Глава 9

СКОРЫЙ ПАССАЖИРСКИЙ ЗАВЫЛ

с тоял в купоне грузовика на нашей старой софе. Когда мы въехали в Окиму, я замахал обеими руками. Смерть Леонарда вырвала почти все здоровое, что ста­ло крепнуть и расти в ма­миной голове, и вот мы воз­вращались домой. Я посмо­трел на север и увидел старую бойню, где за мной однажды погнались бездомные собаки. Посмотрел на юг и увидел пустырь, где дрался миллион раз. Мои глаза узнавали все с первого взгляда.

Когда старенький грузовик полз вдоль Девятой улицы, Рой высунул голову из окна кабины и крикнул:

— Видишь что-нибудь знакомое, Вуди?

— Да! — Голос у меня, наверно, был не из веселых.— Дом, в котором сгорела Клара.

Я заметил двух ребят, которые прыгали через пере­паханный пригорок.

— Эй! Матт! Ник! Привет! Я вернулся! Видите? Мы все вернулись!

— Здорово! Выходи играть!

— Где жить будешь? Они помахали мне.

— На восточной окраине! В доме Джима Кейна!

Они отвернулись и больше не звали меня играть. Гру­зовик понесся вниз по крутому холму, как лягушка, пере­прыгнул через железнодорожное полотно, и я упал на пружинный матрац. Мы ехали так долго, что мне показа­лось, будто весь городок остался позади. Мимо нас про­неслись хорошие тенистые улицы, где мальчишки в хоро­шей одежде воевали в высокой траве и скакали без седла на дорогих чистокровных скакунах. Мы держали путь к восточной окраине, где каждый дом представлял собой

81

кучу мусора — гнилые доски впитывают хорошую краску и остаются гнилыми. Паршивые собаки с перепачканной мыльной водой и мазутом шерстью тенью мелькали на разбитых песчаных дорогах. Мальчишки с язвами на го­ловах и гнилыми от жевательного табака зубами орали и вопили, бегали и прятались в заплесневелых подвалах покосившихся хибарок. Лошади пытались отбиться хво­стами от здоровенных оводов, которые еще личинками привыкли к тумакам покрепче. Пыль столбом взвивалась из-под колес грузовика. Горячий ветер обжигал колючие сорняки. Но мне все равно было хорошо. Это был мой дом, я здесь родился. Окима. Мусорные свалки в пере­улках моего городка были мне дороже, чем огромный Оклахома-Сити, где мой папа не смог получить работу. Но раз так, значит, он никому особенно не был нужен, а раз он не нужен, пусть мы разгрузим старенький гру­зовик, поселимся в ветхом доме Джима Кейна и поста­раемся быть нужными хотя бы друг другу.

— Приехали! Грузчики, по местам!

Рой задом съехал ла дорогу, я выпрыгнул из кузова.

— Значит, это здесь? — Мама спустилась на землю и вошла в ворота.

Домик Джима Кейна. Кто-то построил его двадцать пять лет назад. Две комнатушки с кухонькой и крыльцом. Может, здесь жил не один человек до того, как приехали мы, но стены дома ни разу не были выкрашены свежей краской. От дождя сгнила крыша, полы сгнили от мокрой земли, а все, что было между полом и крышей, перекоре­жилось, отчаянно стараясь не развалиться. Трещины и дырки были забиты гнилыми щепками и жестяными вед­рами, предварительно превращенными в щиты против непогоды. Весь двор зарос сорными травами и цветами, пыльная земля скрипела и шуршала под ногами.

— Это он,— сказал Рой, глядя через забор.— Наш родной домик.

— Ух ты! Смотри, какие красивые цветы! — сказал я.— Смотри, как их много. Как будто бросили целую при­горшню семян и оставили все расти как придется!

— Штокрозы да немного цинний,— сказала мама.— А вон хмель, обвил весь край дома.

Рой поднялся на крыльцо и потопал ногами.

— Целые тучи пыли. В жизни не видал столько пыли.

145

-— Все уберется. Хочу поскорее посмотреть кухню п комнаты,— сказала мама и вошла внутрь.

Спальня, забитая паутиной и сгнившей бумагой. Пе­редняя, полная паутины и прохудившихся тазов с мусо­ром. Я стал осматриваться и подумал, уж не знаю, почему, что наша старая мебель очень подойдет ко всему этому. Вот кухня; потолок того и гляди стукнет меня по голове, здоровенные дырки в полу, а по краям — крысиное дерь­мо. Всюду грязь толщиной в полдюйма. Этот полусгнив­ший пол почему-то казался бесконечным.

— Пахнет дохлятиной,—сказал Рой.— Небось кошка.

