Глава 16

ШТОРМОВАЯ НОЧЬ

сдвинул шляпу на затылок и отправился из Реддинга на запад, через леса, по побе­режью. Я переходил из горо­да в город, перекинув гитару через плечо, и пел в самых грязных трущобах многих штатов: на Рено-авеню в Ок­лахома-Сити, на Нижней Пашс-стрит в Сиэтле, в Сан-та-Фе и Гуверсвилле, в за­валенных мусором пригородах разных городов. Я пел в поселениях, которые называют «малая Мексика», на гряз­ных окраинах зеленых нив Калифорнии. Я пел на гру­женных гравием баржах Восточного побережья и в нью-йоркском Бауэри, наблюдая, как легавые ловят пьянчу­жек. Я тел вдоль изогнутого побережья Мексиканского залива и пел вместо с моряками в Порт-Артуре, с неф­тяниками и кочегарами — в Техасе, курильщиками мари­хуаны — в бедняцких кварталах Хустона. Я ходил по сле­дам ярмарок и родео по всей северной Калифорнии, я по­бывал в Мэрисвилле на сборе абрикосов и персиков, на песчаных виноградниках в Оборне и пил прекрасное, до­машнего приготовления вино у друзей виноградарей.

Где бы я ни был, всюду я клал свою шляпу на землю и пел.

Иногда мне везло, и я получал хорошую работу. Я пел по радио в Лос-Анджелесе, п дядя Сэм подбросил мне работенку в долине Колумбии: я сочинил и записал там двадцать шесть песен о плотине Гранд-Кули. Я сделал два альбома пластинок под названием «Баллады пыльной чаши» для фирмы «Виктор». А потом я снова зашагал по дорогам и дважды пересек континент, пользуясь шоссе и товарными поездами. Люди слушали меня по широкому

154

вещанию Си-Би-Эс и Эн-Би-Си и думали, что я богат и знаменит, а у меня в кармане не было и пятака, когда я снова пустился в трудный путь.

Месяцы пролетали быстро, а люди сменяли друг друга еще быстрее, и в один прекрасный день береговой ветер выдул меня из Сан-Франциско и занес в Лос-Анджелес. Стоял декабрь. Улицы, по которым я шел, называют «дном», и это было самое «днистое» дно. Боже, какой сырой и холодной казалась мне та ветреная ночь! Облака неслись низко над землей и рассыпались в каньонах улиц, как табуны диких лошадей.

На углу я наткнулся на собрата по искусству. Он назвался Сиско Кидом *. У него были длинные ноги, он ходил вразвалку, как моряк, хорошо пел, много поплавал по морям, покутил не в одном порту и за свои двадцать шесть лет немало повидал. Он прилично играл на гитаре и, так же как я, в дождь и в солнце, в жару и в холод шагал по дорогам...

Мы шли по «дну», заглядывая в бары и кабаки, при­слушиваясь к потроекнпапиго неоновых реклам, в поисках живых душ. Псе в пятнах зеркальные витрины были так грязны, что одна ли даже самый сильный дождь смог бы отмыть их. Обшарпанные двери, разваливающиеся хиба­ры, кучи мусора — все, казалось, излучало бледный, мерт­венный свет. Некоторые газетные киоски, от которых пахло прелой бумагой, были открыты, киоскеры пытались продавать прохожим программы скачек, а заодно и цен­ные советы. Люди шли под дождем, втянув голову в плечи. Из бильярдных несло табачным дымом, там тол­пились грязные мужчины, которые громко выкрикивали свои ставки. Витрины ломбардов были битком набиты всем, что только известно человечеству,—вещами, остав­ленными в залог как раз теми, кто больше всего в них нуждался: тут были лопаты, краски, компасы, краны, слесарные инструменты, ножовки, топоры, здоровенные часы, которые тикали в последний раз во время первой мировой войны, брезентовые палатки, спальные .мешки сезонных рабочих. Кафе, убогие пивные, «обжорки» не могли вместить всех бродяг, которые поглощали еду и питье в ожидании, что, может, хоть дождь накапает им

* Сиско Кид — известный исполнитель американских народных песен.

