Истории — катализаторы эффективной психотерапии и истории, конструирующие социальную реальность

Волшебные истории М. Эриксона

Сочиненные истории, используемые в психотерапии или воспитании, не всегда представляются их авторами с подробными инструкциями по использованию и сочинению подобных же «работающих» историй. К таким зашифрованным, «закрытым» историям мы относим «вол­шебные рассказы» Милтона Г. Эриксона.

Милтон Г. Эриксон сыграл выдающуюся роль не только как персо­на номер один в психотерапии (коллеги и современники считали его первым в психотерапии, как 3. Фрейда — первым в теории психоана­лиза), но и как практик, вернувший историям живой интерес со сторо-

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 71

ны соотечественников коллег-специалистов [Семинар с доктором ме­дицины.., 1994]. В Европе сказки и истории сохраняли популярность во многом благодаря практике юнгианского анализа, что же касается США, для американских психологов и психотерапевтов метафоры и истории Милтона Г. Эриксона стали настоящим открытием.

Истории Милтона Г. Эриксона существуют внутри целостного про­цесса воздействия психотерапевта на пациента и неразрывно связаны с другими формами воздействия. Рассказывая истории, М. Г. Эриксон устанавливал диагноз. Он считал, что наблюдательный психотерапевт сразу отметит, на какую часть историй пациент реагирует наиболее выразительно, хотя и молча. Эриксон всегда следил за поведенческой реакцией и всегда был в курсе относительно своего воздействия. По его мнению, наилучший результат достигается тогда, когда в пове­дении человека преобладает автоматизм, подсознание, то есть когда сознание не вмешивается. Милтон Г. Эриксон любил прибегать к кос­венному воздействию: «Пациент даже не замечал, что на подсознатель­ном уровне духовный контакт уже установлен» [Семинар с доктором медицины..., 1994, с. 15].

Истории Милтона Г. Эриксона в терапии используются на любой стадии терапии. Истории могут быть использованы в ряде случаев:

• как иллюстративный материал (выразительный рассказ, яркое впечатление оживляет простую мысль);

• как подсказка решения (у Эриксона всегда были наготове не­сколько историй из практики, в которых преодолевались сходные про­блемы; пациент сам устанавливал аналогию и находил выход из сво­его состояния, то есть косвенно был приведен к нужному решению);

• для самосознания (истории позволяют взглянуть на себя со сто­роны, исподволь наталкивают на определенные ассоциации и дают подсказку, что нужно изменить);

• для порождения идей и усиления мотивации (Эриксон умел най­тии случай, который мог породить в уме пациента определенную идею, он подбирал рассказы в определенной последовательности, укрепляя пациента в определенной мысли, и повторял подобные случаи какое-то время спустя);

• как средство лечебного воздействия на формы межличностных отношений (когда Эриксон анализировал межличностные проблемы — неуживчивость, манипулирование окружающими или самоуничиже-

72 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

ние, это было эффективным и наименее болезненным способом воз­действия на существующие у пациента формы отношения);

• как руководство к действию (психотерапевт выбирает из контек­ста своего рассказа значимую фразу и прямо или косвенно говорит ее пациенту);

• для уменьшения сопротивления в процессе психотерапии (что­бы «имплантировать» некую мысль, психотерапевт использует снача­ла один рассказ, потом другой, и вторая история-мысль мешает вос­стать после первой; в данном случае первая история скорее осядет в бессознательном пациента);

• для переосмысления и нового определения проблемы (симпто­мы складываются в определенный стереотип, переосмысление пред­полагает изменение этого стереотипа и решение проблемы пациента).

Кроме того, Эриксон всегда использовал юмор в своих историях. Он был противником какого-либо «единственно правильного» пути, постоянно подчеркивая, что не существует теории, которая подошла бы всем пациентам, настаивая на креативности психотерапевта и уни­кальности каждого случая.

При всем своем подчеркнуто уважительном отношении к индиви­дуальности каждой личности, М. Г. Эриксон, на наш взгляд, был все-таки авторитарным психотерапевтом. Судя по конспектам и воспоми­наниям его учеников, он чувствовал себя «экспертом» в любой ситуа­ции, предоставляя своим партнерам по общению или психотерапии пассивную, вторичную роль.

Он использовал косвенные способы воздействия и гипноз не толь­ко по отношению к коллегам и слушателям его семинаров, но и к чле­нам семьи. Его талант суггестивного воздействия, в том числе и сугге­стивного воздействия при помощи историй, на наш взгляд, позволял ему ощущать постоянную власть над окружающими. Вспоминая тео­рию А. Адлера, можно связать потребность Эриксона во власти с его физическими проблемами (он дважды в юности переболел полиомие­литом и в зените славы физически был ослабленным — плохо видел и передвигался в инвалидной коляске).