— В этом доме только и живут призраки сдохших кошек! — завопил я.— Не нравится мне этот дохлый кош-кин дом!

— Может быть, сюда приходят умирать все больные и паршивые кошки,— сказала мама и засмеялась, по­смотрев из кухонного окна в сторону Кладбищенской горы.

— Все стекла разбиты. В зтои комнате. И в этой.

Я ходил, вытянув руки, так что пальцы задевали за стены.

— Обои все порвались. Грязь лезет из всех дырок, а дырки такие, что собака спокойно проползет. Почему нам надо обязательно жить в этом сдохшем кошкином доме, а, мама?

— Подожди, скоро приобретем что-нибудь получше. Я знаю. Я точно знаю.

Я начал переносить вещи из грузовика в спальню.

— Принимай первый груз для новенького, хоррро-шенького домика! Штокрозы! Хмель да плющ! Пчелы гу­дят! Новые обои! Выбелим белым-бело белой-белой побел­кой!— пел я и скакал козлом по всему дому.— Потом достанем новые доски и приколотим их вместо старых, старых, старых, престарелых!

На обратном пути к грузовику я увидел пыль на листьях цветов.

— Дам пятьдесят центов, если поможешь разгру­зить,— говорил Рой здоровенному толстяку, который про­гуливался, спустив майку и подставив грудь и плечи солнцу.— Ну как, договорились?

— Согласен. Вас уже сколько не было в этих местах?

— Ровно год, — ответил Рой, забравшись в кузов и спуская оттуда пружинный матрац.

146

Я держал охапку одежды, кастрюль и сковородок.

— Четырнадцатое июля как раз мой день рождения. Мне двенадцать! А этому старому дому семьсот двена­дцать. Мы уехали из Окимы в день моего рождения и вернулись обратно тоже! Сегодня! Я устрою на заднем дворе огромный огород! Буду продавать огурцы! Бобы зеленые, арбузы, горошек!

— Это мой упрямый брательник,— сказал Рой.

— Значит, ты и есть наш сосед фермер, а? — спросил меня мужчина.— Слушай, а где ты думаешь торговать всем этим добром?

— В городе. Там же полно народу.

— Как раз это-то и беспокоит меня.— Он почесал в затылке, потом спросил: — Где ты думаешь найти поку­пателей?

— Да среди нефтяников. Жрать-то им надо, значит, овощные лавки да рестораны будут покупать.

— Таких заведений осталось с гулькин нос.

— То есть как?

— Ты был на главной улице?

— Мы только что вернулип, из Оклахома-Сити. Це­лый год как я не был ни М;шп-стрнт Окнми!

— Значит, тебя ждет сюрприз.

— Овощи-то нужны.

— Все равно тебя ждет сюрприз. Нефть-то кончилась,

— Я могу работать не меньше твоего, не хуже любого, Я знаю хозяев лавок и кафе. Они купят то, что я им при­несу.

— А кормить кого будут?

— Да что там, десять миллионов человек шастает по улицам — они есть хотят! Проходу нет от них! Ты что, думаешь, я их не знаю? Значит, ты спятил!

— Полегче, малыш,—сказал Рой,— полегче на пово­ротах.

— Заткнись!

— Чего там, ты сможешь вырастить огород, малый; ты работник не хуже меня или твоего брата, это уж точ­но; но когда дело дойдет до урожая... а в общем, зачем я буду говорить? Пойдешь в город. И сам увидишь такое, что глаза на лоб полезут. Мертвый городишко. Люди пропали — все равно как птицы, что нырнули в кусты. Никто не знает, куда они пропали. Окима вот-вот станет городом-призраком.

147

— Неправда! Неправда! Ты все врешь! — крикнул я и бросился с крыльца.

Выскочив из ворот, я помчался к югу мимо куч гни­лых досок, которые считались домами других людей. Злые собаки думали, что я удираю от них, и гнались за мной. «Неправда! Неправда! Не умерла Окима! Ведь я родился в Окиме! Город вообще не может умереть! Вон старина Люк дубасит своего маленького ослика. Вон у папаши Никсона кобыла ожеребилась. Вот она, моя Глав­ная улица. Моя Мзйн-стрит. Народу здесь полно, все снуют, толкаются. Они еще не высосали из земли всю нефть. Они еще не достроили этот край. И не убежали. Они здесь, они вкалывают как черти. Кто сказал «стоп»? Кто сказал «кончай»? Кто сказал «пусть Окима умрет»?

Мэйн-стрит! Я вылетел из-за угла депо, поскользнул­ся на гравии и ударился ногами о тротуар, пытаясь за­тормозить, чтобы оглядеться.