275

какую-нибудь работенку. Мусор покрывал мостовую. Грязный поток, который сбегал сюда из благополучных кварталов города, нес с собой скомканные и гниющие газетные листы, солому, отбросы. И все это собиралось здесь, как Сиско Кид и я, как тысячи и тысячи других, которые оседают на «дне», забивают его, чтобы больше никогда не выбраться наверх.

Сюда, в эти три или четыре квартала старых, шатаю­щихся хибар, приходит рабочий люд, чтобы выжать хоть какой-нибудь отдых и развлечение из жалкого пятака.

Я знаю вас, люди «дна». Шляпы, надвинутые на лица, которых я не могу разглядеть. Вам известно мое имя, и вы называете меня бренчалой, попрыгунчиком, чаевой канарейкой, а мою гитару — копилкой.

Киношники, конокрады, подонки, выпивохи, ворюги, мрачные бандюги; барышники, обдиралы, сыщики, ски­тальцы; наркоманы, забияки, кочегары-чертяки; моряки, рыбаки, алкоголики-ухари, просто питухи; бочки бездон­ные, рабочие сезонные; рвачи, ткачи, ранние грачи; люди честные, фальшивые, секс-бомбы и пиявки; спасатели, спасенные, проповедники; бродяги, бедолаги, торговцы бабами и виски, жмоты, моты, обормоты; шантажисты, прохвосты, дошлые, ушлые; девицы, девки, кокетки, шлю­хи; арбузники, кукурузники, покупатели, золотоискатели; болтуны, топтуны, нытики, сифилитики; богачи, ловкачи, портачи, хохмачи, картежники, безбожники, дорожники; трусы, стукачи, смельчаки и доносчики; симпатяги, сволочи, сукины сыны; честные работяги, подлые, жадные сутяги. И где-то в самой гуще этих завсегдатаев «дна» Сиско и я пели для заработка.

В эту декабрьскую ночь несладко было петь, шатаясь из притопа в притон. Дождь немного почистил улицы от мусора, размыл его, но загнал в дом всех денежных посе­тителей. Наша система состояла в том, чтобы приходить в кабак и спрашивать постоянных музыкантов, не хочется ли им отдохнуть несколько минут, и они обычно были рады возможности немного размяться, перехватить ча­шечку кофе или рубленый бифштекс. Тогда мы занимали их места на маленьком возвышении, пели наши песни и спрашивали посетителей, что бы они хотели еще услышать. 1> каждом кабаке можно было получить тридцать или со­рок центов, если все шло нормально, и мы, как правило, каждую ночь обходили пять или шесть кабаков. Но это

155

была не обычная ночь. Мужчины и женщины заполнили все лавки с высокими спинками, стоящие у каждого сто­ла, и обсуждали Гитлера, Японию и русских. Несколько солдат и моряков ходили менаду столиками, кивая груз­чикам, танкистам, товарникам, докерам, заводским рабо­чим, и все говорили о войне. Легавые то и дело шныряли на улицу и обратно и смотрели в оба, как бы чего не слу­чилось.

— Пожалуй, что эти развалюхи давно пора снести и построить на их месте новые дома,— сказал Сиско Кид, переходя от одной диери к другой и стараясь защитить свою гитару от дождя.

— Да, они уже на ладан дышат. Думаю, что, когда испанцы появились и этих местах, чтобы разогнать индей­цев, они застали здесь эти самые домишки,— сказал я, идя следом.

— Хочешь, попробуем зайти в «Козырный туз»? — Я пошел за ним к двери.— Если удастся поиграть там, монета у нас в кармане. Понятия не имею, как иначе раз­добыть сколько-нибудь денег.

