Глава 18

ПЕРЕПУТЬЕ

апля пота на лбу и пальцы будто не мои, а чужие. Я парил в атмосфере крупных купюр — на высоте шести­десяти пяти этажей над землей. Облокотившись на скатерть белее испуганного призрака, я выстукивал пальцами дробь о стенку ' большого настольного аква­риума. В прозрачной воде аквариума плавала пунцовая роза шириной с ладонь, в воде она казалась еще больше, краснее, а листья — зеле­нее, чем на самом деле. На всех двадцати пяти или три­дцати столиках стояли точно такие же аквариумы с ро­зой. Каждый ряд столиков представлял собой подкову, и каждая следующая подкова располагалась чуть выше, чем предыдущая. Я сидел в самой низкой. Столик стоил два­дцать пять долларов за вечер.

Шестьдесят пять этажей отделяли меня от всего мира. Солидное путешествие в лифте, чтобы спуститься туда, где обреталось все прочее человечество. Место, где я на­ходился, называлось Радужным залом в городе под на­званием Нью-Йорк, в здании под названием Рокфеллер-центр — тут даже креветок варят в нефти компании «Стандарт ойл». Я ждал прослушивания на предмет рабо­ты. Более шикарного заведения я в жизни не видел. Тол­стые ковры — все равно что газон,— плотные плиссиро­ванные шторы на окнах. Я улыбался, слушая, как другие исполнители поднимают все это убранство на смех.

— Судя по мягкой подстилке, это небось отделение для буйных,— сказал женоподобный мужчина во фраке. Он тоже ждал своей очереди.

~ Видно, в этом году забыли подстричь гаэон,—ше­потом добавила какая-то женщина с аккордеоном на ко­ленях.

175

— А эти столики,— сказал я, чуть не захохотав, — вро­де самого здания — чем выше, тем холоднее.

Человек, который был нашим гидом и привел нас сюда, пересек ковер, держа нос по ветру, как обученный морской лев, улыбнулся нам и сказал:

— Т-с-с-с-с. Тише.

Все заерзали, потом выпрямились и замерли. Трое или четверо мужчин и две дамы, одетые в тон всей обстанов­ке, прошли через похожие на ворота двери, что вели на главную террасу, и сели у одного из столиков.

— Главный? — спросил я, прикрыв рот рукой. Головы закивали — «да». Я заметил, что почти у всех

изменились лица, люди вроде бы надели маски, уподобив­шись восковым фигурам,— откипули головы и заулыба­лись в лучах вечернего солнца так, словно ни разу в жиз­ни не оставались без обеда. Эстрадники быстро осваивают эту маску; они надевают ее, чтобы всегда улыбаться, как улыбаются обезьяны сквозь прутья клетки; так никто не узнает, что они задолжали за квартиру, что уже второй сезон нет работы, что Как раз сейчас они завершили сен­сационные гастроли, кончившиеся полным провалом на пятый день. Исполнители были похожи на богатых кли­ентов, сиявших в солнечных лучах, а главный босс и все его сопровождение выглядели так, словно в них только что стреляли, но промазали. Отражаясь в воде аквариу­мов, все, казалось, перевернулось вверх ногами — пол вы­глядел потолком, коридоры — стенами, голодные — бога­тыми, богатые — голодными.

Наконец кто-то, видно, дал знак, потому что девушка в платье-мешке встала и спела песню о том, что скоро ей исполнится тринадцать и ей уже невтерпеж, надоело ждать, она боится остаться старой девой и хочет выйти замуж за деревенщину. Головы заходили вверх-вниз, вверх-вниз, а главный босс, боссы-середняки и антрепре­неры заулыбались. Я услышал, как кто-то шепнул:

— Считай, контракт у нее в кармане.

— Следующий! Вуди Гатри! — объявил в микрофон франтоватый господин.

«Пожалуй, это буду я»,— сказал я себе, потом погля­дел в окно, раздумывая. Полез в карман, вынул легкую десятицентовую монету и пустил ее волчком по скатерти. Она кружилась — орел-решка, орел-решка, а я думал про себя: «Какая разница между абрикосовым садом в июне

313

прошлого года и этим Радужным залом сейчас, августов­ским днем? Да, за последние месяцы я немало сделал. Ни черта не заработал, но побывал во многих местах. Были хорошие, были средние, были и прямо-таки жуткие. Я написал много песен, пел их везде и всюду, где только собирались люди, чтобы поговорить да попеть,— в Мэди-сон-сквер-гардене и через час в таверне «Кубинские си­гары» в испанской части Гарлема; в звуконепроницаемых студиях компаний Си-Би-Эс и Эн-Би-Си и в «джунглях» нищего гетто. В некоторых местах меня выставляли на­показ как урода, в других принимали как героя, в при­тонах Баттери я был очередной блуждающей тенью. Все походило на эту вертящуюся монету — орел-решка. Я больше любил профсоюзных ребят, солдат в военной фор­ме и тех, что ходили в спецовках, тужурках, в фермер­ских джинсах, потому что песня делала нас друзьями, и мне казалось, что так я работаю вместе с ними. Но эта вертящаяся монета — мои последние десять центов, а ра­ботать в этом Радужном зале — это, по слухам, получать до семидесяти пяти долларов в неделю, а семьдесят пять в неделю — это, черт подери, семьдесят пять в неделю!

— Вуди Гатри!

— Иду!

Я подошел к микрофону, глотая слюну и думая о том, что же я буду петь. В голове было почему-то пустовато, и, сколько я ни думал, ничего не мог придумать — пусто­та, и все тут.

— С чего вы начнете, мистер Гатри?

— Пожалуй, с маленькой песни. Называется «Нью-Йорк-сити».

