- •Виктор Феллер
- •Введение
- •В историческую антропологию
- •Оглавление
- •Предисловие
- •Является ли история куновской «нормальной наукой»?
- •Историография и историческая наука Становление социальной истории
- •Революция в «нормальной науке»
- •Историография – не наука!
- •Сообщество историков и ученых
- •От имманентности к трансцентдентности
- •От социальной истории к исторической антропологии Франция: становление исторической науки
- •«Анналы»: ментальности в истории
- •Плодотворный кризис
- •Примечания
- •Историзм
- •Четыре органа репрезентации
- •Кризис спекулятивных и метаисторических концепций
- •Развитие исторической мысли: от Дильтея – к Анкерсмиту
- •Эпистемологическая философия истории Англо-американские корни эпистемологической философии
- •Кант как Конт
- •Коллингвудовская герменевтика
- •Постмодернизм и историческая ностальгия Постмодернизм как «радикализация историзма»
- •«Ужас полдня»
- •Ностальгия и миф «Тоска по раю»
- •Сверхсознание или Логос?
- •Четырехмерное прошлое
- •Мифическое яйцо исторической ностальгии
- •Сакральность мифа и профанность истории
- •Экскурс в юнговскую типологию Психологические функции и установки
- •Юнг и Аугустиновичуте: рациональность против иррациональности
- •Экстраверсия – интроверсия
- •Символ, идея, архетип
- •Интертипные отношения
- •Ассиметричные отношения
- •Общие выводы для нашего исследования
- •Возвращение бога
- •Неокантианство и неогегельянство Аксиология неокантианства
- •Антипозитивистская установка зрелого неокантианства
- •Позднее неокантианство: вместо отнесения к «ценности» – проявление «формы»
- •Критика Трельча – гегельянец против неокантианца
- •Риккертианство как совершенная критическая форма
- •Метафизические основания истории Прогноз об историзации метафизики
- •Значение спекулятивной историософии
- •Общенаучный контекст современной историографии Неудержимая позитивизация истории
- •Культурологизация Духа и социалицизация Культуры
- •Этнография – наука историческая
- •Гирц: выход из антропологического тупика
- •Рождение историзма от … «естественного человека»
- •Этнография как история longue durée
- •Историческая семиотика Лотмана
- •Семиология как основа монадологии
- •Семиотический анализ мифа как языка собственных имен
- •Концепт Sensation
- •Господство «человека рационального»
- •История и естествознание «Легкая» борьба и трудный диалог
- •Автономия исторического сознания
- •Антропология против естествознания
- •Событие и эпоха
- •I век до н.Э.: становление событийности
- •«Человек рациональный» как историческая проблема
- •Восхождение к событию Гносеологический и онтологический аспекты Sensation
- •Событие как платоновская идея
- •Идеализм как инфляция платоновской идеи
- •Событие-бытие
- •Свобода в событии
- •О «коллективных сущностях» в истории
- •О каузальности и телеологии
- •Универсальная история священная история как основа универсальной истории
- •Значение периодизации в истории
- •Дерелятивизация истории
- •«Дочерние варианты» События: опыт и эксперимент
- •Предыстория исторического сознания
- •Эмансипация исторического сознания демифологизация XVII-XVIII столетий
- •Историзация сознания как процесс мифозамещения
- •Историзация как материализация времени
- •Детские болезни исторического сознания кризис истории – кризисность эпохи
- •Ловушка каузальности
- •Перекосы «процессуальности» и «контекстуальности»
- •Эстетика и история
- •Иерархия интеллигенций
- •Миф о фениксе
- •Начало нового времени
- •Структурирование нового времени ритмика откровения и циклика жизни
- •История и темпоральность: духовное тело на скелете цифр
- •Все дело в «идеях-золушках»
- •Исторические понятия, имена и «идеальные типы» вебера
- •О «духе» и «стиле» Нового времени
- •Контекстуальный и процессуальный аспекты Sensation
- •Sensation не инструмент, а «дар Божий»
- •Точка отсчета – 1750 год
- •Становление идеологии просвещения Рождение «гражданского общества»
- •Метафизика суверенитета и социальности
- •Обмирщение жизни и секуляризация мысли
- •Генезис исторического сознания Становление эпистемологии истории
- •Робинзонада деизма
- •Вико: рационализация Священной истории
- •Историософские проекты Просвещения
- •Становление «человека рационального» Формирование основной модели
- •Формирование экономической и политической моделей
- •Что первичнее: демократическая или либеральная идея?