Даже обычные рассказанные истории он воспринимал в контексте суггестивного влияния на слушателя. Как отмечают его последовате­ли, есть три основные структурные сходства у гипноза и истории, рас­сказанной врачом:

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 73

1. терапевт беседует с пассивным пациентом;

2. пациент играет вспомогательную роль;

3. терапевт собирает минимум поведенческих данных. Истории используются в гипнозе, как и в психотерапии, для того,

чтобы определить, в какой степени пациент поддается гипнозу, а так­же для достижения раппорта. Приведем ниже один из примеров ис­пользования историй в контексте гипнотического влияния не только на пациентов, но и на участников семинара. Рассказывает господин Дж. К. Зейг:

«На следующее утро мисс Эриксон вкатила в дом для гостей инвалидную ко­ляску, в которой сидел Эриксон. Не говоря ни слова и ни на кого не глядя, он с трудом перебрался в свое рабочее кресло. Я попросил разрешения включить свой магнитофон. Не глядя на меня, Эриксон кивнул головой в знак согласия. Не отры­вая глаз от пола, он начал медленно говорить размеренным тоном:

Эриксон (Э.): Весь этот пурпур, верно, вызвал у вас шок?

Зейг (3.): Угу.

Э.: Я плохо различаю цвета.

3.: Я так и понял.

Э.: А красный телефон... подарили мне четыре студента выпускного курса.

3.:Угу...

Э.: Двое из них были уверены, что завалят экзамены по основным предме­там... а двое других боялись, что не сдадут... второстепенных предметов. Те двое, что боялись за основные дисциплины, но не беспокоились о второстепенных, сда­ли все экзамены. А те, что знали, что сдадут основные предметы, но провалят второстепенные... провалились по основным предметам, но сдали второстепен­ные. Другими словами, они выборочно отнеслись к предложенной мною помощи. (Эриксон в первый раз поднимает глаза на Зейга и задерживает взгляд.) Что каса­ется психотерапии... (Далее он определяет и исследует терапевтическую методи­ку)» [Семинар с доктором медицины..., 1994, с. 26].

Интересно, что господин Дж. К. Зейг, человек, над которым был поставлен этот небольшой эксперимент, впоследствии с восхищением анализирует приемы Эриксона. На примере этой встречи он показыва­ет, как Эриксон «взял его в оборот», а именно:

• вызвал путаницу мыслей (рассказ Эриксона был не в тему, но по поводу и с напряжением);

• Эриксон использовал слово «шок», что не описывало состояние господина Дж. К. Зейга, но предвосхищало, что будет;

74 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

— Эриксон не обращался прямо, не глядел в глаза, что тоже сбива­ло с толку;

• рассказ был рассказан так, что выпал потом из памяти;

• с первых минут Эриксон определил «жизненные координаты» и обращался потом с господином Дж. Зейгом, исходя из них:

• дал понять, что гостя ждут неожиданности:

• показал, что гостя ждет выборочная помощь, то есть его реко­мендации он может использовать, как и другие, выборочно;

• сообщил, что благодарность может быть в форме подарка;

• определил характер будущих взаимоотношений (он говорит, гость слушает);

• определил степень внушаемости гостя.

Впоследствии выяснилось, что данная история — правдивая, и это еще более наполнило светом фигуру Учителя для Дж. К. Зейга.

В гипнозе часто используют истории для запутывания, чтобы выве­сти клиента из равновесия. Расшатывая обыденное сознание, психоте­рапевты превращают клиента в человека более открытого к внушению. К дополнительным возможностям историй в данном ключе также от­носят помощь в самоосознании, творческий способ общения, возмож­ность безболезненно внедрить модель правильного образа жизни, определить духовные резервы, избавить от страхов.

М. Г. Эриксон был в психотерапевтическом процессе не только рас­сказчиком, но и смелым экспериментатором. Он не учил своих учени­ков в строгом смысле этого слова, скрупулезно передавая свои техно­логии. Поэтому вдвойне интересно, насколько его последователям уда­лось реализовать умение сочинять истории в собственной практике. В следующем параграфе мы более подробно остановимся на том, как использовали истории последователи Милтона Г. Эриксона.

«Волшебные сказки» и метафоры последователей М. Эриксона: практика сочинения историй в НЛП

Как мы уже писали в предыдущем параграфе. М. Г. Эриксон вернул практику сочинения историй в психотерапию, демонстрируя эффек­тивность данного способа воздействия на клиента. Психотерапевты, позиционирующие себя как практики нейро-лингвистического про­граммирования и обращающиеся к наследию М. Г. Эриксона, исполь-

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 75

зовали его предложения по включению лечебных рассказов в психоте­рапевтический процесс. Рассмотрим на конкретном примере это раз­витие рассказывания в американской психотерапии, взяв за основу из­данную в 1996 году в России работу К. Лэнктон и С. Лэнктона [Лэнк­тон К.. Лэнктон С, 1996].

Переводя на русский язык их книгу Tales of Enchantment: Goal-Ori­ented Metaphors for Adults and Children in Therapy, ее назвали «Вол­шебные сказки: ориентированные на цель метафоры при лечении взрослых и детей», фактически вводя в заблуждение читателей. В Рос­сии «волшебные сказки» — устойчивое словосочетание, подразуме­паюшее обращение к авторским или народным волшебным сказкам (сказкам с героями, превращениями и волшебством). В книге же идет речь не о сказках, а об эриксоновских лечебных рассказах.

Приемы М. Г. Эриксона в рассказывании историй подробно рас­смотрели Кэрол и Стивен Лэнктоны, приведя в своей книге схемы и примеры создания «метафор» для самых разных ситуаций клиентов. Как и М. Г. Эриксон, они не представляют истории как единственно надежное средство. Рассказывание историй — важный, но все-таки эпизод в процессе психотерапии.