Я отодвинул конферансье концом гитары и с ходу стал придумывать слова:

Радужный зал — это зал дай бог,

До Техаса отсюда я б доплюнуть мог!

Вот Нью-Йорк-сити,

Черт, Нью-Йорк-сити,

Это Нью-Йорк-сити, и болтать мне зря здесь никак нельзя.

Радужный зал на такой высоте,

Где дух проплывает самого Джона Д.!

Вот Нью-Йорк-сити,

Это Нью-Йорк-сити,

Я в Нью-Йорк-сиги, и болтать мне зря здесь никак нельзя!.

314

Город классный, как я сказал,

Пихнул меня в этот Радужный зал,

Это Нью-Йорк-сити,

Это Нью-Йорк-сити,

Черт, Нью-Йорк-сити,

И болтать мне зря уж никак нельзя!

Ну, скажу я вам, я выделывал с этой мелодией черт знает что, разошелся вовсю, пустил пару коленцев, за­бренчал нагло, как в публичном доме, звезданул эдаким печально-одиноким, из бескрайних прерий, перебором, ста­раясь, чтобы подруга гитара выручила, заговорила со мной вместе, поговорила за меня, высказала хоть в этот единственный раз все, что я думаю.

Но петь здесь странно оттого,

Что отсюда до Америки далеко,

Это Нью-Йорк-сити,

Черт, Нью-Йорк-сити,

Да, Нью-Йорк-сити,

Где болтать мне зря никак нельзя!

Тот, кто объявлял по микрофону, выбежал, размахи­вая руками, спрашивая на ходу:

— Э-э-э-э-э... Сэр, а когда же кончается эта песенка?

— Кончается? — Я посмотрел на него.— Что вы, ми­стер, она только начинает разворачиваться!

— Номер очень забавный. Волнующий. Весьма свое­образный. Однако я не уверен, что он подойден клиенту­ре. Гм. Нашей клиентуре. Разрешите пару вопросов. Вы как, обычно выходите к микрофону, а потом уходите?

— Да, как правило, я иду.

— Это не пойдет. Я вас попрошу выбежать из тех дверей рысью, сделать шажок вбок, когда добежите до эстрады, живо прогарцевать по этим трем ступенькам, а потом подскочить к микрофону на носках, напрягая щи­колотки.

Не успел я ответить, как он пронесся туда и обратно, преподав мне наглядный урок того, что от меня требо­валось.

Один из боссов, что сидел за дальним столиком у сте­ны, крикнул:

— Что касается его выхода, порепетируем неделю или две, и все будет в порядке!

— Конечно! Микрофон, разумеется, придется настро­ить на его голос, надо будет подправить освещение, но

318 это все потом. Меня больше волнует его грим. Молодой человек, каким гримом вы пользуетесь? — спросил из-за своего столика другой босс.

— Пока что обходился без грима,— сказал я в микро­фон. Я слышал, как меня зовет далекий грохот товар­ных поездов и перегонных грузовиков. Я прикусил язык и слушал.

— Знаете, под юпитерами кожа ваша покажется сли­шком бледной, мертвенной. Вы ведь не станете возражать против какого-нибудь грима, правда?

— Да чего там. Нет, пожалуй.

Почему это я думал одно, а говорил другое?

— Прекрасно! — закивала головой женщина, сидевшая за столиком главного босса.— Так. Ах да, а какой мне до­стать костюм для него?

— Чего? — спросил я, но пикто меня не услышал.

Она сложила ручки под подбородком и заработала на­мазанными ресницами — хлоп, хлоп, как неплотно приби­тый кровельный гонт на ветру.

— Я буквально вижу фургон, доверху груженный се­ном, на котором восседают поющие крестьяне, а за ними в пыли шагает это беззаботное существо и поет после трудового дня! Это просто изумительно. Нарядим его в платье французского пейзана!

— Постойте, постойте... Ага! Я представляю его себе жителем болот Луизианы, сидя на пне, он дремлет, ноги уперлись в илистую почву, рядом стоит его ружье. Ах! Какое дополнение к той девчонке в дерюжном мешке, которая хочет выйти за деревенщину! — заспорил с жен­щиной один из боссов, которому мешала говорить долла­ровая сигара.

— Нашла! Нашла! Слушайте! — Женщина встала с таким выражением лица, словно она впала в транс, пере­секла ковер и подошла ко мне со словами:

— Наконец-то! Пьеро! Нарядим его в костюм Пьеро! В обворожительный клоунский наряд! Это придаст номе­ру столько живости и сумасшедшего юмора! Ну разве это не блестящая находка?

Она снова сложила руки под подбородком и качнулась к моему плечу, так что я невольно отпрянул.

— Представьте себе только, как такие люди засверкают от верно найденного костюма! Беззаботная жизнь! Вес-крайние небеса! Деревенская безыскусность! Пьеро! Пьеро!

316

Она потащила меня за руку, и мы вышли из зала, со­провождаемые гулом одобрения. Один из тех, кто еще ждал очереди, сказал:

— Ух! У него дела пойдут!

Мы вышли на какой-то застекленный балкон, пол ко­торого у стен покрывала стелющаяся зелень. Женщина толкнула меня в кожаное кресло около пластмассового столика и раза два глубоко вздохнула, будто она славно потрудилась.

— Да, о чем бишь это я хотела сказать... ах да, мое представление о вашем репертуаре, если судить по тому, что вы показали, весьма неполно; так сказать, несколько односторонне, если иметь в виду представленные культур­ные традиции, а также взаимный обмен, взаимозависи­мость и взаимовлияние культурных процессов, особенно когда речь идет об Америке, где можно увидеть такую мозаику культур, такую палитру оттенков и цветов. Но тем не менее мне кажется, что костюм клоуна выразит собой солидную часть их юмористического духа и...