У ребят, которые собрались и «Козырном туг<е», козы­рей, похоже, не было. Мы шшнулп Чарлп-китайцу, а он кивком головы показал па помост для музыкантов. Кабак был выкрашен в светло-голубой цвет, от которого голова у вас начинала кружиться независимо от того, пили вы или нет. Все виды канатов, поплавков и больших рыбо­ловецких сетей висели по стенам и свешивались с потол­ка. Сиско прислонил лицом к стене музыкальный автомат, в то время как я дергал струны висевшей за его спиной гитары и настраивал мою. Потом я помахал Чарли, и он стал за стойку н включил микрофон. Я приблизил микро­фон к нашим лицам, и мы начали петь:

Я работать пришел, не слоняться там и сям,

Да, я работать пришел, а не слоняться там и сям,

Но если женку не найду, уберусь ко всем чертям.

— Ребята, подите сюда,— сказал скороговоркой ма­ленький лысый человечек в новой серой паре, протягивая Сиско записную книжку с телефонами.— Перелистай ее и найди мне какое-нибудь имя и телефон, чтобы я мог позвонить.

— Какой номер? — спросил Сиско.

277

— Любой,— ответил человечек.—Просто назови мне любой. Я никогда не умел разбирать эти телефонные номера.

Я услышал, как Сиско произносит вслух цифры теле­фонного номера. Человечек протянул Сиско цент, и мы услышали его разговор по телефону.

— Мисс Сью Перфалас? Как поживаете? Это мистер Апджон Смит из компании «Счастливый очаг и починка крыш». Я сегодня чинил крышу у ваших соседей. И когда я был на крыше у вашей соседки, я посмотрел заодно и на вашу крышу. Сейчас ведь наступило дождливое время, вы знаете, конечно. Ваша крыша в плачевном состоянии. Я нисколько не удивлюсь, если в один прекрасный день она рухнет. Намокшая штукатурка обвалится на ваше пианино и мебель. Она может обрушиться прямо вам на лицо, когда вы спите в вашей кровати. Что? Точно ли? Совершенно точно! Я просто уверен в этом! Я ведь запи­сал даже ваш номер, вы сами видите! Цена? О, я боюсь, что это где-то около двухсот долларов. Что вы говорите? А, понимаю. Это не ваша крыша? Многоквартирный дом? А, понимаю. Тогда до свидания, мое почтение, сударыня.

— Не тот номер? — спросил я, когда он повесил трубку.

— Не тот. На вот, возьми книжку и позвони еще куда-нибудь.— Он отобрал книжку у Сиско и дал ее мне.

— Кто это? О, это судья Грант? У вас крыша не в по­рядке. Это компания «Счастливый очаг и починка крыш». Точно ли? Конечно, точно. Я совершенно уверен. Штука­турка рухнет на вашу жену, когда она в постели. Ясное дело, я могу починить. О, это обойдется вам в триста дол­ларов. Договорились. Прийти утром? Буду у вас завтра с утра! — Он сунул книжку в карман, дал мне тоже цент и ушел.

Сиско засмеялся и сказал:

— Чего только люди не делают в наши дни, лишь бы выжить!

— Давай петь. Вон еще живые души показываются в дверях. Ух ты, это наша первая удача за сегодняшний вечер. Можно рассчитывать, что получим втрое больше центов, чем уже получили. Плывите, плывите, морячки! Давайте ваши заявки!

— Давай споем им сначала,— сказал мне Сиско,— чтобы они поняли, что это не будет слащавой мурой из

278

автомата. Что будем петь? Морячки промонли до костей. Дождь поработал над ними. Я кивнул и начал:

Эх, дождик поливает нас, Шторм качает «Бирмингем», Дождик поливает нас, Шторм качает «Бирмингем»;, Только нет такой погоды. Чтобы сдрейфил дядя Сэм!

— Еще, еще!

— Давай, жми, шпарь!

— Давай, давай!

Эх, штормит на океане, Дует ветер — хоть умри. Брат, штормит на океане, Дует ветер —хоть умри. Я сготовлю им жаркое Со взрывчаткою внутри!