М. Г. Эриксон всегда более сложно представлял процесс изменения личности. Он «лечил» не только рассказами, но и активно внедрялся в жизнь своего клиента (мог, например, отправиться с клиентом ужи­нать, договорившись с работниками ресторана об организации опре­деленного лечебного «приключения» для клиента). Кэрол и Стивен Лэнктоны и в этом вопросе поддерживают «классика современной психотерапии».

Например, описывая работу с эмоциями, они подчеркивают, что часто эмоции воспринимаются как самая сердцевина терапевтическо­го изменения, но работа с эмоциями должна сопровождаться соответ­ствующими изменениями в отношении, поведении, самовосприятии, d структуре семьи и т. д. В своей книге они указывают: «Существуют определенные критерии, по которым терапевт решает, подходят ли к случаю поведенческие метафоры и/или задания по обретению навыка. В основном это зависит от времени терапии, ресурсов самого пациен­та, способностей к коммуникации. То есть, если пациент способен хо­рошо общаться, если у него достаточно внутренних ресурсов и мало времени на терапию, здесь лучшим выбором будет метафора. Когда

76 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

же, наоборот, и пациент не "открывается", в нем мало ресурсов, а вре­мени на лечение предостаточно — тогда более подходят задания по обретению навыка. С большинством пациентов в курсе терапии ис­пользуются оба этих подхода» [Лэнктон К., Лэнктон С, 1996, с. 156].

Интересно, что, как и Дорис Бретт, Кэрол и Стивен Лэнктоны счи­тают, что повествования сказочного характера, где главные герои — животные, обычно не вызывают отклика у взрослого пациента и геро­ями рассказов стоит выбирать людей. Кроме того, они оказывают пред­почтение рассказыванию, а не чтению. «Мы не умаляем силу написан­ного слова, однако рассказывание историй с самого начала было уст­ным творчеством, и многие поколения традиционно воспринимали устную форму повествования. <...> Внимание терапевта должно быть сфокусировано на реакции слушателя во время рассказывания, а не на мешающем, закрывающем реакцию клиента тексте» [Лэнктон К., Лэн­ктон С, 1996, с. 12].

В своей книге они подробно описывают, как строить рассказы по работе с эмоциями, отношениями, поведением, самовосприятием, с се­мейной структурой, личностной организацией и исполнением роли, дисциплиной и удовольствием, как строить рассказы для детей.

Рассмотрим более подробно их рекомендации по работе с самовос­приятием. Цели, которые ставит перед собой психотерапевт в работе с клиентом, имеющим проблемы с самовосприятием, — научить уме­нию владеть собой, ассоциировать желаемые чувства со своим обра­зом и придать форму восприятию и состоянию чувств в отношении умения владеть собой в специфических ситуациях.

Конструирование центрального самовосприятия по Лэнктонам на­поминает рекомендации Бретт для сочинения историй для детей:

• необходимо направить клиента на возможно более точное опи­сание самого себя;

• следует определить несколько желаемых качеств или характери­стик;

• возможна помощь клиенту в демонстрации личного восприятия каждого качества, а также в поиске визуально-поведенческих ключей к каждому качеству (улыбок, поз, дыхания и т. п.);

• далее следует добавить к этому приукрашенному образу само­восприятия некоего поддерживающего Другого и помочь клиенту уви­деть взаимодействие между этими двумя фигурами.

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 77

Лэнктоны выстраивают длительную работу с самовосприятием, предусматривая создание различных его сценариев, а также «работу со временем». Имеется в виду, что клиент, принимая свои личностные изменения, описывает себя настоящего из своего будущего, когда он еще более достиг цели изменений. Лэнктоны рекомендуют давать де­тальное описание «динамики», это укрепляет изменения.

Итак, Милтон Г. Эриксон как бы подтолкнул к рассказыванию ис­торий своих коллег и учеников. Как мы уже упоминали, в США его называют «первым» в психотерапевтической практике, в том числе признавая его авторитет создателя колдовских лечебных историй.

Практика поэтической терапией на примере психотерапии жертв сексуального насилия

Независимо от того, пишет ли человек картины, сочиняет ли стихи, процесс самовыражения, особенно на фоне эмоционального напряже­ния, по мнению многих врачей, обладает лечебным действием. Рас­смотрим более подробно, как была использована в психотерапевтиче­ской практике поэтическая терапия в работе с пациентами, перенес­шими сексуальное насилие.

Авторы книги, которую мы избрали для примера представления данного вида психотерапии, — Ш. Маршалл и К. Кибер, — опирают­ся на исследования доктора медицинских наук США Дж. Линди, пред­ложившей определенный алгоритм в работе с чувствами жертв наси­лия средствами поэтической терапии. Ш. Маршалл и К. Кибер счи­тают, что чтение стихов помогает в психотерапевтической практике, однако более действенно в работе с чувствами не читать, а самому па­циенту писать стихи [Маршалл, Кибер, 1992].

