Введение

Условно доминирующими теориями можно назвать те, ко­торые "на слуху" у специалистов в данное время, которые часто упоминаются и оказывают позитивное влияние на ход развития данной научной дисциплины. В этом смысле "доминирующая" теория противопоставляется "теории-меньшинству¹' — малоупо-минаемой или вовсе остающейся неизвестной. Разумеется, то, что сегодня считается доминирующим, завтра может уйти в небытие. Возможно, в принципе, и противоположное: когда безвестная при жизни создателя теория вдруг овладевает умами исследова­телей после его смерти (кажется, именно такова судьба грамма­тики Монтегю). Итак, доминирование меняется со временем, под давлением внешних и внутренних обстоятельств.

Наука нового времени, как указывал К. Ясперс, характе­ризуется следующими чертами [Jaspers 1937, 56-57]: стремлением к принудительной и несомненной уверенности, способом мышле­ния, подтверждаемого только в эксперименте и только как тако­вое и ценимого, установкой исследователя на предпочтитель­ность познаваемого единичного перед непознаваемым целым, а

Данный раздел осуществлен также при специальной поддержке Фонда фундаментальных исследований Российской Академии Наук по теме "Доминирующие теории и теории-меньшинства в языкознании".

240

также надеждой на то, что конкретное исследование непременно послужит прогрессу в науке, стремлением к техническому эффек­ту, и, наконец, пафосом новизны. Все это — внутренние факторы развития науки. Они связаны с динамикой сложившихся и/или складывающихся теорий, с тем, что приводит к "смене парадиг­мы". Например, степень проработки понятия "правило" в теори­ях формальных грамматик (особенно в генеративной лингвисти­ке) увеличивалась с конца 1950-х годов до начала 1980-х в ре­зультате многочисленных опытов описания языкового материа­ла, когда, соответственно с оценкой комфортности той или иной концепции, системы правил (с фильтрами или без них, с упорядо­чением правил или без него, с организацией правил в компонен­ты или без этой организации и т. д.) приходило и представление о том, какими эти правила должны быть и нужно ли вообще по­нятие правила в формальной грамматике.

Кроме этих внутренних факторов, на изменении теоретиче­ского климата сказываются и внешние обстоятельства — то, что иногда именуют "социологией науки" и что связано с "научным бытом" лингвистов, с технической и издательской оснащен­ностью, с человеческими отношениями теоретиков между собой. Скандальная слава или неумеренная скромность исследователя, несомненно, сказываются на скорости распространения взглядов теоретика среди коллег, иногда могут даже стать барьером для развития теории. Существенны в этой связи не только чисто меж­личностные контакты, симпатии и антипатии, отношения "учи­тель— ученик", "начальник— подчиненный" и т. п., но и меж­групповые — отношения между научными школами в целом (а ' не только между отдельными представителями этих школ), а так­же межинституциональные (скажем, между разными кафедрами или университетами), межгосударственные (между научными школами России и США) и даже межконтинентальные. Отноше­ния между европейской и американской лингвистиками относят­ся к наиболее часто упоминаемым.

Так, в начале 1950-х годов отмечалась определенная "науч­ная изоляция" американских лингвистов от европейских [Haugen 1951, 211]: труды и концепции европейских коллег были очень далеки от них. Усугублялось это положение еще и складом мысли более обычным для математика (чем для гуманитария), которому

241

неважно, кто и как определял понятия точки, прямой, плоскос­ти — важно лишь, что с этими понятиями можно делать. В на­званную эпоху у американских лингвистов было ощущение, что все фундаментальные проблемы лингвистического анализа уже решены, и что осталось только добавить второстепенные детали. Более того, как только появятся компьютеры, всю рутинную лингвистическую работу можно передоверить им [Newmeyer 1986 а, 1]. В 1950-60-е годы это, как мы знаем, уже оценивалось как провинциализм. К традиционно "американскому научному" стилю (по [Joos 1952, v], привычке защищать положения теории индуктивно проверяемыми аргументами) прибавилось желание узнать мнение европейских предшественников. Действительно, построение теории для ученого — прежде всего, мысленный экс­перимент над самим собой (как над "устройством" для получения всех следствий и для проверки положений). Вполне естественно опереться на протоколы подобных экспериментов, полученных предшественниками.