Мэйн-стрит! Мэйн-стрит? Почему так тихо? Без­людно? Я покрылся гусиной кожей. Первый квартал... пусто. Все заколочено досками. Я стоял и смотрел, как ошалевшие листы бумаги шелестят по тротуарам и мос­товой, как некому их остановить. Трава и земля тут и там пробивались сквозь цемент. Несколько стареньких сонных машин, несколько телег, ползущих еле-еле. Я застыл на месте. Мне уже не хотелось пройтись по Мэйн-стрит. По­чему все ушли? Здесь было так же тихо, как на вершине Кладбищенской горы.

Вдруг со стороны хлопкового склада появился бандит­ского вида парнишка лет около пятнадцати: сине-серая рубашка и такие же штаны, щека надута куском жева­тельного табака, грязные босые ноги. Он сказал:

— Эй, парень! Ты новичок здесь?

— Я? Да я здесь родился. Меня зовут Вуди Гатри.

— А меня Когги Сандерсон. Я встречаю всех нович­ков. Оказываю им приятную встречу.

Подняв столб пыли, к нам подбежали еще пятеро или шестеро ребят.

— Ког подловил еще одного!

— Сейчас дело будет!

— С приездом!

Я посмотрел на всех и спросил;

— Неужто никто из вас не знает меня?

148

Они стояли и смотрели то на Когги, то на меня. Не ответили ни слова.

Когги дал мне подножку и повалил меня на землю. Я упал на спину и кое-где содрал кожу. Вскочив, я бро­сился на Когги. Он сделал шаг в сторону и ударил пра­вой так, что голова у меня запрокинулась назад. Я упал почти на том же самом месте. Когда я встал, его кулаки снова встретили меня на полпути, и я откатился шагов на десять, часто-часто моргая глазами. Он треснул меня в висок, и голова загудела, как колокол- Левой он снова почти повалил меня, а правой снова поднял на ноги. Я пригнул голову, пытаясь прикрыть лицо руками, и он дал мне снизу два апперкота, которые просвистели, как поезда, и разбили мне в кровь губы и зубы. Я отвер­нулся и вытер кровь руками. Он дал мне ногой иод зад, отчего я пролетел не меньше двух ярдов, потом вытянул из моих брюк рубашку и рывком натянул ее мне на го­лову. Я размазывал кровь и пот по лицу и пытался увер­нуться от его ударов. Тогда он толкнул меня ногой в бед­ро, и я пролетел пятнадцать футов и вспахал лицом землю.

— Вот так. Теперь ты старожил.

Ког отвернулся, потирая руки, в то время как другие, ребята хохотали и приплясывали в пыли.

— Добро пожаловать в Окиму.

Я поправил рубашку и, спотыкаясь, побрел по Мэйн-стрит, пригнув голову и пачкая тротуар здоровенными красными каплями крови. Заморгав глазами, я застыл над одной из цементных плит: В. Г. 1921 г. Странно было смотреть на то, как кровь капает с лица и под ней исче­зают мои инициалы, выбитые в цементе тротуара.

Я поплелся дальше. Потащился. Может, тот дядя быс прав. Я заглянул в вестибюль гостиницы «Бродвей*. Ни души. Посмотрел сквозь зеркальное стекло бильярд­ной Билла Бэйли. Медные плевательницы стояли в полу­мраке одни-одинешеньки. Я сунул нос в «Желтую соба­ку», где из-под полы торговали спиртным. Полки были разбиты на мелкие кусочки. В окне овощной лавки я увидел продавца, который гонял партию в солитер. Трава и сорняки у въезда в этот гараж — как же так? Здесь всегда толпилась целая куча мужчин. В аптеке «Обезьянье масло» ни души. Даже клетку с обезьяной вынули из витрины. Скамьи, скамьи, скамьи. Изрезанные перочин­

84

ными ножиками. Людям, видно, делать нечего — просто сидят и орудуют перочинными ножиками. Никто даже не убирает мусор. Изжеванные спички кучками валяются у обочины. Ошметки пережеванного табака. Никаких ма­шин или фургонов, которые грозятся вот-вот раздавить тебя. Четыре пса бегут за сукой, с языков у них капает слюна, а она вся вытянулась дугой, напугана и рада до смерти.