Сочинение стихов поднимает на поверхность сознания вытеснен­ные образы. Если пациент работает совместно с психотерапевтом, спо­собным включить в свой арсенал поэтическую терапию, то сочинение стихов может дать необходимый материал для продуктивного реше­ния эмоциональных проблем пациента.

Ш. Маршалл и К. Кибер придерживаются точки зрения, согласно которой знание о решении проблемы уже находится внутри пациента. Направляемый процесс поэтической терапии способен коротким пу­тем прийти к этому решению. При этом авторы книги не называют

78 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

поэтическую терапию панацеей, предлагая использовать ее не вместо других форм поддержки пациента, а в сочетании с более традицион­ными формами психотерапии.

Авторы предлагают алгоритм работы, ориентированный на помощь жертвам, перенесшим сексуальное насилие. По сути, их книга — ру­ководство для практики поэтической терапии. Они подчеркивают, что не стоит смущаться и искать обязательные рифмы. Стихи могут быть «белыми», главное, чтобы сохранялась поэтическая форма выражения чувств и мыслей.

Для того чтобы пациент более уверенно ориентировался в типах стихосложения, авторы дают простейший урок по стихосложению. Они знакомят его с некоторыми поэтическими формами:

• баллада — повествовательная поэма в коротких станицах, напи­санная простым языком с использованием повторов;

• буколика — пасторальная поэма, обычно пишется от третьего лица;

• дифирамб — насыщенное радостными, счастливыми эмоциями стихотворение (или проза), свободно выражающее личность автора;

— дитти — небольшая рифмованная история; — элегия — печальное или воспевающее смерть стихотворение;

— эпос — величественное поэтическое повествование с долго

разворачивающимся сюжетом о героях или выдающихся людях;

• эротическое произведение — стихотворение или проза, побуж­даемые сексуальной энергией или связанные с ней;

• свободный стих— поэтическое произведение, обладающее ме­лодикой, но не имеющее размера или обязательных рифм;

• хайку — нерифмованное японское стихотворение из трех строк;

• гимн — песня, восхваляющая и прославляющая Бога;

• джинга — неполные рифмы и повторы звуков или слов в сти­хотворении или песне;

• лэ («птичья песенка») — короткая простая песня или баллада;

• лимерик — шуточное стихотворение из пяти строк с рифмовкой первой, второй и пятой, а также третьей и четвертой строк между собой;

• лирика — стихотворение, выражающее личные, субъективные чувства, а не повествующее о событиях со стороны [Маршалл, Кибер, 1992, с. 74].

Работа с жертвами сексуального насилия по данному алгоритму (средствами поэтической терапии) рассматривается на примере кон-

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 79

кретной истории девушки, пережившей не только инцест, но и судеб­ное разбирательство, в итоге которого ее отец — видный политичес­кий деятель одного из штатов США — был оправдан. Материалы ее поэтической терапии предлагаются для анализа, эмпатии и работы с другими клиентами. Это вполне распространенный прием, при ис­пользовании которого ожидается, что идентификация с героиней «рас­качает» самого «закрытого» пациента — жертву насилия. Согласно предлагаемому алгоритму, необходимо читать стихи Кайли (так зовут героиню) и высказывать свои чувства после прочтения стихов. Затем следует собственное стихотворчество.

Путь, который проделывает каждый пациент вслед за Кайли, вклю­чает в себя анализ проблемы «на уровне тела, разума и души».

1. Поэтическая работа с «переживаниями тела» предполагает обра­ щение к физическим процессам (ощущения необходимо высказать), к выражению чувств. Ожидается, что пациент готов «бросить вызов», быть смелым, чтобы быть искренним и честным в своей боли и стра­ хе. Высказывание деструктивных идей и переживаний далее изменя­ ется в осознание потребности заботиться о себе, потребности простить себя и свое тело, в необходимость разрешить себе быть счастливой.

I wont to be dead, Я хочу умереть,

but I already am. Но я все же живу.

I wont to be alive, Я хочу быть живой —

There's no feeling inside. Ощущать не могу.

There's too much pain Сколько боли во мне —

and I cant cry. Но нет слез, чтоб излить.

[Маршалл, Кибер, 1992, с. 23].

2. Страдания тела — лишь часть травмы, нанесенной жертвам сек­ суального насилия. Мысли, разум, а главное, отношение к себе пред­ ставляют собой второй фокус поэтической терапии. Последователь­ ность работы с мыслями и эмоциями сохраняется прежняя: признание (рассказ о них), выражение их, смелость для самых отчаянных откро­ вений, прощение себя, забота о себе и выбор процветания.

My life was dismissed Моя жизнь остановилась,

when I was three, Мне было тогда лишь три года.

Oh my goodness, oh gaily gee. О Господи, о Боже мой!

80 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

Does that make a difference. Но разве это меняет что-то

То you or те? Для тебя, для нас с тобой?

[Маршалл, Кибер, 1992, с. 57].

3. Третий фокус (третий этап) поэтической терапии — примирение жертвы насилия с Высшей силой, которая «позволила» случиться на­силию. Это возвращение веры, а значит, возвращение надежды на луч­шее будущее. Рассказ, выражение чувств, вызов, принятие и проще­ние, забота о себе, выбор процветания в данном ключе обретают осо­бое значение. Если первый и второй этапы (фокусы) носили скорее аналитический характер, разбирая прошлую реальность на различные составляющие, то миссия данного этапа — интеграция всего позитив­ного и возвращение к жизни бывшей жертвы.