Я перестал слушать ее трескотню и посмотрел в окно, вниз, где на расстоянии шестидесяти пяти этажей жил, дышал, сквернословил и хохотал город Нью-Йорк.

Я заходил но балкону взад-вперед, то и дело погляды­вая в окно, вниз; где-то там трепыхались на ветру пелен­ки, кальсоны и фуфайки, висящие позади домов на по­жарных лестницах и бельевых веревках; клубы дыма превращались в туманный, размазанный по небу след, сливаясь с испарениями, которые окутывали город. Ку­ски бумаги летели и взвивались вверх, парили в воздухе и кувыркались вниз, описывая петли,—разрозненные га­зетные листы с фотографиями людей, очерками о них. Лети, бумажка, лети. Крутись, петляй и держись в воз­духе, сколько сможешь, а когда опустишься на чей-то шикарный балкон, смотри не ушибись. Ляжешь и будешь лежать там, выдерживая дождь, и ветер, и копоть, и дым, и пыль, что лезет в глаза в этом огромном городе, будешь лежать на солнцепеке тоже, и так, пока не выцветешь и не сгниешь. Но ты все равно пытайся сказать свое лю­дям, пытайся как можно дольше хранить изображение че­ловека, потому что без этих слов, что на тебе напечатаны, и без этого изображения ты бы ничего не стоила. Помни, что, может быть, когда-нибудь и где-нибудь кто-нибудь подберет тебя и посмотрит на эту фотографию, прочтет

178

твои слова. Человек сожжет тебя в своей печке, но в голо­ве у него останутся твои слова, и он повторит их другим, и они разойдутся по белу свету. Я лечу, кувыркаюсь, но­шусь не меньше твоего, и меня тоже подбирали, отшвы­ривали, снова подбирали; но глаза служили мне фотока­мерой, которой я снимал весь мир, а песни мои — что твои слова, я пытаюсь разбросать их по дворам и пожар­ным лестницам, подоконникам и темным коридорам.

Женщина тем временем трещала пуще прежнего, но я ее не слушал. До моих ушей долетело лишь несколько слов:

— Таким образом, интерес, проявленный нашим бос­сом, вовсе не является чем-то субъективным, отнюдь, от­нюдь; вы, бесспорно, удовлетворите запросы его клиенту­ры, а я всегда говорю, как, вероятно, и вы, что мнение клиента — это наше мнение, не так ли?

Зубы ее засверкали, глаза заиграли разноцветными огоньками.

— Вы согласны?

— Я? С чем? Сейчас, одну минуту, простите, я мигом, ладно?

Я в последний раз взглянул на красные кожаные крес­ла и пластмассовые столики, схватил гитару и спросил у парня-официанта:

— Где туалет?

Я пошел по направлению его пальца, но, дойдя до две­ри с буквой «М», быстро свернул вниз в маленький кори­дор, где висела табличка «Лифт».

Женщина стояла спиной ко мне, кивая головой. Я спросил у лифтера:

— Можно вниз? Ладно. На первый этаж. Как быстро ни поедешь, все равно будет слишком медленно!

Когда мы приземлились, я вышел и пошел по гладко­му мраморному полу, бренча на гитаре и горланя:

Всякому, бывает, не везет, Да, всякому, бывает, не везет.

Кругом шишнадцатъ

И карман

Закрыт на учет!

Никогда я не слыхал, чтобы моя гитара звенела так громко, так протяжно и так чисто, как среди этих отпо­лированных мраморных стен. Сила звучания каждой ноты и моего голоса удесятерялась. Я набрал полные легкие

179

вольного воздуха и запел так, что здание задрожало. Я хотел, чтобы все эти пуделя, что вели за собой дамо­чек, подняли кверху носы и задумались: что это здесь происходит? Слишком долго люди ходили по этим выло­женным изразцами коридорам чинно, благородно. Я ре­шил, что сейчас, пусть хоть в течение одного мгновения, хоть один раз в жизни, они увидят живого человека, кото­рый поет не потому, что его наняли и обязали что-то спеть, а просто он думает о жизни и поет об этом.

Песня пошла плясать, отскакивая от мозаики и стен­ной росписи. И люди перестали глазеть на шикарные освещенные витрины, что шли вдоль коридоров, и стали слушать мои слова, адресованные всему миру:

Старик Джон Д.— он мне не друг,

Старик Джон Д.— он мне не друг,

Говорю, старик Джон Д.— он мне не друг,

Девчонок всех берет себе,

А парни без подруг!,

Детишки, вырвавшись из родительских рук, бежали ко мне, терлись носом и ушами о мою гитару. Я перебирал струны, и до меня доносилось:

— Интересно, что он рекламирует?.

— Какая прелесть!

— И до чего своеобразно!

— Он с Запада. Возможно, заблудился в метро.

— Дети! Вернитесь сейчас же! Я услышал голос легавого:

— Прекрати! Эй ты! Тебе здесь не место!

Но прежде чем он добрался до меня, я проскочил че­рез вертящиеся двери, проложил себе дорогу через не­сколько улиц, битком набитых машинами, и пошел топать по тротуарам, не особенно задумываясь, куда я иду. Про­шло, может, несколько часов. А может, дней. Мне было не до того. Я уворачивался от пешеходов, играющих де­тей, ржавых железных заборов, подгнивших ступенек, и голова моя раскалывалась, силясь понять, почему это я удрал с шестьдесят пятого этажа того небоскреба. Все же где-то в глубине души я, видно, знал причину. Потому что через некоторое время я оказался на Девятой авеню и пересек длинный квартал, чтобы добраться до набереж­ной. Здесь я оказался в море мамаш, которые восседали на высоких каменных ступеньках или же прямо посреди улицы на плетеных стульях, в тени, а кто на солнце, и

319

болтали, болтали, болтали. Бог одарил их одним талантом: болтать, обсуждать ветер, погоду, обочину дороги, мосто­вую, тротуар, квартиры, тараканов, клопов, квартирную плату, хозяина и при этом не терять из виду сотни и сот­ни ребят, которые играли на улице. И вот я шел, и, о чем бы ни разговаривали эти женщины, они прерывали свою трескотню и кричали мне с обеих сторон улиц: «Музы­кант! Эй! Сыграй-ка нам песенку!», «Привет! Ну-ка, вы­дай!», «Пожалуйста, сыграй», «Спой мне серенаду!» И я шел беззаботно в лучах заходящего солнца, выписывал кривую среди всех этих женщин, мальчишек и девочек, и пел:

Ну, что море говорит? Скажи, что море говорит?