— Эй, парень! У меня ни копья нет, разве только чтобы заплатить за бифштекс и кружку пива. Я подкинул бы тебе цент, если бы он у меня был. Но все же спой эту песню еще, а? — сказал здоровенный моряк, кивая в сторону моей гитары.

— Он прямо сейчас сочинил эту песню, верно при­ятель? '

Я прочел газету,

Как проснулся ото сна,

Да, брат, я прочел газету,

Как проснулся ото сна,

Японцы разбомбили Пирл-Харбор

И началась война.

Я не сварил себе кофе, Не сварил себе чай; Не сварил себе кофе, Не сварил себе чай; Помчался в наборный пункт — Дядя Сэм, меня пиши давай!

Мы кончили петь, и толпа моряков окружила наш по­мост. Они облокотились на него и слушали.

— Ребята, вы всегда начинайте петь с этих двух куп­летов,— сказал нам один из них.

— Кто-нибудь знает последние новости из Пирл-Хар­бора? — спросил я.

279

Они заговорили все одновременно.

— Это хуже, чем мы думали.

— Япошки дали нам дрозда.

— Я сначала слышал, что две тысячи.

— А теперь говорят, что ближе к полутора.

— Меня только одно интересует, ребята, как раздол­бать к чертовой матери этих занюханных япошек!

— Что касается этих ублюдков, то я надеюсь, дядя Сэм пошлет меня туда и я смогу сделать из них мокрое место!

В дверях показался солдат и заорал:

— Эй, морячки, утром раненько я отправлюсь на транспорт для перевозки войск! Давайте со мной! Все сюда! Пива мне!

— Эй, солдатик, иди сюда! Чарли поставит нам пива! Пять! Нет, семь! Еще двум чертякам певцам, самым луч­шим из тех, на кого ты когда-нибудь наставлял ухо! Едешь воевать?

— Должен быть на месте через час,— сказал сол­дат.—Сбацайте мне что-нибудь! Вот мой последний зеле­ненький. Семь проклятых кружек пива сюда, Чарли! — Он помахал долларовой бумажкой.

Пять или шесть пар вошли в дверь и заняли места у столов.

Женщина помахала платком из-за высокой спинки скамейки и сказала:

— Эй, ребята! Спойте еще!

— Звякни пятаком по этому помосту, мисс,— сказал ей Снско,— чтобы я получше вспомнил родной дом.

Пятак звякнул о помост. Моряки засмеялись и ска­зали:

— Спойте что-нибудь про войну. Знаете что-нибудь про войну?

Я почесал в затылке.

— Хвастаться особо нечем. Но одну или две мы тут накалякали.

— Послушаем.

— Мы еще не выучили как следует.— Я вытащил из кармана обрывок бумаги и протянул его одному из ре­бят.— Будешь моим пюпитром. Держи на свету, чтобы я мог видеть. Я даже не знаю, смогу ли разобрать своп соб­ственные каракули.

280

Война еще не кончится — Стервятникам шабаш! Их выстрел, братцы, первым был, Последним будет наш!

Чарли за стойкой засмеялся:

— Вот это сколость. Песни появляются быстло. Люди на скамейках хлопали в ладоши, а моряки и

солдаты взбирались на помост и похлопывали нас по плечу.

— Ух ты! Быстро вы сложили эту песню! — сказал солдат, осушив свою кружку пива.

— Ребята, вы бы двинули в «Круглый бар». Там вы нахватали бы монет будь здоров! — повернулся к нам с этими словами диковатого вида ковбой.

— Заткнись! — заорал Чарли, махая блестящим ста­каном.— Эти лебята знают Тяли-китайца. Любят Тяли-ки-тайца. Девотька! Дай два пива лебятам, сто поют.

— Я бы поставил вам еще, ребята, если бы я мог,— сказал солдат,— но это был мой последний доллар.

— Тяли!—заорал я.— Ты велел принести нам два бесплатных пина?

— Да. Я сказал девотьке, стобы она плинесла. Два пива бесплатно,— подтвердил Чарли.