Я прошелся по другой стороне улицы. То же самое. Трава вдоль кромки цемента. Я постоял перед зданием суда, и мне показалось, что ни один индеец никогда не оставлял здесь всех своих денег. Пара сонных мулов вез­ла по городу фургон. Никаких ребят. Никакого шума. Никто не бежит, не спотыкается. Никакой толкотни. Ни­какого* растущего города. Никаких домов, в которых сту­чат молотками. Никто не сбивает тебя с ног, несясь сломя голову на работу. Никакого дымка от окорока или жар­кого, просачивающегося через проволочные сетки дверей и окон кабачков; никаких диких табунов промысловых рабочих, сквернословящих и гогочущих, влезающих в ку­зова здоровенных грузовиков, помахивающих обеденными корзинками своим женам. Никакой музыки, никакого пе-«ния, раздающегося из бильярдных и игорных домов. Ни­каких разухабистых девок, шатающихся по тротуарам в коротеньких платьях. Никаких собак, дерущихся посреди улицы. Никаких толп вокруг двух мальчуганов, лупящих друг друга по кумполу.

Я видел свое отражение в темных зеркальных стек­лах. Привет тебе. Что это ты плетешься еле-еле? Ты кто такой? Вуди кто? Ха-ха! Ты и раньше здесь бывал, отра­жался в этих окнах, когда они горели яркими огнями, когда за ними было полным полно разных вещей — кра­сивых для красивых женщин, опасных для отчаянных парней, боевых для бойцов. А теперь смотри. Смотри, ты, одинокая душа. Разве тебе не кажется, что ты здесь по­терялся? Ты думал, что Окима никогда не перестанет рас» ти и хорошеть? Ха-ха.

Я почувствовал себя почти таким же пустым, забро­шенным и покинутым, как этот городок. В голове все спуталось. Мне не хотелось возвращаться, чтобы помочь разгрузить старый грузовик и перенести нашу старую рухлядь в тот старый дом. Дохлый кошкин дом. Конче­ная навсегда Мэйн-стрит. Кто купит то, что я выращу?

85

Не хочу клянчить пятаки. Хочу развести огород. Но, черт, кому он нужен? Иногда появляются людишки па улице, но по ним не скажешь, что они много едят. Он прав. Этот толстяк был прав. Окима взяла да померла.

Куры переругивались с индейками и утками вдоль всей дороги, пока я шел через восточную окраину домой. Я увидел в наших окнах огонек, и мне показалось, что весь мир заходит вместе с солнцем. Приду, и все начнет­ся сначала. Маме станет хуже, когда она узнает, что го­родок помер, да и Рой расстроится. Может, не говорить им, как выглядит теперь Мэйн-стрит? Может, войти и сказать что-нибудь смешное, чтобы им стало весело. Что бы такое придумать?

Я открыл калитку, все еще пытаясь придумать что-нибудь, потом вошел в дверь, так ничего и не придумав.

Я страшно удивился, когда увидел, как мама убирает кофейные чашки с маленького журнального столика, стоящего посередине передней, и напевает какую-то пе­сенку. Я огляделся. Все постели застланы. Грязь и му­сор убраны. Три стула и журнальный столик стоят в передней, а диван расположился около носточной стены. Рой, видно, только что сказал что-то замечательное, по­тому что он сидел, откинувшись на спинку стула и поло­жив ноги на стол с видом крайнего удовлетворения.

— Привет, мистер Вудли-Дудли! — Рой помахал мне рукой.— Черт подери, у нас хорошие новости!

— Есть хочу. Какие такие новости? — спросил я, про­ходя на кухню к маме.

— Сейчас скажу! — Мама носилась по кухне.— Я...

— Я сам скажу,— закричал Рой и попытался вско­чить со стула, но слишком далеко откинулся назад и грох­нулся на пол.

— У-У-У-У-У-У-У-оп!

Мы так хохотали, что минуту-другую никто не мог слова выговорить. Потом мама справилась с собой и сказала:

— Понимаешь, у твоего папы отличная новая ра­бота!

— У папы работа?

— Он будет служить для штата! — Рой подбирал раз­ные мелочи, которые вывалились у него из карманов.— Не падай!

— А какая работа? — спросил я.

— В жизни не отгадаешь! — сказала мама.

— Ну говорите же!

— Продавать автомобильные номера! — сказал Рой. И мама добавила:

— Железяки!

Я пустился в пляс по комнате, голося и качая в такт головой.

— Эй! Ага! Ура! Правда? Для кого? Для штата? Каж­дый день? То есть это не временная работа?

Рой, дурачась, начал скакать вместе со мной.

— Самое потрясающее, что у меня тоже будет работа. Стучать на машинке! Для папы!

— Оба будете работать? Вот здорово, все ребята в округе Окима умрут от зависти, что у меня такой брат и папа! Настоящие номера для автомобилей! Ура!

Мама молча ждала, пока мы с Роем успокоимся. На­конец он взял книжку из коробки у степы и сел за сто­лик почитать.

— Теперь я смогу пригласить свою девушку в кино,— сказал он.

— И меня сможешь захватить, мистер умник,—ска­зала мама.