Letting go is process. Свободу обрести — нужно время.

I grieve the changes Сбрасывать старую кожу очень больно.

and deal with today Преодолеть стремлюсь я

as best I know how. каждый день

I fear the future, И сил для этого молю.

and pray for the strength. Хоть будущее и страшит меня,

As I do, this life Я молюсь, а эта жизнь все продолжает

Still goes on around me. Вокруг меня свое коловращенье.

I step back to see Я отступаю назад, чтобы увидеть,

what is happening inside, Что происходит во мне.

Just to see, it's exactly И вижу всю себя теперь

what's supposed to be. Такой, какая есть.

[Маршалл, Кибер, 1992, с. 67].

Психотерапия жертв сексуального насилия, как любая психотера­певтическая работа с травмой личности — физической и психической, сопряжена для психиатра или психолога с необходимостью быть пpo­фессионалом высокого класса. Поэтическая терапия расширяет воз­можности психотерапии, делает инструменты лечебного воздействия более точными и действенными. Освоив поэтическую терапию, па­циент активнее принимает участие в процессе своего выздоровления.

Мы полагаем, что поэтическую терапию возможно практиковать также в ситуации психотерапии страданий от неразделенной любви и в случае других сложных эмоциональных состояний, сопряженных с экзистенциальными проблемами.

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 81

Нарративы, создающие многомерное пространство и изменяющие прошлое, настоящее, будущее

«Конструирование иных реальностей», по Джилл Фридман и Джину Комбсу [Фридман Дж., Комбс Дж., 2001], осуществляется на основе постмодернистской философии, которая пока в достаточной мере не обосновалась в отечественных социальных науках, по-прежнему пре­имущественно «количественных» — ориентированных на «средние» данные и «норму».

Основные идеи постмодернизма заключаются в следующем:

• реальность социально конструируется;

• реальность конструируется через язык (повседневная жизнь — это, прежде всего, жизнь посредством языка, который люди разделяют друг с другом, язык не отражает природу, язык создает известные нам природы);

• реальность организуется и поддерживается через нарратив, ис­торию (создание историй не просто касается жизни, это и есть челове­ческая жизнь);

• не существует абсолютных истин.

Придерживаясь идеи социального конструирования реальности, Дж. Фридман и Дж. Комбс поясняют, что социальные реальности кон­струируются представителями культуры по мере взаимодействия друг с другом, поколение за поколением, день за днем. Это означает, что люди создают Историю и истории, а дети, рождаясь и взрослея, попа­дают в определенные истории и их «ожидает» определенное место в Истории. Эти идеи перекликаются с девизами А. Адлера или со «сце­нариями» Э. Берна (см. часть 3), однако адлеровские жизненные деви­зы или берновские «сценарии» — более локальный уровень анализа, затрагивающий главным образом родительские фантазии о ребенке и собственный детский опыт развития. В постмодернистском прочтении история захватывает не только индивидуальный пласт, но и более об­щий — родовой, общинный, классовый.

Человек рождается не только как ребенок конкретных родителей, но и как представитель определенной фамилии, социального слоя, на­циональности, культуры и т. п. Освоение, принятие своей «истории» отчасти, на наш взгляд, можно назвать и социализацией, поскольку

82 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

социальный контекст, который осваивает ребенок, постоянно констру­ируется как текст с условиями, правилами, нормами.

При этом значимо, что истории индивидуальных жизней могут вли­ ять на устройство целых культур, помогая переосмыслению привыч­ ных ценностей. Как правило, это истории-жизни героев (Жанна д'Арк), но, бывает, и истории «простых смертных» (Таня Савичева).

Культурные истории влияют на то, как люди интерпретируют свой повседневный опыт и как их повседневные поступки влияют на исто­рии, которые циркулируют в обществе. «Я» постоянно творит себя че­рез нарративы (рассказы, истории), которые включают других людей, взаимно переплетенных в этих нарративах: «Нарративная метафора предполагает, что люди проживают свою жизнь через истории — ис­тории, формирующие их жизнь и вызывающие реальные, не вообра­жаемые эффекты, — и что эти истории обеспечивают структуру жиз­ни» [Фридман, Комбс, 2001, с. 108].

Фридман и Комбс пишут, что человеку следует взять на себя ответ­ственность за непрерывное конструирование себя как того, кем он хо­тел стать, поскольку у каждого есть выбор, какую «историю» считать своей. Авторы считают также, что нам необходимо «освежать собст­венные истории», чтобы не оставаться в плену отживших иллюзий.

Рассматривая человеческую жизнь как историю, мы непосредст­венно выходим на понятия «сюжет» и «смысл». Смысл стал централь­ным понятием, он поясняет, как интерпретируется мир, какими кода­ми регулируется, позволяет понять, в каком смысле саму культуру можно рассматривать как «текст».

История включает в себя различные «модальности» мира, в том числе социальную реальность, или, точнее, «социальные реальности». Социальные реальности не могут быть абсолютными истинами, но это не является препятствием для их реального влияния на развитие лич­ности.