"Межконтинентальный" изоляционизм сказался и на от­чужденном отношении к работам американских лингвистов со стороны европейских коллег, в частности (и особенно) советских. Только примерно с 1956 года началось продуктивное духовное взаимодействие двух этих традиций —_: европейской и американ­ской. В СССР оно проявилось, в частности, в широком распро­странении (переводов) американских исследований, особенно благодаря усилиям проф. В. А. Звегинцева.

К середине 1970-х годов картина разительно изменилась. Важной чертой стало то, что теоретическим, зачастую очень аб­страктным, вопросам стали придавать значительно больший вес, чем описанию многочисленных, а потому и малозначимых (на взгляд исследователей-теоретиков того времени) деталей языка; и вообще описание как цель часто рассматривалось как нечто второстепенное. Отмена межконтинентальной теоретической блокады совпала с переходом от одной доминирующей — струк­туралистской — ориентации к другой, антиструктуралистской.

Структурализм — взгляд на то, как проводить классифи­кацию наблюдаемого материала, а отличительными чертами американского структурализма в 1940-50-е годы были [Newmey­er 1986 b, 46-51]:

242

243

• 

  отказ от прескриптивизма, от предписания норм другим носителям языка,

• тяга к достижению "научных" стандартов точности — стандартов точных наук; престижным считалось (раньше и позже этого времени) заниматься естественными науками, и "структур­ ная лингвистика", как полагали, в наибольшей степени соответ­ ствовала этим стандартам.

Структуралисту язык виделся как естественнонаучный объект, вне культуры и в отвлечении от людей, говорящих на нем. В европейской же филологической традиции считалось не­оправданным огрублением пренебрегать, в описании языка, экс­тралингвистическими сведениями из истории народа, говоряще­го на этом языке.

Как и в лингвистике, структуралисты в области теории ли­тературы [Adams 1986, 7] попытались применить структуралист­скую методику к своему объекту (литературе): произвольный и различительный характер языкового знака, а также противопо­ставление диахронического и синхронического подходов. Но по­скольку эта структуралистская волна в литературоведении в США пришла сравнительно поздно — когда в Европе свои пози­ции заняли постструктурализм и деконструктивизм,— в США литературоведческий структурализм прошел практически неза­метно.

Антисхруктуралистскую "генеративную революцию" 1950-60-х гг., принесшую с собой рационалистические, неокартезианс­кие теоретические мотивы, можно оценить как предпосылку для возвращения к филологизму. (Как известно, Н. Хомский утверж­дал, что его теория является антитезой американскому структу­рализму.) В результате получаем своеобразный синтез — сочета­ние "научных стандартов" в языкознании с филологизмом евро­пейского языкознания. К началу 1970-х гг. вместо простого на­блюдения над языковыми явлениями, их упорядочения и отвле­ченных рассуждений о языке вообще — теоретическое языкозна­ние опирается на нотационные приемы математической логики и доводит наблюдения над фактами до того уровня, который был до последнего времени характерен только для физики.

Начиная с 1970-х годов главный акцент делается на форму­лирование и проверку теорий. Теперь любое явление — в част-

ности, язык, — рассматривается и усовершенствуется с опорой на некоторую теорию. Наличные же теории очень разнокалиберны и различаются не только сферой охватываемых данных, но и фи­лософскими установками и целями теоретиков.

Для следующего периода— 1970-х годов — характерными были именно те моменты, которые обусловили популярность концепций типа "грамматики Монтегю" [Chambreil, Pariente 1990, 13]:

• стремятся создать теорию, охватывающую как естест­ венные, так и искусственные языки (языки математической логи­ ки, программирования и т. п.);

• синтаксис представляет интерес только в той степени, в какой он связан с семантикой;

• целью семантики является объяснение понятий истины и логического следствия;

• целью синтаксиса является характеристика синтаксичес­ ких категорий, формирующих высказывания.