— Ух,— сказал я,— мне уже поднадоели картошка да мучной соус. Теперь мы сможем есть вещи повкуснее.— Я сел посреди комнаты и завопил: — Что-нибудь сладкое на третье!

— Я позабочусь о том, чтобы вы и ваш папа питались как следует. И чтобы третье тоже было,— сказала мама, закрыв глаза: она представляла себе все вкусные вещи, которые существуют на свете.

— Мама,— спросил я,— что это значит — работать для штата? Что, всегда надо будет работать, да? А сколько денег?

— Это лучше, чем работать на хозяина.— Мама улыб­нулась мне так, будто для нее засиял новый свет.

— Ух! А что, вы с папой будете вроде легавых, что ли?

— Да нет,— кинул Рой через плечо.— Мы просто агенты, представители, выписываем права и за каждую бумажку получаем от полдоллара и выше.

— Вуди! Ты какой-то весь растерзанный, — сказала

152

мама, заметив мои царапины и фонарь под глазом.— Иди сюда. Это что у тебя в волосах, кровь? Я сказал:

— Он был сильнее меня. Но уже не больно.

Она запустила руку в мои кудри, и это напомнило мне добрые старые времена.

Мы с Роем молчали: он погрузился в кишу, а я в игру, которую вел на полу. Мама спросила:

— Вуди, ты опять играешь со спичками?

— Ага. Просто играю.

— Во что это ты играешь?

— В войну.

— А я думала, ты уже вырос для таких игр. Ведь тебе двенадцать.

— В войну можно играть в любом возрасте.

— Тогда тебе придется воевать с кем-нибудь дру­гим,— сказала мама, опускаясь на пол и собирая спички обратно в коробок.— Значит, эти спички — твои сол­даты, а?

— Огневые солдаты,— сказал я, помогая ей собирать спички.

— Что это там лежит на полу и передне!], но спичка ли? — спросила мама. Она клала коробок на место и по­казывала пальцем в сторону передней.

— Что-то не вижу. Где?

Я встал на четвереньки и стал обследовать трещины и щели в дощатом полу. Мама положила руку мне на затылок и пригнула мою голову к самому полу. Потом стала на колени, а я вырвался и перекатился с боку на бок, хохоча.

— Не вижу я никакой спички.

— Да там в щели! Теперь увидел? — Она выудила спичку и подняла ее над головой.— Видишь, поджигатель несчастный?

— Ха-ха! Я ее все время видел, только притворялся!

— Гадкий мальчик Вуди. Недобрый. Дразнит маму за то, что ее так беспокоят спички. Да... Ты, Вуди, мо­жет, не знаешь, может, твои глазенки еще ничего такого не видели. Может, ты и не догадываешься, о каком горе я вспоминаю, когда держу в руке спичку.

— Все равно нечего бояться.

Мама встала, продолжая держать спичку. Она чирк­нула ею об пол, подержала между своими и моими глаза­

153

ми, и спичка осветила наши мысли и зажгла миллион воспоминаний и десять миллионов тайн, превращенных огнем в пепел.

— Знаю,— сказала мама.— Я не боюсь. Я ничего и ни­кого не боюсь на всем белом свете. Мы не из пуганых и пугливых, Вуди!

На следующее утро я проснулся от солнца, которое жарко припекало даже сквозь оконные стекла. Я влез в свои джинсы и вышел во двор. Над травой мелькали куз­нечики и бабочки; птицы, насвистывая, пытались тайком целоваться в нашей смоковнице. День, судя по всему, обещал быть отличным. Весь двор был завешан свежевы­стиранным бельем — с простыней, сорочек, джинсов и платьев капала вода. Я повеселел еще больше, потому что в этот день мама впервые за два месяца занялась стиркой.

— Ну что, встал, мистер Наматрасник?

Мама возилась под смоковницей со стиральной доской.

— Вымой как следует руки и лицо, потом иди на кухню, завтрак готов.

— Есть хочу, как самый здоровенный аллигатор! Ням! Ням! Ням!

Я умылся и стал искать еду.

— А где папа и Рой?

— Торгуют номерами!

— Ах черт, я и забыл. Я думал, мне все это присни­лось.

— Как бы не так. Они уже на работе! Ешь поскорей!

— Потом пойду к ним и возьму номера для моих че­тырех красных гоночных машин!

— А заодно и для моего парохода,— сказала мама.

— Для яхты. И для моего новенького самолета! Ка­кой вкусный омлет, пальцы оближешь!

— Пальцы или пальчики?

— Пальчонки.

— Ну, если ты сыт, мистер фермер,— улыбнулась мне мама,— поищи лопату под домом. Около черного хода. Лопата ужасно соскучилась по твоему нежному и силь­ному прикосновению.

