким мотивом и получающее свой смысл лишь при дальнейшем использовании его результатов. В этом заключается одно из важней­ших изменений общей структуры поведения, знаменующих пере­ход от естественной истории мира животных к общественной ис­тории человечества. По мере дальнейшего развития общественных отношений и форм производства такие действия, не направляемые непосредственно биологическими мотивами, занимают в деятель­ности человека все большее и большее место и, наконец, приобре­тают решающее значение для всего его поведения.

Подлинное изготовление орудий труда предполагает воздейст­вие на предмет не непосредственно эффекторными органами (зу­бами, руками), а другим предметом, т. е. обработка изготовляе­мого орудия труда должна производиться другим орудием (на­пример, камнем). Находки именно таких продуктов деятельности (отщепы, зубила) служат для антропологов истинными свидетель­ствами наличия у наших предков трудовой деятельности.

Вместе с тем, по данным Фабри, при манипулировании биоло­гически «нейтральными» предметами (а только такие могли стать орудиями труда) обезьяны хотя и воздействуют подчас одним предметом на другой (см. рис. 24), однако обращают при этом внимание на изменения, происходящие с объектом непосредствен­ного воздействия, т. е. с «орудием», но не на изменения, происхо­дящие с «обрабатываемым» («вторым») объектом, который слу­жит не больше чем субстратом, «фоном». В этом отношении обезь­яны ничем не отличаются от других животных. Напрашивается вы­вод, что эти предметные действия обезьян по своей сущности пря­мо противоположны орудийной трудовой деятельности человека, при которой, естественно, не столько важны сопровождающие ее изменения самого орудия труда, сколько изменения предмета тру­да (гомолога «второго объекта»). Очевидно, только в определен­ных экспериментальных условиях возможно переключение внима­ния обезьян на «второй объект». [272]

Однако изготовление орудия труда (например, обтесывание одного камня с помощью другого) требует формирования таких специфических приемов воздействия на «второй объект», таких операций, которые привели бы к совершенно особым изменениям этого объекта, благодаря которым только он и превратится в ору­дие труда. Наглядный пример тому — изготовление древнейшего орудия труда первобытного человека (каменного ручного рубила, рис. 50), где усилия должны были направляться на создание за­остренного конца, т. е. собственно рабочей части орудия, и широ­кого, закругленного верха (нуклеуса, ядрища), приспособленного к прочному удерживанию орудия в руке. Именно на таких опера­циях выросло человеческое сознание.

Рис. 50. Кремневое ручное рубило шелльской эпохи

Рис. 51. Орудия позднего палеолита

Совершенно естественно, что от создания первых орудий труда типа ручного рубила шелльской эпохи, а тем более примитивного орудия (отщепов) синантропа из дошелльской эпохи пролегал еще длинный путь до выделки разнообразных совершенных ору­дий труда человека современного типа (неоантропа) (рис. 51). Даже на начальном этапе развития материальной культуры неоант­ропа, например кроманьонского человека, отмечается огромное разнообразие типов орудий, в том числе впервые появляются со­ставные орудия: наконечники дротиков, кремневые вкладыши, а также иглы, копьеметалки и др. Особенно обращает на себя вни­мание обилие инструментов для выделки орудий. Позже появля­ются и такие каменные орудия, как топор или мотыга. [273]

Материальная культура и биологические закономерности. Знаменательно, что наряду с мощным прогрессом в развитии материальной культуры, а соответственно и психической деятельно­сти, с начала эпохи позднего палеолита резко затормозилось биологическое развитие человека: физический тип человека приобретает очень большую устойчивость своих видовых признаков. Но у древнейших и у древних людей соотношение было обратным: при чрезвычайно интенсивной биологической эволюции, выражавшейся в большой изменчивости морфологических призна­ков, техника выделывания орудий труда развивалась чрезвычайно медленно.

Исходя из этого известный советский антрополог Я. Я. Рогинский выдвинул теорию «двух поворотных пунктов» в человеческой эволюции (применяется также формулировка «единый скачок с двумя поворотами»). По этой теории новые, социально-историче­ские закономерности появлялись у древнейших людей вместе с зарождением трудовой деятельности (первый поворот). Однако наравне с ними на протяжении большого периода продолжали действовать унаследованные от животного предка биологические закономерности. Постепенное накопление нового качества привело на завершающем этапе этого развития к крутому (второму) пово­роту, который состоял в том, что эти новые, социальные закономер­ности стали играть определяющую роль в жизни и дальнейшем развитии людей. Этот поворот в истории человечества и ознамено­вался появлением человека современного типа — неоантропа. Рогинский говорит по этому поводу о снятии видообразующей роли естественного отбора и победе социальных закономерностей.

Итак, с появлением в позднем палеолите неоантропа биологи­ческие закономерности окончательно теряют свое ведущее значе­ние и уступают свое место общественным. Рогинский подчеркивает, что только с появлением неоантропа социальные закономерности приобретают действительно господствующее значение в жизни че­ловеческих коллективов.

Этой концепции соответствует представление о том, что пер­вые трудовые действия должны были выполняться еще в старой «животной» форме, представленной, по Фабри, сочетанием «ком­пенсаторного манипулирования» с обогащенной им же орудийной деятельностью. Лишь впоследствии новое содержание предметной деятельности (труд) приобрело и новую форму в виде специфи­чески-человеческих трудовых движений, не свойственных живот­ным. Таким образом, на первых порах большому влиянию биоло­гических закономерностей, унаследованных от животных предков человека, соответствовала внешне несложная и однообразная пред­метная деятельность первых людей. А это как бы маскировало свершение величайшего события — возникновения труда и вместе с ним самого человека. [274]