Другое важнейшее понятие видения человеческого опыта как тек­ста — понятие «доминирующий нарратив», или «главная», «наиболее привлекательная» история, на которую равняется, например, большин­ство данного слоя или данной субкультуры. Доминирующие наррати­вы — единицы власти, «политический компонент» социальной реаль­ности. Они находят свое отражение в сюжетах кинофильмов и литера­турных бестселлерах. Альтернативные конкурирующие истории не

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 83

размещаются в пространстве «официальных каналов» и вынуждены искать выражение в «подпольных» пространствах.

Доминирующие нарративы для нас интересны также тем, что они не просто являются отражением реальности. Фридман и Комбс цити­руют Дж. Уайта, который пишет, что люди склонны интернализиро­вать доминирующие нарративы своей культуры, легко веря, что они содержат истину об идентичности. Это означает, что, принимая доми­нирующие нарративы, человек делает их основой своего текста, исто­рии. То есть, говоря словами М. Фуко, «люди склонны становиться послушными телами» под влиянием доминирующих нарративов. В этом их деструктивная роль, поскольку происходят дегуманизация и объективация множества людей, подчиненных доминирующим нарра­тивам.

Авторы книги подчеркивают, что люди рождаются в историях. Они определенным образом конструируют свои воспоминания и рассказы о своем прошлом. Важно помнить, что когда что-либо мы оставляем «без истории», мы фактически вычеркиваем это из своей памяти, из реальной жизни.

Фридман и Комбс активно используют также понятие «дискурс». В их прочтении дискурс — система утверждений, практик и установ­ленных структур, обладающих общими ценностями [Фридман, Комбс, 2001, с. 68].

Они считают, что образовательная система, с ее сильным акцентом на знание верного ответа, приучает людей прислушиваться к таким фактам, которые уже заранее заданы, сравнивая их с «нормативными» стандартами (это называется «воспроизводить доминирующий дис­курс»).

Свою задачу авторы, как консультирующие психологи, видят в том, чтобы в человеческой истории прислушиваться к тому, чего не знают. Они пытаются открыть пространство для тех аспектов жизненных нар­ративов людей, которые еще не обрели свою историю.

Фридман и Комбс ставят для себя задачу деконструировать «фак­тичность» нарративов людей (показать их неочевидность и неодно­значность). Они считают, что такая деконструкция ослабляет хватку ограничивающих историй («доминирующих нарративов») и тогда у человека появляется возможность иначе увидеть («прочитать») свою жизнь. Бесполезно искать один-единственный реальный или истинный

84 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

смысл любого текста (истории), поскольку все нарративы полны про­белов и двусмысленностей, они не дают однозначный или «главный» сюжет. Когда мы «открыты» для прочтения множества смыслов чело­веческой истории, мы слушаем «деконструктивно», то есть слушаем множество возможных смыслов, сюжетов, линий, не выделяя «пра­вильный» смысл.

Это важно еще и потому, что доминирующие истории могут пора­бощать человеческие жизни, поэтому деконструировать доминирую­щие истории — это означает освобождать человека.

Однако, подчеркивают Фридман и Комбс, не следует игнорировать доминирующие истории, доминирующий дискурс. Так, например, в расистском обществе игнорировать расизм (не принимать его пози­цию, но делать вид. что его не существует)— значит поддерживать его существование.

Фридман и Комбс называют ряд положений, которые помогают по­нимать нарративы и работать с историями человеческой жизни, напри­мер «переписывать» их.

1. Все зависит от того, какой нарратив доступен человеку, то есть от доступности наряду с доминирующим нарративом альтернативных нарративов (например, доступность в процессе развития личности не только патриархатного, но и феминистского дискурса).

2. Истории становятся преобразующими лишь в их исполнении, то есть история проигрывается и лишь тогда по-настоящему осуществля­ется.

3. Все становится реальнее, когда произносишь это вслух (тоже сво­его рода реализация, сказал — практически сделал).

4. Полезно задумываться над тем. что делает истории настолько притягивающими и каким образом они захватывают наше чувство и воображение.

5. Изменение точки зрения в анализе истории почти всегда прино­сит другие детали, другие эмоции или другие смыслы.

6. Пересочинение требует анализа ландшафта действия: необходи­мо «увидеть» детали в нескольких модальностях и отразить точки зре­ния различных «персонажей» истории.

Сам акт пересочинения истории требует личностного действия пси­холога. Деконструкция истории становится фокусом совместной ра­боты, и проблемная история превращается в предпочтительную.

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 85

Фридман и Комбс в своей работе используют понятие «ландшафт сознания», что означает в их прочтении воображаемую территорию, на которую люди наносят смыслы, желания, намерения, убеждения, обязательства, мотивации, ценности и т. д. — все, что связано с их опы­том на ландшафте действия.

Истории служат интерпретативными устройствами, порождающи­ми смысл; истории находятся на ландшафте сознания и обрамляют на­стоящее гипотетическим прошлым и предсказанным будущим. Декон­струировать историю — это означает буквально меняться местами с клиентом и говорить о многообразии идей и сюжетов внутри истории.

