Глава 10

МЕШОК ДЛЯ МУСОРА

аму увезли, и папа переехал жить к моей тете в город Пампу в Западном Техасе, чтобы вылечиться от ожо­гов. Мы с Роем некоторое время держались за старый дом Джима .Кейна. Когда наступал новый день и я просыпался и вставал, не было никакого горячего заптрака, а постель была грязной. Весь дом стал грязным. Тут и там валялась засаленная одежда, на скамейке под смоковницей на зад­нем дворе стоял таз с мыльной водой, а рядом по две или три недели лежали брошенные прямо на землю сырые штаны, ожидая, когда я или Рой возьмемся за стирку. Не знаю. Этот дом, эта старая-престарая смоковница, эти высохшие цветы, эта кухня, такая унылая и одинокая; казалось, горе всего мира оставило здесь свое неслышное эхо. Можно было стоять совсем тихо, навострив уши, но все равно ничего не было слышно. Я точно знаю, что чув­ствовал тогда, потому что у меня было только одно чув­ство: удрать оттуда ко всем чертям, как только наступит день и на улице станет светло.

Потом Рой случайно получил работу в Доме оптовой торговли. В день нашего отбытия из Кейновского дома я помог ему перетащить все наше барахло па чердак са­мого гнилого и ветхого сарая в городке. Он предложил мне переехать к нему на другой конец Окимы в его но­венькую трехдоллнровуго комнату, но я сказал, что, мол, хочу быть сам по себе.

Каждый день, перекинув через плечо мешок, я проче­сывал переулки и мусорные свалки. На ногах у меня по­явились мозоли. Я рылся, как крот, в чужих мусорных ямах, пытаясь сделать что-то из ничего. Каждый день я проходил пешком по десять-пятнадцать миль с мешком, ве­

162

сившим до пятидесяти фунтов, чтобы к заходу солнца продать городскому старьевщику все собранное мною добро. Свалки и ямы мне были нипочем. Меня в свое время крестили не святой водицей, моими крестными были десять или пятнадцать ассенизационных команд, ко­торые поливали, брызгали, закапывали и покрывали меня с головой всеми видами помоев н мусора, которые только известны человеку.

Попрощавшись с Роем, я перенес старое лоскутное одеяло в крепость, которая стала моей гостиницей. Воз­вращаясь туда после дневных трудов, я пугал ребят сказ­ками о полудетях-полукрысах, полукойотах-полулюдях.

В последнее время то и дело шли дожди, они сменя­лись жарой, потом снова лило и снопа палило, крепость на холме разве что не закипала, от нес валил пар. Сор­няки превратились в джунгли, в которых пауки сжирали божьих коровок, а осы пикировали над пауками. Это был мир, в котором дети одних рождались из мертвых тел других. Солнце жгло, как пламя горящего курятника, ку­риный навоз, намокший под дождем, кишел вшами. Гу­стой пар отдавал запахом гниющей древесины.

Вода, как пот, проступала на вершимо холма, скольз­кий пол никогда не просыхал. Мое одеяло прокисло н по­крылось плесенью. Каждое утро я просыпался в своей постели на полу с таким чувством, будто все то, что сгни­ло за ночь, впиталось в мой мозг и наполнило мое тело жаром. Солнце, от которого роса бродила в мусорных свалках, испускало какой-то газ, и я начинал смеяться, валился плашмя на тропинку, и в бреду мне чудилось, что я умираю и покрываюсь плесенью.

Когда наступал вечер и ребята отправлялись но до­мам, я ложился на спину па своем одеяле и меня уноси­ло в мир кровавых, исполосованных ножами кошмаров, всю ночь напролет я дрался и захлебывался в разврате, за мной гонялись п потом растаптывали меня демоны и чудовища, удав опоясывал меня кольцами и проползал через отходные ямы и канализационные трубы города. Я просыпался с выпученными от ужаса глазами. Вос­ходящее солнце снова поднимало вонь из сорняков, и испарения холма душили меня.

Уже несколько дней подряд я был слишком слаб по утрам, чтобы вывесить на солнце свое одеяло на то вре-

163

мя, когда я ходил за мусором. Моей первой мыслью каж­дое утро было выползти на склон холма и вытянуться на тропинке под солнцем. Я чувствовал, как лучи жгли мое тело, и я знал, что солнце — хорошее лекарство. Как-то утром мне стало так плохо, голова так кружилась, что я дополз до вершины холма и дотащился почти до само­го здания школы. Я свалился на скамейку около фонтана. В мире было жарко, а мне холодно. Потом мир стал хо­лодным, а я горячим. Я подложил под голову холщовый мешок вместо подушки. Мне казалось, что у меня в голо­ве пляшут молнии. Зубы стучали.

Я помню, как почувствовал, что кто-то трясет меня, и услышал:

— Эй, Вуди, проснись! Что случилось? Я поднял глаза и увидел Роя.

— Привет, братик. Ты что здесь делаешь?

— Чего это ты свалился?

— Ничего я не свалился! Просто голова малость за­кружилась.

— Ты где пропадаешь? Спишь в старой крепости?

— Все в порядке.

— Это что за грязный мешок у тебя под головой?

— Для мусора.