— Не два, а семь,— сказал я.

— Семь бесплатно?

— Если не хочешь, чтобы мы пошли петь в «Круг­лый бар»,— сказал Сиско.

— Семь? — Чарли вскинул глаза вверх. Потом он под­нял палец и сказал: — Тяли холосый теловек. Тяли пли-несет.

— Черт подери, мы должны теперь обращаться с эти­ми солдатами и морячками как с графами и герцогами.— Сиско засмеялся. Утром этого дня мы пытались сесть на товарный транспорт, который шел в Мурманск. Нам не дали этого сделать из-за каких-то пустяковых неладов со здоровьем, и теперь мы оба были как сумасшедшие, хо­хотали и веселились напропалую.

— Прекрасно, ребята! — сказал один из моряков, беря с подноса Чарли новую кружку пива.— У меня самая хорошенькая девочка в Лос-Анджелесе. Я получил миро­вую форму. Получил стакан пива бесплатно. Получил не­много честной музыки. Получил большую войну, чтобы

281

воевать. Я доволен. Я готов. Буду бить япошек.—Он осу­шил свою кружку одним глотком.

— Бей их! — сказал другой.

— И поживее!

— Я за!

— Дай мне корабль!

— Я не болтун, я человек дела! У-у-у-у'.

Один из самых здоровенных и сильных штатских, что были в баре, выпил двойную порцию крепкого холодного виски, запил его пивом, а потом встал посредине зала и сказал:

— Вот что, ребята! Солдаты! Моряки! Женщины и девочки! Мое здоровье не позволяет идти в армию или во флот, но я обещаю вам, что сживу со свету всех прокля­тых япошек в этом городе!

— Если у тебя больше ни на что ума не хватает,— сказал ему высокий моряк,— то лучше заткнись и не рас­крывай больше рот. Но вздумай болтать такое!

— У Тяли много холосых длузей. Япони. Если будес естё говолить, Тяли блосит бутылку. В твою голову.— Чарли затряс полотенцем над стойкой.

— Мы не собираемся драться с японским народом,— сказала официантка из дальнего угла.— Мы против боль­ших японских жуликов. Большой лжи! Большого грабе­жа! У тебя ума ни на грош! Попробуй только тронь здешних японцев. Я китайская девушка. У меня много друзей японцев.

Солдат пересек зал и, сжав кулаки, сказал с сердитым выражением мальчишеского лица:

— Катись отсюда, мистер. Катись, катись. Мы не со­бираемся бить японцев только за то, что они японцы.

Здоровенный штатский попятился к двери, где толпи­лось еще пятнадцать или двадцать человек. Он вышел на улицу и растаял в темноте.

— Черт подери! — Солдат пошел обратно.— Этот па­рень не протянет и недели, если не перестанет нести такое!

— Кстати...— Сиско наклонился ко мне и зашептал мне в ухо: — В двух шагах отсюда «Имперский бар», прямо следующая дверь, там целая семья японцев. Я их всех знаю. Пел там сто раз. Они всегда помогали мне зарабо­тать. Такие же обыкновенные люди, как я! — Он стал наигрывать на гитаре песню.

158

— Музыка! Играйте, ребята, играйте! — Моряки об­хватили друг друга и начали танцевать джиттербаг. Они тыкали пальцами в воздух, строили самые дурацкие рожи и орали:

— И-и-эх! Ура! Шибче!

Большинство девушек встали со своих скамеек и, улы­баясь, направились к танцующим.

— Мужчинам не разрешается танцевать друг с дру­гом сегодня. Морякам не разрешается танцевать, кроме как с хорошенькими девушками.

И один из моряков ответил, кружа свою де­вушку:

— Так хорошо даже дома не бывало. У-ух ты!

— Надеюсь, так будет продолжаться до второго при­шествия! — закричал кто-то еще.

Мы с Сиско играли вариант «Десятицентового блюза» в таком подстегивающем ритме, что он вполне сходил за джиттербаг. Все крутились и вертелись, махая руками, шаркая по полу, похожие на сборище клоунов, отплясы­вающих на цирковой арене.