Я шел дальше, а день тихонько исчезал за верхушка­ми высоких зданий, просеивался сквозь сито множества почерневших труб. Благодарение богу, не все на свете приглажено да причесано, не все поддельно. Слава тебе господи, не все трусят. Трусят в небоскребах и трусят там, где стучит маленький механизм, который никогда не взрывается,— биржевой телетайп, который запугивает тысячи людей насмерть, отсчитывает своим тиканьем смерти, свадьбы, разводы, друзей и врагов; эти телетайпы, как музыкальные автоматы, играют фальшивые и лживые песни в диких каньонах Уолл-стрита — песни-стенания тех семей, которые разоряются, песни-гимны победителей. Только здесь, в трущобах, люди действительно живут, а как назвать то, что происходит в том здании, откуда я бежал, просто не знаю.

Я заметил, что за мной идет мексиканский моряк с добрым спокойным лицом. Он был невысокого роста, по­чти как подросток, и солнце и море напомадили его во­лосы и сделали мягкой его улыбку. Через квартал-другой мы познакомились, и он сказал мне:

— Меня зовут Карлос, называй меня просто Карл.

Больше он ничего почти не сказал; мы сразу почувст­вовали себя друзьями, и было как-то ни к чему произно­сить на этот счет речи. Примерно час я ходил и пел, а этот человек шел рядом со мной, спокойно улыбался и ничего не рассказывал о подводных лодках и торпедах, не корчил из себя героя.

Девочка и мальчик ехали рядом на роликовых конь­

180

ках и просили меня петь громче, чтобы перекрыть шум коньков. Другие ребята перестали драться и присоедини­лись к нам. Мамаши кричали на всех языках мира: «Дети, вернитесь». Но ребята проводили меня до угла сле­дующей улицы, подпевая, а потом долго стояли там, гля­дя мне вслед. В каждом квартале собиралась новая куча ребят, они шли рядом, трогали пальцами гитару, кожа­ный ремешок, струны. Ребята постарше хихикали и флир­товали в подъездах, возились перед аптеками и лавками, где торговали дешевыми конфетами, но я успевал спеть несколько слов им тоже — несколько нот из той песни, что они просили сыграть. Временами я останавливался, и тогда папы, мамы и детишки всех возрастов собира­лись вокруг, стараясь не шуметь, но рокот и лязг тяже­лых грузовиков, автобусов, фургонов и машин заставлял их подходить ко мне почти вплотную, чтобы хоть что-ни­будь расслышать.

Подкралась ночь, летняя ночь с легким ветерком и бурыми облаками, превращающая, дома в медленно плы­вущие но океану торговые корабли. Толпа моих слуша­телей сливалась с темнотой, растянувшись вдоль камен­ных ступенек и железных оград, и я почувствовал, как прежнее знакомое чувство постепенно возвращается ко мне. Когда я добрался до причала, я все еще пел, повто­ряя уже в который раз:

Это было по весне, По весне сорок второй, И была она царевной Океанской и, морской.

Над Гудзоном стлался дым, Выло все черным-черно. Как легла она на бок И ушла, как груз, на дно.

Имя «Нормандия» ей, И слава гремела о ней, Нету позора сильней — Ушла она камнем на дно.

Голоса в темноте слились воедино. Из тумана перед моими глазами вставал экран, на котором шла картина про то, как я пою на шестьдесят пятом этаже Рокфеллер-центра, исполняю пару песен и потом бегу в свою убор­ную, чтобы покурить и поиграть час-другой в карты, пока

321

не начнется следующее представление, а потом снова ку­рево и карты. И я знал: я рад, что разделался с этим сентиментальным слащавым дерьмом, рад вдвойне, что я здесь, что пою вместе с этими людьми, пою что-то драч­ливое и отчаянное, хохочущее, могучее, взрывчатое.

Карл тронул меня за руку, и мы приостановились в зеленом полыхании неоновой вывески, которая гласила: «Бар «Якорь». Карл сказал:

— Это хорошее место; здесь собирается славный на­родец.

Толпа, которая шла за нами, тоже остановилась, все качали в такт головами и пели:

Имя «Нормандия» ей,

И слава гремела о ней,

Нету позора сильней

— У шла она камнем на дно.

Потом я спел один:

Ее имя запомни,

И помни печаль,

Если вместе возьмемся

— Поплывет она вдаль.

Шапки, кепки, свитера и платья всех фасонов отбива­ют ритм о бетон тротуара, руки прихлопывают, настрое­ние такое, будто старая вера пробудила новые надежды. Когда я повнимательнее всмотрелся в толпу, я заметил много матросских блуз и бескозырок. Сквозь открытую дверь бара, через большие окна, ложась на наши спины и лица, лился свет.

— Еще!

— Пой!

— Полный вперед!

— Где это ты выкопал такую песню? — спросила женщина.

— Да как сказать,— ответил я,— побывал там и сям, кое-что повидал, кое-что сочинил об этом.