В постмодернистском мире этика фокусируется на конкретных лю­дях, переживающих конкретный опыт, и проявляется значительный скептицизм в отношении применимости любых всеобъемлющих, уни­версальных, безразмерных утверждений истины. Любой дискурс — это история, и любая история всегда рассказывается с некоей точки фения. Однако верно и продолжение: возникающая новая история влияет на мысли человека о будущем.

По мере того как люди все больше освобождают свое прошлое от влияния проблемно-доминирующих историй, они получают возмож­ность предвидеть, ожидать и планировать менее проблемное будущее.

Фридман и Комбс предлагают следующий формат практики для развития историй (именно как инструмент обучения, но не как пред­писание или рецепт).

1. Начинайте с уникального эпизода. Даже когда люди описывают проблемно-насыщенные истории, они часто упоминают или подразу­мевают переживания, которые не соответствуют этим историям.

2. Убедитесь, что уникальный эпизод представляет предпочтитель­ный (конструктивный, продуктивный и т. п.) опыт.

1. Обозначьте историю на ландшафте действий.

2. Обозначьте историю на ландшафте сознания.

3. Спрашивайте об аспектах прошлого, в которых есть что-то об­щее с уникальным эпизодом или смыслом уникального эпизода.

3. Обозначьте историю прошлого события на ландшафте действия.

4. Обозначьте истории прошлого на ландшафте сознания.

4. Создавайте историю, связывающую прошлый эпизод с насто­ящим.

5. Задавайте вопросы, распространяющие историю на будущее.

86 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

Такую работу с историями Фридман и Комбс называют нарратив­ной терапией, подчеркивая, что вся нарративная терапия — соиссле­дование, требующее как определенных умений и навыков, так и опре­деленного настроя на контакт с клиентом.

«Режиссерский симптом» Ф. Василюка

Случается, что в процессе психотерапии текст истории бывает скрыт, неочевиден. К созданию текста при помощи нестандартных процедур можно, на наш взгляд, отнести активное управляемое воображение, используемое, например, в аналитической психологии для выявления проблемы. Однако активное воображение используется и в практике психотерапевтической, для создания определенных «картин» и сюже­тов с лечебными целями. В этом случае можно говорить о создании, моделировании истории, которая вполне может быть представлена как сценарий, как словесная карта, но от этого она не утрачивает своего предназначения создавать или воссоздавать вербализованную реаль­ность человеческого сознания.

В качестве примера «неявной истории» рассмотрим технику, пред­ставленную Ф. Е. Василюком, которую он назвал «режиссерский сим­птом» [Василюк, 1992].

По признанию автора, эта техника, в которой интегрировался весь предыдущий опыт психотерапевта, родилась спонтанно в процессе психологического консультирования с «продвинутым» клиентом, ко­торый жаловался на неудовлетворенность жизнью (по В. Франклу — на экзистенциальную фрустрацию).

Предметом работы стала проблема ощущения несостоятельности клиента, которую Ф. Е. Василюк, увлеченный в то время НЛП, пона­чалу решал в рамках нейро-лингвистического программирования. Од­нако готовый на более сложную и неординарную работ)' клиент под­виг терапевта на творческое психотерапевтическое экспериментиро­вание.

Ф. Е. Василюк использовал для работы компетентность клиента и передал ему самому функцию поиска выхода, решения проблемы. Для этого он, в соответствии со своим увлечением НЛП. погрузил клиента в транс и отправил его в воображаемое путешествие в театр, который клиент хорошо знал и мог детально представить (использовал управ-

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 87

ляемое воображение). Затем трансовое безмолвие было специальным образом разрушено, клиент получил возможность разговаривать с те­рапевтом по ходу фантазирования. Тогда терапевт предложил фанта­зирующему клиенту представить себя режиссером этого театра: «Ин­тересно, как бы вы прошли эти последние метры, будь вы режиссером этого театра? Какой походкой? С какой осанкой?» [Василюк, 1992, с. 108-109].

Превратив клиента в режиссера театра, терапевт фактически полу­чил доступ ко всем «сценариям» театра — здесь аналогия с историями более чем очевидна. Далее терапевт попросил «осуществить» опреде­ленный текст, выбор которого обусловлен задачами психотерапевти­ческого процесса: «Вы сами писали пьесу, в ней много автобиографи­ческого. Одному из актеров предстоит в этой пьесе играть роль "несо­стоятельного человека", другому, наоборот, — "состоятельного". На сегодня главная задача репетиции — "поставить" им соответствующее внутреннее самоощущение, дать им внутренне зафиксировать этот об­раз» [Василюк, 1992, с. 109].

Итак, используя придуманную технику, Ф. Е. Василюк получает доступ к доминирующим нарративам клиента (именно доминирующий нарратив определяет сюжет пьесы со всеми ее подробностями), а так­же тестирует на прочность альтернативные (проблемные) нарративы (в данном случае образы «состоятельности» личности). Также Ф. Е. Ва­силюк, сам того не предполагая, использует и другие технические при­емы нарративной психотерапии, например проговаривание новой ис­тории, изменяющей эмоциональный настрой и смыслы. Фактически речь идет о пересочинении истории (история «несостоятельности» пе­реписывается как история «состоятельности» личности).