Музыка т.шлегкпналагг. ил гитар и плыла в зал. Все посетители стучали снонми кружками в такт музыке. Один постукивал пятаком о край кружки и усмехался своему отражению в большом зеркале. Кабак ходуном ходил от музыки и танцев. Чарли стоял за стойкой и улы­бался, как полная луна. Музыка превратила поганую хо­лодную ночь, которая стояла снаружи, в славную, теп­лую, радостную ночь, которая стояла внутри. Моряки вертели головой, сгибались в три погибели, выпучивали глаза и строили смешные рожи. У девушек развевались волосы, и они вертелись, как волчки. Раздавались крики: «Кружи ее!», «Эй, морячок, не сутулься!», «Держи ее, парень!», «Ай-яй-яй!» «Я думал, что она моя, а она удрала!»

И в это время с улицы донесся гром разбитого стекла, осколки которого посыпались на тротуар. Я перестал играть и прислушался. Люди бросились к двери и сби­лись в кучу, сквернословя и вопя.

— Что случилось? — спросил я в микрофон.

— Большая драка! Похоже на то! — ответил толстый моряк.

— Пошли посмотрим, ребята! — сказал другой и толк­нул дверь.

10*

283

— Длаки и длаки, без конца. Я не беспокоюсь.—Чар­ли продолжал вытирать стойку влажной тряпкой.— Я ла-ботаю.

Я перекинул гитару через плечо и побежал к двери, Сиско бросился за мной вслед.

— Должно быть, малая война началась! — сказал он. Толпа мужчин, с виду похожих на профессиональных

бильярдистов и букмекеров, улюлюкала, сквернословила, махала кулаками и тыкала пальцами, стоя у обочины на той стороне улицы. Моряки и работяги вышли из нашего бара и встали перед «Имперским». Осколки разбитой зер­кальной витрины звякали у нас под ногами. Толкотня, громкие голоса, и вдруг что-то пролетело над нашими го­ловами и разбило вторую витрину вдребезги. Стекло по­сыпалось вокруг нас, как горошинки. Осколок перерезал одну из струн гитары Сиско, и она печально тренькнула.

— Кто швырнул банку с кукурузой? — завопила жен­щина рядом со мной.

— Разве это были консервы? — спросил я.

— Да. Две штуки,—ответила она.—Ктл> бросил эти банки и разбил стекла? Если узнаю, огрею его зонтом по башке!

Двое сцепились на середине мостовой, пихая друг ДРУга.

— Как раз ты-то мне и нужен! — сказал тот, что был повыше.

— Недолго же я буду нужен тебе!

Солдат в коричневой шинели отпихивал здорового дядю обратно к тротуару. Я пробил себе дорогу локтями и увидел, что это тот самый солдат, который поставил нам семь кружек пива. Я вгляделся повнимательнее в другого и узнал противную морду того субъекта, который собирался сжить со света всех японцев Лос-Андже­леса.

Человек десять его дружков жевали старые сигары, слюнявили окурки и поддерживали каждое его слово угрозами: «Мы пришли, чтобы расправиться с ними, и, черт подери, так и сделаем! Япошка есть япошка!», «Я бросил эти банки, дамочка, ну и что, что ты соби­раешься делать?»

— А вот сейчас увидишь, подлюга!

Женщина размахнулась банкой, но ее спутник схватил ее за руку и сказал:

284

— Не надо. Нам заварушка ни к чему. Что здесь вообще происходит?

Он отнял у нее банку.

— Мы воюем с этими желтопузыми япошками! Мы пришли, чтобы пощупать бока этим косоглазым! — кри­чал здоровяк словно заученные наизусть слова.— Мы на­стоящие мериканцы!

— Не американцы вы, а самые последние подонки! Де­шевка! — ответил метис, водитель грузовика, пытаясь пробиться к нему.