— Угощу стаканчиком, если хочешь! — сказал муж­чина.

— Ладно, мистер, ловлю тебя на слове, но чуть по­времени. Не могу сейчас, а то все разойдутся!

— А тебе-то что? — ответил он, глядя на толпу.— Хочешь пройти на выборах вместе со своей бренчалкой?

322

— У меня в Оклахоме,— сострил я,— есть знакомый негр, который играет на губной гармошке, так четыре последних губернатора прошли только благодаря ему!

Смешок прокатился по толпе, и целое облако дыма от сигарет, сигар и моряцких трубок поднялось вверх. Попыхивали и затягивались, и в мерцании огоньков я видел лица, и по тому, какие они твердые и жесткие, я понял, что лучшей компании не сыщешь.

Высоченный дядя протиснулся сквозь толпу, не вы­нимая из карманов пальто глубоко засунутых туда рук, и сказал:

— Ах ты чертяка! Как дела?

Это был мой старый друг Уилл Гир, актер, играв­ший главную роль Джитера Лестера в пьесе «Табачная дорога». Здоровенный малый, чьи голова и плечи всегда торчали над всеми. Я еле удержался на ногах, когда он саданул меня ладонью между плеч и сказал:

— Пес ты старый! Как тебе живется?

— Привет, Уилл! Черт бы тебя подрал! Открой пасть и давай пой!

— Продолжай и не обращай на меня внимания.

В голосе Уилла я услышал шум, напоминавший по­трескивание полена в огне.

— Как это я не сразу угадал, что это ты, когда за­метил поющую толпу! Дуй дальше!

— Карл, познакомься с моим другом Уиллом.

— Мистер Уилл? Рад познакомиться.

— Эй, люди! Это мой друг! Уилл его зовут!

Уилл стоял, выставив навстречу туману длинный квадратный подбородок, подняв над нашими головами сложенные для приветствия руки. Позади него в две­рях бара «Якорь» появились трое — бармен выпроважи­вал женщину и мужчину, держа их под руки. Женщине было около пятидесяти; маленькая, тоненькая, с дубле­ной кожей, напоминавшей мокрую парусину на ветру, и жесткими черными волосами, она что-то кричала, и голос ее был похож на шипение песка и гальки, что бе­гут обратно в океан вместе с отхлынувшей волной.

— Не нужна мне твоя помощь! Я желаю выпить еще рюмочку!

Потом она посмотрела на толпу и сказала:

— Нельзя так оскорблять даму!

323

— Дамочка,— сказал бармен, выталкивая пару на тротуар,—я знаю, что вы дама, и все знают, что вы дама; но мэр говорит: никаких напитков после закры­тия, а закрывать давно пора!

— Милая, радость моя,— услышал я голос ее мужа,— не обижай его, ведь это его работа.

— А тебя не спрашивали!—И она решительно дви­нулась по мостовой.

— Подожди, пальто надень! Да не вертись!

Он бегал вокруг нее на цыпочках, пытаясь справить­ся с пальто. Сперва он держал его кверху ногами, так что рукава волочились по тротуару; потом схватился за рукава, но вывернул пальто наизнанку; спустя неко­торое время он сумел просунуть ее руку в один рукав, а она махала в воздухе кулаком другой, пытаясь по­пасть во второй.

Уилл подошел к ним, схватил ее кулак и воткнул его в рукав. В толпе никто не смеялся — доносилось лишь ворчание. Уилл закурил какую-то длинную сигаре­ту, взял мужа и жену под руки и подвел их к нам.

— Познакомьтесь! — сказал он, улыбаясь.— Все-вы-там, познакомьтесь с Кое-с-кем!

— Рад познакомиться, Все-вы-там!

— Привет тебе, Кое-с-кеы! Присоединяйся!

— Не переживай, что тебя вытурили из этой забега­ловки! Здесь намного веселей!

— Добро пожаловать к нашему шалашу! И-и-и-эх!

— А чего это вы тут делаете? Поете? Ух, черт! Да я до смерти люблю хорошее пение! Пойте! Да погромче!

Женщина стояла рядом со мной в самой гуще толпы. Мы снова и снова пели о «Нормандии». Они с мужем хорошенько прочистили уши и запели, и голоса у них зву­чали здорово приятно — как уголь, который разгружают и сыплют в подвал.

Я посмотрел через головы и увидел бармена, он стоял перед входом и разговаривал с легавым, и я подумал, что из-за наших песен его доход за этот вечер уменьшился на три четверти, поэтому, глядя в звездное небо, я пошел вдоль верфей и толпа двинулась за мной, и над Гудзоном, складами, лотками, зданиями, доками и океаном поплыли добрые грубоватые голоса. Некоторые гнусавили, хрипе­ли, рычали, сипели — виной тому было виски, ром, пиво, джин и табак, но все-таки старались петь,

324

Мы прошли примерно квартал, когда за нами раздался резкий окрик:

— Эй, моряк!

Мы прошли еще несколько шагов, продолжая петь, ко­гда вновь послышалось:

— Эй, моряк!

— Пой дальше,— сказал мне на ухо Карл.— По зако­ну он должен прокричать «Эй, моряк» трижды!

— Давай! Пой! — добавил другой моряк.

— Полный вперед! — вставил третий. Потом опять раздалось:

— Эй, моряк!

Мы все замерли. Представитель военной полиции про­кричал трижды. Моряки вытянулись по стойке «смирно».

— Я!

— На свои посты — шагом марш!

— Есть!

— В темпе!

— Есть!

Моряки терли глаза и лицо, мотали головой, чтобы стряхнуть опьянение и табачный угар. Пройдя строем несколько шагов, они стали превращаться в других лю­дей — выпрямились, привели в порядок форму, приоса­нились. Я от них только и получил, что несколько тихих слов, смешок, а на прощапие «спасибо», но этого было до­статочно, чтобы сейчас, когда они расходились по своим кораблям — французским, английским, американским и бог его знает еще каким, я подумал: «Лучше парней я в жизни не видел».