Ясно, что такие модели (как и трансформационная порож­дающая грамматика) имеют статус не собственно эмпирической дисциплины, а аналога логики или математики (или даже фор­мальной аналитической философии), с их научными канонами неэмпирической науки. Формальные средства настолько мощны, что позволяют выразить самые разные лингвистические подходы к одному и тому же конкретному явлению. Это делает сам аппа­рат такой дисциплины неопровергаемым ("нефальсифицируе-мым"), а потому и не подлежащим обсуждению с чисто "эмпири­ческой" стороны, с языковыми фактами в руках: формальный ап­парат теории модифицируют не столько оттого, что в поле зре­ния исследователя попадают новые явления языка, сколько в на­дежде достичь более высокого уровня обобщения.

1970-80-е годы характеризовались — во всяком случае, в области формальных грамматик, а еще точнее, генеративной лингвистики — переходом от характеристики языка с опорой на системы правил к описанию в терминах систем принципов. В 1970-е годы это выразилось в углубленном интересе к описанию грамматики с минимальным участием трансформаций и с боль­шим участием лексикона. Действительно, в рамках лексикона

244

245

можно задать самые идиосинкратичные свойства языка (иногда присущие одной-единственной лексической единице), углубив па-радигматичность грамматики — при том, что "принципы" (в спе­циально генеративистском смысле этого термина) позволяют ох­ватить значительно более широкий спектр конструкций-"син-тагм", — чем правила порождающей грамматики. Это положе­ние, в преломлении концепции Ю. С. Степанова, получило на­звание "укрупнение грамматики" и было продолжением более ранней идеи о том, что "большей глубине парадигматики соот­ветствует большая длина синтагматики" [Степанов 1975, 28].

Вот почему одновременно с углублением формальных ап­паратов различных лингвистических концепций расширились и границы охвата материала в синтагматике. В поле зрения линг­вистов именно теперь оказались "текст", "дискурс" и т. п. как не­посредственные объекты описания, доводимого до мельчайших деталей (а не взятых только в общих чертах, как это было до то­го).

В рамках статьи невозможно дать исчерпывающую харак­теристику доминирующих теорий в сопоставлении с "недомини­рующими" так, чтобы однозначно объяснить, почему одни тео­рии господствуют, а другие занимают статус "теории-меньшин­ства". Это задача отдельного крупного исследования. Здесь мы попытаемся обрисовать только крупные черты теоретического языкознания в конце XX века, характеризующие доминантность на теоретическом небосклоне. Мы поступаем эмпирически, а не дедуктивно: исходим из наличного материала теорий (основыва­ясь на построенной нами компьютерной базе данных — каталоге современных лингвистических концепций, теорий и гипотез), ста­раемся фиксировать его — на основании работ, в которых изла­гаются или критикуются главные положения конкретных кон­цепций. Этот наш материал можно назвать протоколом металин-гвистики.

В результате предварительного рассмотрения к наиболее броским идеям характеризуемого периода можно отнести следу­ющие (в скобках указываются типичные теории — "теории-про­тотипы"), — в соответствии с чем мы и упорядочиваем дальней­шее изложение:

1. Грамматика — интерпретированное исчисление выраже­ ний языка (генеративная лингвистика).

2. Значения вычисляются интерпретатором, а не содержат­ ся в языковой форме (интерпретационизм).

3. Композиционность лежит в основе категорий синтакси­ са, семантики и прагматики (категориальные грамматики).

4. Для лингвистического анализа существенны функции элементов выражения, а не сами элементы (функционализм).

5. Одно и то же может означать очень разные вещи, но в разной степени (теория прототипов).

6. Лингвистическое исследование связано с единицами бо­ лее крупными, чем предложение ("лингвистика текста" и "анализ дискурса").

7. Высказывание — не предмет, а действие, и как таковое и должно изучаться (теории речевого действия).

8. Мы вычисляем значения высказывания только потому, что оно предназначалось для нас ("принцип кооперированнос- ти").

9. Язык — только одна из когнитивных способностей че­ ловека (когнитивная лингвистика).

Эти и подобные идеи сочетаются между собой в различных конкретных теориях аналогично пучку дифференциальных приз­наков. Созвучность конкретной теории духу времени можно оха­рактеризовать на основе набора этих ведущих идей.