— Все копаешься в отбросах, да? Слушай, малыш, у меня отличная комната. Знаешь, где живет миссис Хатчинсон, в том здоровом двухэтажном белом доме? Иди туда. Я пришлю врача, он в два счета с тобой раз­берется. Увидимся часов в шесть. Вставай! На тебе ключ!

— Мне няни не нужно!

— Слушай, болван, то есть братец! А ну бери ключ!

—- Иди работать!

Я встал и подтолкнул Роя.

— Так и быть, пойду в твою комнату, посплю. При­шли своего умного врача! И иди работай!

Я толкал Роя в спину и смеялся. Потом голова за­кружилась так, что я свалился, и Рой подхватил меня и поддержал, а потом слегка подтолкнул, чтобы я шел к нему домой.

Я добрался до большого двухэтажного белого дома, поднялся по лестнице к комнате номер десять. Мой ме­шок промок насквозь от утренней росы, поэтому я чирк­

164

нул спичкой, зажег газовую плиту и сел на пол, рассте­лив мешок у плиты. Я почувствовал, как холодный озноб ползет по мне, и решил снять с себя рубашку, чтобы теп­ло от газовой плиты согрело меня. Это было так хорошо, что я лег на полу перед плитой, сунул руки меж ко­лен и некоторое время лежал так, холодный и мокрый от росы, дрожа всем телом; тепло проникало сквозь джинсы, и я стал думать о других временах, когда я оказывался в тяжелом положении и кто-нибудь выручал меня. Утиль приносил теперь больше денег. Наверно, латунь в цене. Медь — это тоже хорошо. А вот алюминий лучше всего. Этот старый старьевщик — еврей. Есть у нас такие, которые не любят евреев за то, что они евреи, негров за то, что они негры, таких, как я, за то, что мы копаемся в мусоре, но мне плевать на псе это. Ух, какой теплый пол! Что это? Пожарная сирена? Ради бога, пет! Только не пожарная сирена! Я скачусь с катушек от по­жарных сирен! Пожар! Пожар! Тушите! Пожар!

— Вставай! Проснись! Шевелись!

Женщина перекатила меня с боку па бок, освобождая себе дорогу, мотом стала притоптывать п пританцовы­вать перед плитой. В комнате было полно дыму. Она на­лила кувшин воды, вылила его перед плитой, и большое облако белого дыма стрельнуло вверх и заполнило всю комнату.

— Проснись! Ты сгоришь! Пойдешь волдырями!

Пойдешь волдырями. Волдырями пойдешь. Волдыря­ми. Вот подожди, увидишь. Горячая смола, и горячие перья, и пойдешь волдырями. Ку-клакс-клак. Проснись. Проснись и ползи на пузе.

Женщина кричала на меля. Она схватила меня за руку и подняла с пола. Я дошел до постели и забрался под одеяло, не сняв джинсов.

— Хоть бы штаны сиял, парень! Что это еще за без­образие — класть сальный мешок перед самым огнем и засыпать? Всыпать бы тебе горяченьких!

Чертовы гады, куклуксклановцы! Убирайтесь ко всем дьяволам из моего дома! Простыни па голове! Не про­стыни, а саваны! Саваны!

Женщина откинула со лба прядь волос и подошла к постели.

— Да у тебя жар!

165

Она дотронулась рукой до моего лба.

— Все лицо горит!

Вываляли меня в смоле и перьях! Ненавижу тебя! Хулиган...

Я кинулся на нее и промазал, свалился на пол. Я ба­рахтался, пытаясь встать на ноги. Вдруг в комнате стало черным-черно...

— Ну что, лучше тебе так, с холодной тряпкой на лбу?

Она улыбнулась и взглянула мне в лицо, как давным-давно это делала мама.

— Ты прожег только пару дыр в моем старом ковре, а вот мешок тебе придется искать новый. О коврике не беспокойся. Знаешь, когда я вбежала в комнату и увиде­ла, что кругом дым и мешок полыхает, а ты спишь на полу, я вовсе не рассердилась. Не-ет. На. Ешь кашу, ов­сяная. И попей этого теплого молочка. Вкусно? Достаточ­но сахара? Я сняла с тебя джинсы. Тебе бы надо носить нижнее белье, кудрявая ты головушка.

Я посмотрел через забранное проволочной сеткой окно в сторону старой школы и подумал о миллионах друзей, о миллионе лиц, о миллионе драк и потасовок и о целом городе, битком набитом такими хорошими людьми, каких только можно найти во всем мире.

Женщина все еще стояла на коленях около моей по­стели. Она положила руку мне на голову и сказала:

— Может быть, заснешь?

— Затылок. Болит. Дергает.

— Перевернись и ляг на животик. Вот хороший маль­чик. Я тебе потру затылок. Как, приятно?

Она терла и гладила, терла и гладила.

— Дождь идет? — спросил я и глубже зарылся в одеяло.

— Да нет яге. А что? — Она слегка похлопала меня по затылку.

— Я весь мокрый и холодный.

— Это тебе снится! — Она продолжала тереть и гла­дить мне затылок.

— Этот поезд сейчас сорвется и удерет?

— Сип.

— Все как-то странно, а? Слышу, как льет.

— Так лучше, когда я глажу? — Она продолжала тереть.

166

Лучше.

Перестань разговаривать и спи. Лучше.

Еще что-нибудь надо?

Ага.

Что?

Новый мешок для мусора.