Тамара. Помощь пострадавшим

Она в шоке и заливается слезами. Я объясняю ей, что если она останется здесь, то потеряет мно­го крови.

Муж Олег и чеченка уговаривают ее. Через некоторое время она сдается. Скорее от изнеможения, нежели от убеждения.

На улице я передаю обоих раненых коллеге из института Склифосовского. У парня в красном шансов мало.

Шакрасов стоит рядом и улыбается мне. С тех пор, как мое имя стало постоянно звучать на НТВ и по «Эху Москвы», все изменили свое от­ношение. Перед тем как закрыть дверь ско­рой, я пытаюсь успокоить женщину, чья дочь переживает все это рядом с моей там, внутри.

Диалог: Ольга и Тамара, 2

Ольга. Я не попрощалась с Майей!

Тамара. С ней все в порядке.

Ольга. Я ее больше никогда не увижу, никогда!

Тамара. Пожалуйста, успокойтесь.

Ольга. Я и Олега больше никогда не увижу!

Тамара. Пожалуйста, вам нельзя двигаться.

Ольга. Я не хочу стать вдовой, как все те, там.

Тамара. Вам сейчас нужно прежде всего подумать о себе.

Ольга. Присмотрите за ними! Вы же опять туда пойдете!

Тамара. Это зависит от того, как пройдут переговоры.

Ольга. Скажите им обоим... скажите им...

Тамара. Послушайте, все это вы сами сможете им сказать...

Ольга. Суббота, 26 октября 2002 года

Повезло ли мне, что я оказалась в этой скорой? Что я еду через ограж­дения, мимо всех этих людей, которые, может быть, уже никогда не уви­дят своих близких? Я не знаю, стоит ли мне хотеть выжить. Потому что не знаю, выживут ли они. Когда я в последний раз смотрю на ча­сы, на них 0:52, суббота, 26 октября 2002 года. После этого я теряю сознание.

НОМЕР «ПРОЩАНИЕ С АРХАНГЕЛЬСКОМ» (настя, подготовь вике текст)

Зура. Гражданская одежда

Мовсар зовет меня в подсобку. На полу спортивная сумка. Он открывает молнию. Внутри одежда: джинсы, футболки, легкие плащи, женская коф­точка. Я не понимаю.

• Ты хочешь сбежать?.. Я думала, мы останемся здесь до конца. Это же наша миссия! Ради независимости, во имя Аллаха.

Он берет мою руку и подносит ее к губам. Целуя, смотрит на меня. От него идет крепкий запах.

• А... что будет с Селой? — спрашиваю я в растерянности.

• Никаких женщин. Мы возьмем с собой несколько заложников и пробьемся. Резван и Дадаш два месяца работали на стройке в этом здании. Есть тоннель.

Он пахнет пятидесятишестичасовым потом.

• А почему я? — спрашиваю.

• Ты... как Чава, — говорит он. — А теперь возвращайся на свой пост. У меня нет сил возразить. Я повинуюсь. Я — слабая.

Тамара. Боевая готовность

Шакрасов говорит, что мы должны быть наготове. Я закуриваю и включаю «Эхо Москвы». Как раз вовремя. Передают звонок заложницы.

• Что... что это? — кричит она. — Пахнет горелым! Там... какое-то шипе­ние. И серый дым! Вот... вот, они пустили газ. Пожалуйста, вытащите нас отсюда! Мы сейчас взорвемся... нет... я слышу выстрелы.

Я делаю потише и прислушиваюсь. «Быть наготове» — сволочь!

Зура. Газ

Когда газ начинает проникать через вентиляцию, мы понимаем, что все переговоры были уловкой. Никто не собирался останавливать войну. Все эти люди, которые пришли как парламентеры, которые сидели напротив нас, только тянули время. И даже звонок Казанцева час назад, полномочного представителя президента в Чечне, тоже был уловкой. Мы распахиваем двери в коридоры. Мы стреляем по окнам, чтобы впу­стить воздух. Но газ тяжелее воздуха и не двигается. Никто из нас не знает, что делать. Может, пришло время последней молитвы? Может, пора взры­вать наши пояса? Или бомбы?

Мовсар подзывает к себе Сайда, Дадаша, Ризвана и еще нескольких муж­чин. Он стоит у передней двери, в руке у него спортивная сумка. Мужчи­ны выбегают наружу мимо него. Он бросает им противогазы. Я смотрю на Мовсара: а как же я? Возьми меня с собой! Я не хочу здесь умереть! В этот момент он смотрит на меня. Слов­но услышал. Затем он поднимает руку, сжатую в кулак, и кричит: — Это двери в рай. Аллах протягивает вам руку.

Мне требуется секунда, чтобы понять. Он хочет оставить женщин здесь. Он хочет пожертвовать нами. Он всех нас использовал. Я поднимаю свой «Макаров» и целюсь в него. Этого он не ожидал. Никто из женщин не останавливает меня. Да, я сильная — как Чава. Я спу­скаю курок. Он замирает. Я промахну­лась. Он не стреляет в ответ. Он — убегает.

У меня двоится в глазах из-за газа. Заложники скрючились, обмякли в своих красных крес­лах. Головы их откидываются назад или набок. Кресла начинают танце­вать. Дыхание замедляется. Все спят. Шахидки, заложники, дети на балконе. Огля­дись, Зура! Держись! Не падай!

В любую минуту ворвутся русские. Мне нужно выбраться, пока я еще на ногах. Сильный храп заполняет пространство.

Нет! Кто это? Там. Женщина... она пытается встать. Почему же газ не действует на нее? Почему газ не действует на нас обеих?

Я иду к ней, слишком медленно. Я поднимаю, слишком медленно, руку с оружием. Прицеливаюсь. Вот она встала. 16-й ряд, середина. Проклятье, далеко! Женщи­на не двигается. Только смотрит на меня. Я бью ее пистолетом по затылку. Она падает мне на руки. Теперь... теперь я знаю, ка­кой выход. Да! Очень просто. Я должна стать за­ложницей! Я еще раз оглядываюсь. Все храпят. Сколько у меня времени? Я снимаю пояс со взрывчаткой. Очень осторож­но. Раздеваю женщину: снимаю юбку, блузку, колготки, комбинацию. Фу, все потом провоняло! Раздеваюсь. Переодеваюсь полностью. Проходит вечность, прежде чем я закутываю женщину в мою чадру. По­том надеваю ее цепочку с крестиком.

Я надеваю на нее свой пояс со взрывчаткой и кладу мой пистолет ей на колени. Делаю из нее «черную вдову». Я знаю, что тем самым приговариваю ее к смерти. Но главное — выжить. Теперь я заложница. Я тру лицо. Чувствую себя голой без чадры. Я послед­няя заложница, не потерявшая сознания. Для меня только один выход — главный вход.

Мертвая тишина. «Альфа» еще не проникла в здание. Я медленно иду по коридору. Короткая молитва. Потом выхожу в фойе.

Вот. Теперь им должно быть меня видно. Танки, военные грузовики, пожарные, машины скорой помощи, военные и снай­перы. Сейчас на моей блузке уже танцуют первые красные точки. Я мед­ленно поднимаю руки. Только не делать резких движений. Только безо всяких отражений в стекле. Иначе будет как с Асланом.

Я люблю жизнь больше, чем смерть. Я делаю три шага на улицу, на волю. Воздух такой хороший. И дождя больше нет.