Ольга. Захват заложников

На сцене идет танцевальный номер «Пилоты». Восемь летчиков поют и бьют чечетку. На них форма времен Второй мировой. Вдруг на сцене появляются мужчины в современной камуфляжной форме. Ага, думаю я, они пытаются связать действие с современностью. Выстрел. Оркестр замирает. На сцену выводят пленных. Они тоже в современных костюмах. Очень остроумно придумано! Олег тоже одобрительно кивает. Только Майя хватает меня за руку.

Хорошо играют, думаю я. Я точно это помню, потому что потом было так стыдно, что я ничего не заметила раньше. Все по-настоящему. Все. Теперь всех за­ставляют сесть на край сцены лицом к оркестровой яме. Потом еще один выстрел в воздух. На потолке лопается несколько лампочек. Собственно, только тогда я по-настоящему поняла.

Из боковых дверей вдруг появляются женщины в черном. На них пояса со взрывчаткой. У них пистолеты. Со сцены десять солдат направляют на нас автоматы. Они в шерстяных масках. Четверо мужчин втаскивают в зал две бомбы размером с водонагреватель. Голоса остальных слышны в партере и на балконе.

Затем на сцену выходит Мовсар Бараев. Не очень-то он похож на мертве­ца. Он в камуфляже и черной шерстяной шапке. Становится тихо. Его тре­бования столь же просты, как и невозможны:

• Если Кремль в течение недели не начнет вывод войск из Чечни, мы взрорвем себя вместе с театром.

«Путин сможет показать миру, насколько ему дороги собственные граж­дане», — сказал он.

• Русские! Мои моджахеды готовы умереть. После пяти лет войны вы должны знать: мы любим смерть больше, чем вы — жизнь.

Затем он покидает сцену. Олег говорит:

• Еще один Бараев — это нехороший знак...

Тамара. Военный механизм

Мы получаем сообщение по рации. Мы только что закурили по одной у больницы № 13. Мы немедленно мчимся на трех машинах скорой помо­щи к театру. Я вся взмокла. Мы всего в нескольких кварталах. Идет дождь.

Милиция окружает здание плотным кольцом. Я благодарю небо, что сия чаша миновала нас, что мама продала билеты. Петр протягивает мне поло­тенце.

Везде мигалки. Подъезжают пожарные. Красный крест. Военные. Даже танки. Со времен ельцинского кризиса в 93-м я не видела больше тан­ков в Москве. В городе объявлено чрезвычайное положение. Больницы го­товятся принять восемьсот пятьдесят раненых — столько зрителей в теа­тре. Это безумие.

ФСБ формирует оперативный штаб напротив театра. Появляются первые офицеры спецслужб: спецотряд «Альфа», спецотряд МВД ОМОН, анти­террористические отряды «Вымпел» и «Витязь», элитное подразделение спецназа. Все занимают свои позиции. Наступает тишина. Наша карета скорой помощи стоит капотом к линии ограждения. Мы не спу­скаем глаз с главного входа. «Как зрители в автокинотеа­тре», — думаю я. Собирается все больше и больше людей. Родственники и близкие настойчиво требуют от меня информации. Я знаю не больше, чем они. Спецназовцы «Альфы» выставляет второе ограждение. Тем не менее все спокойно. Удивительно тихо. Мертвая тишина. Один из фээсбэшников, Шакрасов, представляется мне.

• Если у вас возникнут проблемы, всегда обращайтесь сначала ко мне, — говорит он с показной вежливостью, типичной для сотрудника секретных служб.

Глаза у него разного цвета. Я звоню Тане. Она всегда спит в маминой комнате, когда я на ночном дежурстве. Никто не берет трубку. Мама, наверное, опять уснула перед телевизором.