— Тебе хотелось бы служить в военном флоте, Карл? — спросил Уилл.

— Очень,— сказал Карл,— но, наверно, ничего из это­го не получится.

— Почему? — спросил я.

— Легкие барахлят. Туберкулез. Несколько лет про­работал на лесопилке. Признан негодным.

Он в темноте проводил глазами военных моряков, по­том сказал:

— Флот — это было бы здорово.

Военный полицейский, выделывая всякие фокусы сво­ей дубинкой, сказал нам:

— Веселитесь дальше, черт подери, отличная это у вас песня насчет этой, как ее... «Нормандии».

325

Другой полицейский повернулся и пошел прочь со сло­вами:

— Дело в том, что мы обязаны возвращать моряков на борт вовремя. А так эти песни им не повредят!

Двое или трое мужчин из толпы откололись и пошли кто куда, потом еще трое или четверо пожали мне руку; «Ну, спасибо, славно провели время!», «До скорой встре­чи», «Сэкономил ты нам копейку!» Наконец мы остались одни — я, Карл, Уилл да женщина с мужем. Стоя у обо­чины, мы глядели в сторону верфей на огромные темные громады, что поднимались и опускались у своих пирсов. Вода шлепалась об их бока, и они молчаливо и тяжело качались — живая «Королева Елизавета», мирно дыша­щая «Королева Мэри» и спящая на боку «Нормандия».

— Ну как, парни, пойдем ко мне домой? — спросила женщина.— У нас там здоровенная бутылка, почти полная.

Ее муж стоял, сунув руки в карманы, покачивая го­ловой словно в такт каждому ее слову.

— Возьмите нас на буксир! — сказал Уилл, подмигнув нам.— Я за весь вечер не пропустил даже маленькой!

Мы пошли, не упуская из виду красного огонька ее сигареты, который то вспыхивал, то исчезал в темноте. Старая булыжная мостовая отсвечивала неоновыми бли­ками, которые таинственным образом просачиваются в самые грязные и запущенные закоулки любого большого города и сверкают, как драгоценные камни, даже на за­плеванных, сырых от тумана булыжниках.

Я заметил горбатые спины пяти или шести нагружен­ных до предела барж. Гравий для шоссейных дорог. Ка­наты натянуты, звенят, вода хлюпает и вздувается и от­ходит в такт качанию океана.

— Осторожно! — крикнула женщина.— Глядите в оба! Чтоб я потом не тратила время, вытаскивая из этой во­нючей жижи сухопутных моряков!

Я последовал за всеми по узкому настилу и задержал дыхание, взглянув вниз на хлюпающую воду, которая облизывалась подо мной. Наконец, перебравшись через несколько кучек гравия и камней, мы добрались до ма­ленькой хибары, что была выстроена на корме скрипучей тяжелой баржи.

— Значит, это ваш участок, да? — спросил Уилл.

— Я, может, не очень грациозна там, на твердой зем­

326

ле,— сказала женщина, трудясь над замком и затем вхо­дя,— но нет ни одной танцовщицы, которая сможет по­тягаться со мной на этих речных посудинах!

Она зажгла фонарь, .потом керосинку и поставила на огонь кофе. Мы все расселись на ящиках и железных ба­ках, и она сказала:

— Спой-ка мне про что-нибудь красивое, а? Пока за­кипит кофе. Спиртное действует лучше и дольше, если смешать его с кипящим кофе.

— Сейчас сочиню тебе что-нибудь насчет твоей жизни на барже. Дай подумать...

В бутылке нет ни капли,

Без денег останусь сейчас,

Но груз я возил свой до места,

И много, и много, и множество раз.

Выуживая что-то из покрытого жестью шкафчика, она едва слышно пропела:

Тянул этот груз до Олбани-и-и-и,

Оттуда до Ютика-а-а-а,

Оттуда до Скенектади-и-и~и,

11 много, и много, и множество раз,

Эх-да,

И много, и много, и множество раз.

В полной тишине слышался лишь ее голос да шипение кофе, который то и дело переливался через край кофей­ника. Потом она сказала:

— Никто из вас так и не спросил, как меня зовут. Черт возьми эту керосинку! Из-за нее весь кофе выльется!

Она схватила несколько кружек, которые висели над раковиной на гвоздях, и налила каждому из нас по пол­кружки. Потом вынула пробку из подозрительной бутыл­ки и долила кружки ее содержимым.

Другой полицейский повернулся и пошел прочь со сло­вами:

— Дело в том, что мы обязаны возвращать моряков на борт вовремя. А так эти песни им не повредят!

Двое или трое мужчин из толпы откололись и пошли кто куда, потом еще трое или четверо пожали мне руку: «Ну, спасибо, славно провели время!», «До скорой встре­чи», «Сэкономил ты нам копейку!» Наконец мы остались одни — я, Карл, Уилл да женщина с мужем. Стоя у обо­чины, мы глядели в сторону верфей на огромные темные громады, что поднимались и опускались у своих пирсов. Вода шлепалась об их бока, и они молчаливо и тяжело качались — живая «Королева Елизавета», мирно дыша­щая «Королева Мэри» и спящая на боку «Нормандия».

— Ну как, парни, пойдем ко мне домой? — спросила женщина.— У нас там здоровенная бутылка, почти полная.

Ее муж стоял, сунув руки в карманы, покачивая го­ловой словно в такт каждому ее слову.

— Возьмите нас на буксир! — сказал Уилл, подмигнув нам. — Я за весь вечер не пропустил даже маленькой!