— Косоглазые крысы! — бросил другой громила.— Шпионы! Они все сообщили чертовой японской армии! Эти желтые змеи точно знали, когда Пирл-Харбор взле­тит на воздух! Лови их! Тащи в тюрьму! Бей их!

Он ступил на мостовую.

Двое моряков двинулись ему навстречу.

— Никого ты не тронешь, не дери глотку!

— Где полиция? — спросила девушка своего парня.

— Наверно, уже в дороге,— ответил ей Сиско.

— Никакие легавые нас не остановят! — крикнул кто-то из толпы громил.

— Зато мы вас точно остановим! — ответил я.

— Ах ты, паршивый музыкантишка, мозгляк, да я сейчас тресну тебя твоей вонючей бренчалкой по сучьей башке!

— Гитару, так и быть, уступлю, мистер,— сказал я,— но башку придется подставить тебе!

Кругом меня все захохотали. Среди дождя и темноты летели проклятья, над головой мелькали сжатые кулаки. Те, что были на нашей стороне, стали в два или три ряда перёд дверью «Имперского бара». Внутри несколько япон­цев и японок собирали с пола осколки.

— Правильно, братцы,— сказал Сиско,— встаньте плот­нее. Ни на шаг не отступайте. Главное — не дать этим кретинам прорваться!

— Интересно, отчего это они кидались кукурузными консервами? — спрашивал я у соседей.

Тут какой-то обезумевший детина на той стороне ули­цы влез на подножку машины и начал орать:

— Люди, слушайте! Я все знаю! Сегодня утром, как раз в этом районе, одна домашняя хозяйка "зашла в япон­скую овощную лавку и спросила, сколько стоит банка ку­курузы. Хозяин ответил, что пятьдесят центов. Она ска-

285

зала, что это слишком дорого. Тогда он сказал, что, когда его проклятая страна захватит США, ей придется слу­жить у него в лавке и тогда он уступит ей банку за три­дцать пять центов! Она треснула его по голове этой бан­кой! Ха! Настоящая американская патриотка, мать семей­ства! Вот почему мы разбили их витрину кукурузными консервами! Нас никто не остановит, братцы! Лупи их! Бей!

— Послушайте меня, друзья,— сказал Сиско, влезая на колесо овощной тачки.— Возьмем мелких японских фермеров, которые поселились в наших краях, японцев, которые владеют кофейнями и барами; разве они вино­ваты, что родились японцами? Да девять десятых из них ненавидят этих бандюг из страны Восходящего Солнца не меньше, чем вы и я.

— Трусливый врун! Слазь! — заорал на Сиско какой-то тип в рубахе с расстегнутым воротом, из которого тор­чали волосы.

— Заткни фонтан, приятель. Я с тобой еще поговорю. Но эта сказка насчет банки кукурузы — самое подлое и мерзкое вранье. Это придумали убийцы, которые за всю свою жизнь не проработали честно и одного дня. И я точ­но знаю, что это вранье, потому что еще два года назад мне кто-то слово в слово рассказывал эту историю! Среди нас есть какие-то подонки, которые распространяют по стране такие небылицы, чтобы мы воевали друг против друга! — сказал Сиско.

— Трепись дальше, олух царя небесного!

— Верно говоришь, жарь дальше!

— Сука, шпион, предатель! Тебе эти вонючие япошки дороже настоящих американцев!

Толпа медленно двинулась к нам. Мы ждали, готовые сдержать ее натиск. В воздухе стояла жуткая, странная тишина, казалось, все черти ада вот-вот сорвутся с цепи.

Тут как раз по мостовой проехало несколько вагоне­ток е людьми и железнодорожными инструментами. По­сыпались возгласы: «Что это тут происходит?», «Вроде бы драться собираются?», «Не рыпайтесь, а то задавим!», «Посмотри только на эти крысиные морды!»

Сиско соскочил с колеса.

— Что до меня, то я буду стоять здесь,— объявил он,— прямо у обочины. И уходить не собираюсь.