Я взял лопату, пошел к забору в задней части двора и одним движением погрузил ее на фут в землю. Добрая земля показалась мне такой милой, что я стал на четве­

154

реньки и начал руками разминать комья у корней. Я не­чаянно разрезал пополам червяка длиной в шесть дюймов. -Обе половинки скрылись в земле. Я вытащил ту, что «ушла в ком.

| — Не надо было попадаться под мою лопату, червя­чок. Давай я зарою тебя в эту свежую землю. Ты попра­вишься. Через пару дней встанешь на ноги и будешь то­гда двумя червями. Ты небось думаешь, что я плохой. Но когда ты станешь двумя червями, у тебя, черт возьми, будет дружок, и ты сможешь с ним гулять, болтать и все такое. Сейчас я выровняю над тобой эту землицу. Что, не слишком плотно? Дышать можешь? Я знаю, тебе сейчас больновато, но не горюй — когда станешь двумя червями, я тебе так понравлюсь, что ты пришлешь ко мне всех других червей.

Рой вернулся в полдень с дымовыми шашками, чтобы .выкурить из дома разную дрянь.

— Вы только поглядите, как этот парень вкалы­вает! — сказал он, проходя через калитку.— Не двор, а вспаханное поле!

— Отличная земли! Полно червей!

— Я тебе скажу, что для твоих лет ты осилил прилич­ный участок!

— Ха-ха! Я вкалываю на свежем воздухе на своей ферме. Набираюсь сил!

— А.я за утро уже заработал три доллара! Что ты на это скажешь?

— Три чего?

— Три доллара.

— Врешь небось. Ух ты!

— Чего это ты разухался?

— Да ведь я-то не скоро смогу получать деньги со 'своего огорода.

— Все вы, фермеры, загребаете кучи денег, когда все идет хорошо.

— Да, может, оно и так. Но я, понимаешь, как раз по­думал, что, может быть, все и не пойдет так уж хорошо.

— Если что случится, можешь пойти потолковать с толстяком Ником, банкиром. Скажешь ему, что ты меня

знаешь, и он через окошечко выдаст тебе целый мешок , денег.

N — В общем, надо, конечно, это обмозговать. Но, пони-;маешь, я по горло занят обработкой земли. Просто неко­

155

гда заглянуть в банк. Может, сойдемся на том, что ты дашь мне денег в долг, а я, уж конечно, верну их с пер­вого же урожая.

— Ну нет, ростовщичество не по моей части. Пони­маешь, закон не разрешает мне давать тебе деньги без ведома губернатора.

— Губернатора? Тьфу, да мы с ним дружки. Такие друзья, что водой не разольешь.

— Кроме того, утренним поездом прибывает моя мо­торная лодка, и мне понадобятся те несколько тысяч, ко­торые я постоянно держу при себе. Заодно я просил при­слать мне бандеролью часть океана, чтобы я мог покатать­ся в лодке. Так что мне самому деньги нужны позарез.

— Да, ну что ж, видно, ничего не поделаешь.

— А сколько тебе нужно, чтобы продержаться?

— Пятак. Десять центов от силы.

Рой повернулся и пошел через двор к задней двери. И тут я увидел, что со спежевсконанной земли смотрит мне в лицо новенькая десятицентовая монета.

Мне хотелось закончить последний ряд, и я работал ло­патой изо всех сил, когда услышал, что меня зовет мама:

— Вуди, иди сейчас же есть! А то потом зажжем ды­мовые шашки и будет поздно.

— И мне надо будет возвращаться на службу,— ска­зал Рой.

Я сел за стол и стал напевать:

Эх, брат у меня Одет, как франт, Да, брат у меня Одет, кап франт, Получил по блату Работенку — во! И девочки красивые Глядят на него.

Рой невозмутимо ел, не глядя в мою сторону. Потом тоже стал напевать:

Эх, брат у меня, Он в джинсы одет, Да, брат у меня, Он в джинсы одет, На ферме работает Он, как ишак. Но денег нету Ни шиша.

156

— Моя песня лучше твоей! — сказал я.

— Моя лучше всех! — отрезал он.

— Нет, моя!

— Моя!

Когда все шашки начали дымить и Рой ушел на рабо­ту, мама взяла меня за руку и повела к смоковнице. Я присел на скамейку и стал смотреть через заднюю дверь на фейерверк в доме. Мама взяла лопату, стоявшую у де­рева, и стала копать с того места, где я остановился.

Несколько мгновений я глядел на дом, а потом, когда я оглянулся и увидел, что она копает, во мне родилось чувство, которого я ледал так долго. Свободное, крылатое чувство, что у меня такая же мама, как у всех.