- •О «доброте» человеческой природы
- •Биографические размышления об эпохе
- •История европейской мысли в рамках эпохи Построение нарративной интриги
- •Начальность лейбницевой мысли
- •Значение гегелевской системы
- •Недооцененный Шеллинг
- •Кризис идеализма
- •Становление позитивизма
- •Социализм
- •Миссия эпохи Просвещения
- •«Слои» и «срезы» истории Нового времени
- •Век науки (1780-1880 гг.) Институционализация научного собщества
- •Идеологические функции науки
- •Изменение общенаучной парадигмы и начало научной революции
- •Кризис идеологических функций науки
- •Десакрализация власти в эпоху Просвещения Сакральность власти или священность народа – носителя власти?
- •Освященная мифом или религией?
- •Философия истории – философия власти Гердер: от религиозной метафизики истории – к историософии
- •Гумбольдт и Ранке – становление истории власти
- •Авторитеты текучего общества
- •Структурирование нашего эона Структурирование времени
- •Конструирование признаков времен
Этнография – наука историческая
Мы говорили об историографии и метаистории как сфере преимущественной манифестации собственно исторического сознания. Подобные «подозрения» существуют и в отношении этнографии, упорно сопротивляющейся превращению в этнологию или в научную антропологию быть может как раз из-за своего по сути «историографического характера» и своего «индивидуализма», сопротивляющегося «генерализму» этнологических и культурно-антропологических обобщений и «подведений».
Следует вспомнить, что Геродот был не только «отцом истории», но и «отцом этнографии», что историография и этнография описывают жизнь во всей ее полноте и целостности, и если современная историография стремится к описательности, «картинности», насыщенному контексту, то и современная этнография описывает события, принимающие «микрособытийный характер», и тоже совершает «путешествия в прошлое», оставаясь на твердой почве настоящего, при всей условности таких путешествий.
Ведь предстоит решить вопрос: «чье прошлое»? Если «нас с вами», то здесь необходима особая научная тщательность, чтобы не спутать индивидуальную конкретность изучаемой культуры с индивидуальной конкретностью некоей эпохи в общем развитии человечества, которую эта культура частично репрезентирует в силу своей «консервативности» (которая тоже гипотетична). И, все же, факт «консерватизма» существует и этнография в целом способствует не только чрезвычайному расширению наших представлений о человеческой природе, хорошо коррелирующему с историографическими исследованиями, но и чрезвычайному расширению и обогащению наших представлений об истории, в том числе через использование этнографических знаний в реконструкции мифов, религий, метафизик, жизненных практик самых разных эпох, а также в методологии историографии.
Если действительно верно, что этнография является сферой преимущественного проявления и действия исторического сознания, то картина интеллектуального развития конца XIX-XX столетий существенно усложняется и, вероятно, можно наблюдать как параллельные процессы в историографии и этнографии, так и эффекты взаимной поддержки и взаимовлияния, в том числе в конфликтном взаимодействии с преобладающей позитивистской парадигмой.
И, представляется, факты взаимообогащения историографии и этнографии действительно существуют, особенно – примеры обогащения этнографией историографии в силу, во-первых, ее прямого соприкосновения со своим объектом, носителями изучаемых этнографией культур; во-вторых, сосредоточенности этнографических исследований на локальных культурах, прежде всего «примитивных», что имеет своим недостатком частный характер результатов, а достоинством – труднодостижимую и в общем редкую в историографии плотность материала.