160

— Я с тобой, брат! — Рядом с ним стала женщина с большой черной сумкой в одной руке и бутылью вина в другой — неприятным угощением для чьей-нибудь го­ловы.

— И я с места не сойду! — сказал суховатый старикан, размахивая поясом с бляхой.—Пусть только сунутся!

Последние две или три вагонетки проезжали мимо, на минуту сдержав взбесившуюся толпу, когда я схватил ги­тару и начал петь:

Биться будем вместе, Пас. пе одолеть, Литься будем вм-есте, Нас не одолеть. Как дещво,

Что пьет корнями воду,

Лас

Не

Одолеть!

— Пойте все! — крикнул Сиско и взялся за ге-тару.

— Все им осте! Пойте! Громче! — сказал я.

И вот, когда последняя иагоггетка проехала мимо вниз по улице' мы уже все ноли — словно церковный колокол загудел в глубоком каньоне «дна»:

Как

Де-ре-во,

Что пьет

Корнями

Воду,

Нас

Не

Одолеть!

Вся толпа громил рппулась вперед, извергая отбор­нейшую ругань. Не выпуская изо рта сигарет, скрипя зу­бами, они бросились на нас с пеной у рта. Все наши про­должали петь. Они попытались протаранить наши цепи. Но все продолжали стоять и пели громко, ясно, звонко; это было словно гул целого военного завода.

Моряки пели грудь колесом. Солдаты им вторили. Во­дители грузовиков широко разевали рты, откидывая назад голову, а сборщики хлопка, обнявшись с ковбоями, фер­мерами и барменами из других заведений, пели, стараясь перекричать всех.

287

Дождь припустил еще сильнее, и мы промокли, как водяные крысы. Наша песня врезалась в толпу хули­ганья, как циклон в скирду сена. Они остановились, по­том откатились, будто кто-то двинул их по зубам бей­сбольной битой. Они что-то несвязно бормотали, сплевы­вали и протирали пальцами глаза. Чесали затылки и стирали дождевые капли с лица. Я увидел, как трое или четверо из них двинулись к нам с искаженными лицами, но остальные разбились на группки, потоптались под дождем и стали тихо расходиться в разных направле­ниях. Четверо или пятеро гориллоподобных подошли вплотную к нашим морякам и солдатам, что пели, стоя у обочины, и стали махать перед их носом кулаками. Мне показалось, что вот-вот начнется заварушка, но никто удара так и не нанес.

И тут улицы огласились воющими звуками сирены, которые бледнели перед нашим пением,— звуками, хорошо знакомыми всем дешевым сутенерам, шулерам и жули­кам. Полицейская патрульная машина была в квартале от нас. В мгновение ока все громилы исчезли из виду среди машин и народа в темных улицах.

Подъехала большая черная машина, и из нее высыпа­лось человек пятнадцать или двадцать полицейских, во­оруженных достаточным количеством дубинок и револь­веров, чтобы выиграть войну. Они шагнули к нам, потом остановились и прислушались к барабанной дроби дождя о крыши, к завыванию ветра в небе, к нашему пению, что прокатывалось по всему ущелью «дна». Качая головой, они заглядывали в свои блокноты, освещали улицу фо­нариками.

— Шеф точно сказал, что драка здесь,— сказал один, тыча фонариком в блокнот.

— Да тут люди поют, и всех делов,— возразил дру­гой.— М-да.

— Может, споешь с нами, начальник? — сказал со смехом Сиско.

— Ну-ка, напой мелодию,— ответил легавый. -

— Слушай.

— Во-во. Точно. Та-та-та-ти-та...

Легавые топтались на месте, улыбаясь, смущенно по­махивая дубинками. Они отбивали такт ладонями, ногами. Они смотрели, напевали, слушали.

162

— О'кей! Порядок! — сказал главный.— По местам! Поехали!

И когда черная машина умчалась по трамвайным рельсам и исчезла в дождливой тьме, из нее долго еще раздавалось:

Как дерево,

Что пьет корнями воду,

Нас

Не

Одолеть!

290