— Иди-ка сюда. Работай. Давай посмотрим, кто боль­ше вскопает!

— Да ну! Ты ведь женщина...

— Я за минуту перекопаю больше, чем ты за целый час, малыш! Посмотри, сколько червей!

— Полным-полно.

— Верный признак, что земля плодородная.

— Ага.

— Быстрее! Смотри, как ты отстал! А мне ироде по­слышалось, как кто-то говорил, что я всего лишь слабая женщина!

— Наверно, у тебя не было другого выбора!

— Конечно. Я хотела быть женщиной, чтобы стать твоей мамой.

— А я хотел быть твоим сыном!

Мне кажется, что именно тогда я настолько близко по­дошел к той штуке, которую называют счастьем, насколь­ко мне было суждено когда-либо подойти. Мама казалась совсем здоровой, нормальной. Самой обыкновенной, такой же, как любая женщина, которая работает вместе со сво­им сыном, вместе с ним куда-то ходит, чего-то добивается.

Примерно через полчаса мы бросили лопаты на землю и сели передохнуть.

— Как ты себя чувствуешь? Хорошо? — спросил я у мамы.

' — Давно не чувствовала себя так хорошо. А ты?

— Отлично.

Я смотрел, как дым от шашек выходит из щелей дома.

— Странная это штука — работа. В мире нет ничего лучше. Это единственная религия и вера, которая стоит

157

понюшки табака. Хорошая работа и заслуженный отдых.

— Наглотались мы лекарства за это утро, правда?

— Наглотались? Лекарства?

— В смысле работы, от которой здоровеют.

— Посмотри. Посмотри на дом. Дым как будто выли­вается через щели в этих старых тонких стенках.

— Точно. Все равно как пожар. Мама ничего не ответила.

— Знаешь что, мама? Папа себя лучше чувствует, и Рой себя лучше чувствует, и даже я себя лучше чувст­вую, потому что мы все видим, что ты себя лучше чувст­вуешь. От этого хочется работать и работать.

Мама опять ничего не ответила. Она молча сидела, опершись локтями о колени, подперев лицо ладонью, и смотрела в одну точку. Думала. Что-то перебирала в па­мяти, пока дым, клубясь, выползал из щелей.

— Чем больше я сейчас буду работать, тем лучше. Ух, эх, и-и-и-ех. Буду вкалывать изо всех сил, чтобы к вечеру получился настоящий здоровенный огород. Папа с Роем вернутся и глазам своим не поверят.

Мама отмахнулась от мух и продолжала сидеть молча.

— Ты ведь все знаешь, правда? В конце концов ты у нас единственная мама. Не можем же мы зайти в магазин и купить новую маму. В этой семье ты мама.

Мама не ответила. Она смотрела на дом. Смотрела, и глаза ее раскрывались все шире, а лицо вдруг сделалось холодным и неподвижным, как маска.

Потом она стала на колени, неотрывно, как загипно­тизированная, глядя на дымящийся дом.

Я выронил лопату, и мое сердце превратилось в кусок льда. На экране моего воображения заплясал огонь, ко­торый сразу сжег все, кроме того, что происходило перед моими глазами. Я покрылся потом, глядя, как надежды, словно шелковистые картинки на целлулоидной пленке, исчезают в огненной яме, превращаясь в ничто.

Мама встала и широкими шагами пошла к дому. Я со­рвался с места, опередил ее и попытался удержать. Но в ней появилась та сила, которая была мне знакома по прошлым ее припадкам — один человек, не мог справиться с ней в таких случаях. Я протянул руки, чтобы остано­вить ее, а она отшвырнула меня к забору, словно бумаж­ную куклу, с которой она поиграла и потом бросила.

158

Я пронесся через двор, потом налево, вниз яо пере­улку, потом направо по грунтовой дороге длиной в три квартала,— я мчался на пределе того, что были в состоя­нии выдержать мои легкие и сердце.

Острая боль внизу живота пронзила меня, но я только прибавил ходу. Мои глаза не видели ни собак, ни голод­ных людей, ни разваленных хибарок, стоявших вдоль Ист-Эндской улицы; нос мой не чуял запаха дохлой лошади, гниющей в сорняках; мои ноги не ныли и не болели от ударов о камни, которые ранили тысячи мальчишек, но­сившихся по этой разбитой дороге почти так же бешено, как я. Этот взгляд. Этот потерянный, потусторонний, ог­ненный, дымный взгляд, который отражался в капельках пота на ее лице и словно трещинами дробил ее глаза. Этот взгляд. Уже давно знакомый взгляд. Дома, и сараи, и пустыри, и деревья уносились от меня, словно я мчался по дороге на сорвавшемся с тормозов мотоцикле.