Вот, к примеру, одна из методологически ценных идей, с подачи Клиффорда Гирца существенно обогатившая историографическую практику последних десятилетий: «Завершая свое исследование мировоззрения народов, находящихся на племенной стадии развития, «La Pensée Sauvage», французский антрополог Леви-Строс замечает, что научное объяснение состоит не в сведении сложного к простому, как нас пытались убедить. Скорее, пишет он, оно состоит в подмене сложного, которое трудно понять, сложным же, которое понять проще. Когда речь идет об изучении человека, можно, на мой взгляд, пойти дальше и утверждать, что часто объяснение состоит в подмене простых описаний сложными с попыткой сохранить убедительную ясность, свойственную простым описаниям... Продвижение в науке обычно состоит в последовательном усложнении того, что когда-то казалось красиво выстроенным рядом умозаключений, но сейчас представляется недопустимым упрощением… Уайтхед однажды предложил естественным наукам такой афоризм: «Ищи простоту, но не верь ей», общественным наукам он мог бы сказать: «Ищи сложность и упорядочи ее» (127).
Это похоже на дерзкое покушение на принцип, с XIV века пронизывающий все западное научное мышление, а именно «лезвие Оккама», ориентирующее ученого на эффективный минимализм в моделировании предмета своего исследования. Здесь же предлагается прямо противоположное. И ведь в историографии действительно адекватность текста своему объекту определяется прежде всего сложностью, насыщенностью текста как таковой, а не его структурной ясностью, логичностью, аргументированностью, и т.д. Собственно индивидуализирующий метод, в отличие от генерализирующего и предполагает в описании конкретных объектов, событий, путь от сложного к еще более сложному, но при этом и более ясному, а не путь от простого к сложному и от простого и общего в своих постулатах к еще более простому и общему в своих постулатах. По сути, это замечательное правило является органичным для исторического сознания, но не вписывается в естественнонаучную методологию.
Вот как Гирц описывает кризис научной антропологии и ее позитивистской методологии: «Столкнувшись с проблемой определения человека, антропологи бежали от культурных особенностей и спрятались под покровом бесплотных универсалий, главным образом потому, что перед лицом огромного многообразия человеческого поведения они убоялись историзма, опасности потеряться в дебрях релятивизма, и страх этот был столь велик, что начисто лишил их надежной опоры. Убоялись они этого не без основания: книга Рут Бенедикт «Модели культуры», самое популярное антропологическое сочинение из изданных в США, со странным выводом, будто все, что принято делать у одной группы людей, достойно уважения другой группы людей, явило собой пример того, в каком неловком положении можно оказаться, самозабвенно предаваясь тому, что Марк Блок назвал «чудом изучения конкретных вещей»… Короче говоря нам следует искать систематические связи между различными феноменами, а не устойчивую тождественность среди схожих».
Во избежание подобных «неловких ситуаций», а, главное, с целью выйти из тупика представления о культуре как о некоем механическом комплексе человеческого поведения, состоящем из обычаев, традиций, привычек, Гирц предлагает две идеи. «Первая заключается в том, что культуру лучше рассматривать не как комплекс конкретных паттернов поведения – обычаев, традиций, кластеров привычек, - как это, в общем, было принято до сих пор делать, а как набор контрольных механизмов – планов, рецептов, инструкций (того, что компьютерщики называют «программами»), - управляющих поведением. Вторая моя идея заключается в том, что человек – это животное, в своем поведении самым драматичным образом зависящее от таких экстрагенетических контрольных механизмов, от таких культурных программ».
И далее он развивает свою мысль о таких программах культурного кодирования поведения, сближая свой подход с тем, что давно укоренился в философии культуры, рассматривающей ее как символический и семиотический феномен: «Мышление состоит не из «того, что пришло в голову»… а из постоянного движения того, что М. Мид и др. назвали означающими символами – главным образом это слова, а также тесты, музыкальные звуки, механические устройства вроде часов, естественные предметы вроде драгоценных камней – в общем что угодно, что вырвано из привычного контекста и используется для придания значения опыту… Пока он [человек] живет, он их использует, иногда преднамеренно и со знанием дела, иногда импульсивно и просто так, но всегда с одной целью: структурировать события, которые он проживает, сориентироваться среди «текущего ряда познаваемых опытным путем предметов», как сказал бы Дьюи».