Мы пошли, не упуская из виду красного огонька ее сигареты, который то вспыхивал, то исчезал в темноте. Старая булыжная мостовая отсвечивала неоновыми бли­ками, которые таинственным образом просачиваются в самые грязные и запущенные закоулки любого большого города и сверкают, как драгоценные камни, даже на за­плеванных, сырых от тумана булыжниках.

Я заметил горбатые спины пяти или шести нагружен­ных до предела барж. Гравий для шоссейных дорог. Ка­наты натянуты, звенят, вода хлюпает и вздувается и от­ходит в такт качанию океана.

— Осторожно! — крикнула женщина.— Глядите в оба! Чтоб я потом не тратила время, вытаскивая из этой во­нючей жижи сухопутных моряков!

Я последовал за всеми по узкому настилу и задержал дыхание, взглянув вниз на хлюпающую воду, которая облизывалась подо мной. Наконец, перебравшись через несколько кучек гравия и камней, мы добрались до ма­ленькой хибары, что была выстроена на корме скрипучей тяжелой баржи.

— Значит, это ваш участок, да? — спросил Уилл.

— Я, может, не очень грациозна там, на твердой зем­

328

ле,— сказала женщина, трудясь над замком и затем вхо­дя,— но нет ни одной танцовщицы, которая сможет по­тягаться со мной на этих речных посудинах!

Она зажгла фонарь, потом керосинку и поставила на огонь кофе. Мы все расселись на ящиках и железных ба­ках, и она сказала:

— Спой-ка мне про что-нибудь красивое, а? Пока за­кипит кофе. Спиртное действует лучше и дольше, если смешать его с кипящим кофе.

— Сейчас сочиню тебе что-нибудь насчет твоей жизни на барже. Дай подумать...

В бутылке нет ни капли,

Без денег останусь сейчас,

Но груз я возил свой до места,

II много, и много, и множество раз.

Выуживая что-то из покрытого жестью шкафчика, она едва слышно пропела:

Тянул этот груз до Олбани-и-и-и,

Оттуда до Ютика-а-а-а,

Оттуда до Скенектади-и-и-и,

И много, и много, и множество раз,

Эх-да,

II много, и много, и множество раз.

В полной тишине слышался лишь ее голос да шипение кофе, который то и дело переливался через край кофей­ника. Потом она сказала:

— Никто из вас так и не спросил, как меня зовут. Черт возьми эту керосинку! Из-за нее весь кофе выльется!

Она схватила несколько кружек, которые висели над раковиной на гвоздях, и налила каждому из нас по пол­кружки. Потом вынула пробку из подозрительной бутыл­ки и долила кружки ее содержимым.

— Мак-Элрой. Вот как меня звать! Но ваши фамилии меня не интересуют, потому что у меня память слабовата на имена. Тебя я буду звать мистер Косая Сажень, а тебя, ну, тебя-то я буду звать Угрем! Мистер Угорь. А уж тебя, с музыкой, назову... сейчас... Завитком!

Она шваркнула раскаленный кофейник на стол пря­мо мне под нос, и полчашки расплавленного свинца про­лилось мне на штаны. Я вскочил на ноги как сумасшед­ший, а она ржала так, что баржа содрогалась, вопила и запивала смех горячей бурдой,

827

— И-и-и-и-и-эх! Ур-р-ря! Семга горячего копчения! Н.у что, ошпарила тебя?

Она повернулась к фонарю, и я наконец разглядел ее лицо, дубленое непогодой, соленым ветром и стужей, как избитый бесконечными приливами и отливами берег, у ко­торого мы стояли.

— Ха! Ха! Ха!—хохотала она, пока я обмахивал нога, чтобы остыли штаны.

Ее му5к встал и, шатаясь, как больная лошадь, пере­шел в маленькую каморку рядом, я услышал, как он сва­лился там на постель. Женщина опрокинула кружку в рот, потом высунула язык и состроила луне, которая лила свет в окно через рваные тучи, страшную рожу. Уилл, Карл и я чокнулись кружками, потом набрали в грудь воз­духу, задержали дыхание, зажмурились и отхлебнули ог­ненной жидкости. Женщина ждала, что мы свалимся на пол, но мы закурили, и я спел ей новый куплет:

На баржах не раз я Нью-Йорк огибал, И спирт из горячей я кружки хлебал, Но кто был отрадой братвы речной? Девчонка по имени Мак-Элрой.

— Ну как, неплохо? Разве не шик-блеск?

У нее во рту было всего два зуба, один внизу слева, другой сверху справа, но она поглядела на меня взгля­дом юной воспитанницы благородного пансиона и сказала:

— А промежду прочим, ты спел правду! Я была един­ственной бабенкой на всей этой вонючей реке! Не какая-нибудь тихоня! Не синий чулок! И если мне сейчас было бы на двадцать пять лет меньше, я бы вам кое-что по­казала!

Она прошлась кончиком языка по двум своим зубам, хлопнула ладонью по клеенке стола и засмеялась. Вере­ница барж качалась в грязной жиже, и обшарпанные пло­ты терлись друг о друга животами, и весь портовый район стонал и пенился.

Ни до этого, ни после на нашей планете не было при­думано таких песен, таких баек, таких небылиц и сказок, какие мы придумали за два часа.

Она рассказала, что у нее было шестеро детей, что зубы выпали от частых родов. Четыре мальчика — трое живы. Две девочки — уже выросли и уехали. Она пока­зала нам фотографии тех мест, где одна из дочек была

328

эстрадной танцовщицей. Другая дочь жила по ту сторону Гудзона и навещала мать по воскресеньям. Один сын раньше присылал открытки, но он был моряком торгового флота, и вот уже восемь месяцев от него ни слуху ни духу. Другой сын четыре или пять раз сидел в тюрьме за мошенничество, потом уехал на Запад работать шахтером, но он никогда не был мастером писать. Он всегда ссорил­ся с отцом, когда они встречались, потому что отец счи­тал, что надо уважать законы. Если бы парень не уехал, дело кончилось бы убийством. Она была рада, что его нет.