Я влетел в папин кабинет, едва не сбив с ног несколь­зко человек с заявлениями на новые номера для машины. Я повалился грудью на папин письменный стол, тяжело дыша, ловя воздух ртом.

— Беги! Скорей! Мама!

Папа и Рой бросили свои пишущие машинки и остол­беневших от удивления клиентов. Выбегая из дверей, они столкнулись с Уореном, который пришел купить бабушке номер для ее автомашины.

— Забери мальчика с собой! Пусть переночует! Папа бросился к грузовику. Рой крикнул через плечо:

— Привези бабушку! Приезжай утром!

Уорен усадил меня рядом с собой в машине, а я орал "благим матом:

— Домой хочу, к маме! Не хочу ночевать с тобой, ко-шачий убийца!

; Все семь миль Уорен вез меня, непрерывно скверно­словя и злясь, а я вошел в их дом, обливаясь слезами.

В ту ночь у бабушки я не спал, сотни картин мелька­ли у меня в голове, и мне не надо было их придумывать, потому что они с потрескиванием, с сухим кашлем, ярки­ми вспышками носились вокруг меня. Сверчки стрекотали ;"<гак, словно звали своих любимых на свидание, но сдер­гивались, боясь, что их раздавят ногой, если они будут так шуметь. Лягушки на берегу пруда вроде бы хохотали. :Я лежал, сжавшись судорожно в комок, и не шевелился.

159

Один раз я повернул голову на подушке, чтобы посмот­реть в ночное окно, и за скошенным лугом увидел жел­тый степной пожар, который полыхал на склоне в пяти или шести милях к югу; и я обрадовался тому, что пожар занялся не на востоке, в стороне моего дома. Наверное, дедушка спит и набирается сил, чтобы утром вместе с Лоренсом пилить дрова на холме. Уорен тоже спит — ведь это он храпит тут, рядом со мной, занятый, конечно, только своей персоной. Но я точно знаю, что в соседней спальне бабушка, как я, лежит без сна, и в глазах у нее тоже покалывает, лицо мокрое и соленое, и сумасшедшие сны окружают ее, летя с ночным ветром, и вертятся, и крутятся, и катятся, и складываются, и прыгают, и бо­рются, и сгорают дотла, как степная трава, как сухая солома.

Когда наступило утро, Уорен отвез меня и бабушку в город. Мы прошли в калитку, потом в заднюю дверь старого дома Джима Койка. Разбитые окна, стеклышки хохочут в солнечных зайчиках на иолу. В кухне все пере­вернуто вверх дном: тарелки, кастрюли, сковородки ва­ляются на полу. В передней куча изорванных книг и ста­рых писем, посередине валяются перевернутые на бок стулья, лампа разбита о стену, и масляный след бежит вниз по обоям. В маленькой спальне обе постели завалены брошенной в беспорядке одеждой, которая напоминает людей, умерших но сне. Мы с Уореном вышли за бабуш­кой из спальни и через переднюю вернулись обратно в кухню. Никто не проронил ни слова. Купленная по слу­чаю керосинка была разбита, она валялась в углу, и во всем доме резко пахло керосином, впитавшимся в пол и стены. Обгоревшие обои тянулись вверх по стенке; кое-где проглядывали доски, почерневшие от копоти и огня, который затушили мокрым холщовым мешком, валявшим­ся у моих ног.

С заднего крыльца вошел Рой, грязный, небритый; его новая сорочка и брюки были разорваны в нескольких ме­стах, волосы залепили ему глаза, и весь он был какой-то убитый. Он окинул взглядом кухню, избегая смотреть нам в лицо, потом взглянул на керосинку и сказал:

— Керосинка взорвалась. Папа в больнице. Сильно обгорел.

— Странно,— сказал я.— Я вчера беспокоился, когда ты начал окуривать дом. Боялся, что керосин вспыхнет.

160

Поэтому я снял бачок с керосинки и отнес его во двор, под смоковницу. Просто непонятно, как она взорва­лась.

Я смотрел на бачок, который валялся в углу в луже керосина.

— Просто не понимаю.

— Заткнись!—истошно закричал Рои, сжав кулаки. Его глаза полыхали молниями.— Гаденыш!

Я сел рядом с керосинкой, опершись о стену, и услы­шал, как бабушка спросила:

— Где... как Нора?

Уорен слушал, судорожно глотая.

— Она па западном пассажирском,— сказал Рой, опу­стился рядом со мной на пол, стал иертстг. в руках одну из горелок разломанной керосинки.— Она па пути в су­масшедший дом.

Никто ничего не сказал.

Где-то вдали послышался замирающий вой скорого пассажирского.

161