— И это все, что ты получила от жизни? — спросил Уилл.

— Ну...— она улыбнулась всем нам и уставилась гла­вами в пол.— Дай соображу. Тридцать лет скитаний по реке, двадцать шесть лет совместной жизни с одним и тем же мужчиной, если только его можно так назвать. Вот эта полугнилая баржа. Трое очень приятных джентльме­нов, что сейчас навестили меня, хотя не знаю, так ли их следует называть, и примерно полбутылки плохонького виски. Горячего кофе завались, хватит на всю ночь, и к тому же, да-да, к тому же я дождалась того славного дня, когда обо мне сочинили песню, черт возьми!

Мы с Уиллом извинились и вышли. Стоя у борта со­седней баржи, мы прислушивались к шороху Гудзона. Луна была новенькой, с испуганным лицом, и тучки носи­лись по небу, как мальчишки, продавцы утренних газет. Я чувствовал, как липкая вуаль тумана окутывает мою гитару, и, когда я взял несколько аккордов, звук полу­чился мягким и глухим. Я наигрывал какую-то мелодию.

— Что поделывал последние дни? — спросил Уилл.

— Да ничего особенного. Попел малость. .

— Работенка?

— Кое-что есть.

— Где?

— В ночных клубах в основном.

— Получилось?

— Гм... Видишь ли... Ну, в общем... Прослушивание у меня было сегодня в Рокфеллер-центре.

— Рокфеллер-центр! Ух ты! Вышло?

— Я, во всяком случае, вышел.

— Не стал, что ли, отказался?

— Черт подери, Уилл! Я не мог иначе! Это слишком уж не по мне!

329

— Если будешь так продолжать, никаких шансов у тебя в Нью-Йорке не останется. Будь поосторожней.

— Слушай, Уилл. Ты меня знаешь. Ты знаешь, что я готов играть сколько скажут, чтобы получить на хлеб, бобы и гнилую воду, да и вообще, я готов играть для всех, кому это только нравится, кто понимает в этом толк, кто живет тем, о чем я пою. У меня в голове каша. Они хотят доказать мне, что я должен петь это псевдонародное дерь­мо, если только я хочу жить и не сдохнуть от голода!

— Да, ты в таком обществе не мог не взорваться, вер­но? Но, Вуди, деньги — это все-таки главное.

— Знаю. Знаю.

Я в это время думал о девушке по имени Рут.

— А ну его все к чертовой матери! Может, у меня не хватает извилин, чтобы сообразить, что к чему. Но ты пой­ми, Уилл, я с самого детства видел, как деньги приходят и уходят, но меня это ничуть не волновало. Никогда. Для меня главное — чтобы слушали мои песни.

— И для этого, парень, нужны деньги. Хочешь, чтобы у тебя было имя — выкладывай звонкую монету. Хочешь заниматься благотворительностью, помогать всем бедня­кам по стране — тоже без денег не выйдет.

— А почему я не могу помогать людям собой? Уилл хмыкнул.

— А почему тебе не вернуться в Радужный зал? Не поздно сейчас?

— Нет, пожалуй, не поздно. Пожалуй, я мог бы вер­нуться. Мог бы.

Я посмотрел вверх на высокие, громадные здания. Ти­шина, окружавшая нас, казалось, орала на меня: «Ну? Что будешь делать? Давай, парень, решайся! Сейчас, па­рень, или никогда! Черт подери, сейчас или никогда!»

Маленький буксир, извергая дым, появился перед нами, и я смотрел, как он трудится в грязной воде, все равно что жук в пыли.

— Баржа-то вроде движется? — спросил я Уилла.

— Как будто.

Он шагнул к корме и одним прыжком перемахнул на баржу семьи Мак-Элрой — теперь нас отделяло друг от друга расстояние в два фута.

— Твою баржу тянет этот буксир! Кинь мне гитару! Прыгай!

330

Я не сразу ответил. Я решил выиграть немного вре­мени и сказал:

— Да, пожалуй, на самом деле двинулась.

— Прыгай! Скорее! Я поймаю гитару! Прыгай! Он уже бежал рядом рысцой.

— Прыгай!

Я пристроился на куче гравия, закурил сигарету и пу­стил дым в сторону длинного, высоченного Рокфеллер-центра. Лицо Уилла расплылось в широкой улыбке, и он сказал:

— Деньги-то хоть есть у тебя?

Я кинул в воду камешек и сказал:

— Наступит утро, я пошарю в карманах и проверю!

— Да, но куда же ты направляешься?

— Кто его знает!

Мой старый друг остался стоять позади, тяжело пере­водя дыхание. Я прошелся большим пальцем по струнам. В воде, что булькала у моих ног, я видел отражение по­жара и ребят, воюющих из-за крепости, и совсем малень­кого мальчишку, что застрял на дереве, и мамашу-кошку, что искала своих убитых котят. Клара не была обгорев­шей, а мама сумасшедшей в этой воде. Они были краси­вые. Я видел на воде нефтяную пленку, что, может, при­плыла сюда из моих родных краев — Западного Техаса, или Пампы, или Окимы. Видел я там и отражение лагеря в Рединге, и забегаловок «дна», да только они казались слишком чистыми. Но яснее всего я видел девушку в фрук­товом саду и как она танцевала на илистом берегу реки.

Плыви, баржа, плыви, тяни маленький буксир, надры­вайся, трудись, вгрызайся, изрежь эту воду к чертовой матери.

Все равно морщины разгладятся. *