Этот процесс закрепляется тогда, когда терапевт предлагает себя в качестве актера, которому режиссер (клиент) должен пояснить свое­образие исполнения той или иной роли (они подробно договаривают­ся о внешнем виде, движениях и даже о том, какие образы необходимо поддерживать в сознании, чтобы роль удалась).

Ф. Е. Василюк, раскрывая свои технологические секреты, искрен­не сообщает, что в первый сеанс не успел формально завершить свою процедуру: «Время консультации истекало, и мне осталось только до­говориться с пациентом о следующей встрече. Возможности обсудить произошедшее уже не было, что меня, откровенно говоря, обрадова-

88 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

ло: я ощущал, что интеллектуальный анализ был тогда неуместен и мог лишь ослабить достигнутый психотерапевтический эффект» [Ва­силюк, 1992, с. 113]. Тем не менее последующий эффект для клиента от данной работы превзошел его ожидания.

На основе подробного анализа своего психотерапевтического воз­действия Ф. Е. Василюк предложил пошаговую технологическую схе­му постановки «режиссерского» симптома.

Режиссерская постановка симптома. Схема методики [Василюк, 1992, с. 114]

1. Идентификация симптома.

□ Обнаружение ключевого негативного состояния. □ Поименование.

□ Установление оппозиции (выбор противоположности для нега­ тивного состояния).

2. Создание условий для психотерапевтической проработки симп­ тома.

• Мотивировка.

• Релаксация.

• Разделение сознания и тела.

• Путь к театру.

• Пробуждение речи.

• Введение пациента в роль режиссера.

• Определение задач репетиции.

3. Режиссерская постановка симптома.

□ Внешний облик обладателя симптома.

□ Вхождение психотерапевта в роль актера.

□ Режиссура симптома:

• режиссура позитивного состояния;

• режиссура негативного состояния;

• формирование психологической защиты.

4. Возвращение пациента в обычное состояние сознания.

• Отдых режиссера.

• Превращение режиссера в пациента.

• Из театра — в консультацию. □ Отдых после путешествия.

• «Натурализация» поставленного симптома. □ Пробуждение.

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 89

Ф. Е. Василюк признает, что «рассматривая представленную мето­дику, внимательный взгляд легко обнаружит, что она вся состоит из "технических" заимствований. Здесь есть и роджеровское стремление эмпатически понять пациента, и желание довести это понимание до чувственно-телесного уровня, характерное, например, для процессу­альной работы А. Минделла; есть и фиксация двух взаимосвязанных и противоположных психических состояний, и попытка их олицетворе­ния — операции, постоянно применяемые в гештальттерапии и психо­драме; есть и конфузные процедуры эриксоновского гипноза, когда несколько психических реальностей сложным образом сопрягаются друг с другом; есть и семиотическая работа с текущим переживанием в духе метода фокусирования Ю. Джендлина, и использование прин­ципа парадоксальной интенции В. Франкла; и конечно же — что сразу бросается в глаза — многие методические приемы нейро-лингвисти­ческого программирования. Пожалуй, главное, что составляет отличи­тельную черту описанной методики, — это происходящая в ней ревер­сия ролей пациента и психотерапевта... Благодаря этому перевертыва­нию удается сохранять в фокусе ясного сознания пациента его симптом и в то же время передать пациенту все бразды правления психоте­рапевтической проработкой этого симптома» [Василюк, 1992, с. 117].

К сожалению, в начале 1990-х годов идеи нарративной психотера­пии не были известными в отечественной психологической практике, и потому, на наш взгляд, не были идентифицированы данным автором как характерные, присущие его технике (его подходу). Также мы выра­жаем сожаление в связи с увлечением отечественных психологов и психотерапевтов работой с бессознательным в противовес работе с со­знанием клиентов. Без всякого сомнения, тайная власть психотерапии локализована именно в области влияния на бессознательное объекта терапевтического воздействия, однако для конструктивной работы по самоизменению и усилению клиента самого по себе (без внешнего терапевтического участия) более подходит работа с его сознанием.

Психоанализ как литературное творчество

Представляя использование сочинения историй в психотерапевтиче­ском процессе, можно сделать следующий шаг, следующее обобще­ние и представить то или иное направление в психотерапии в виде раз-

90 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

ных историй, описывающих различные реальности жизни. В этом кон­тексте первой должна быть рассказана история ортодоксального пси­хоанализа. Оказывается, в одном из своих интервью 3. Фрейд эмоцио­нально и тщательно представил свою «другую» роль, свое другое «до­стоинство», что особенно заинтересовало нас в контексте сочинения историй в психотерапии.

Он говорил, что все считают его ученым, полагают, что он отстаи­вает научный характер своей работы, что сфера его деятельности огра­ничивается лечением психических заболеваний. Но... это, по призна­нию 3. Фрейда, ужасное заблуждение. В интервью он называет себя ученым по необходимости, а не по призванию: «в действительности я прирожденный художник». 3. Фрейд считал, что ему удалось обход­ным путем прийти к цели и осуществить мечту — остаться писателем, сохранив видимость, что является врачом [Хиллман, 1997].

Дж. Хиллман в своей статье, посвященной «литературной деятель­ности» 3. Фрейда и других классиков психоанализа, поясняет, что «по­этическая основа сознательного разума» является центральной идеей великого психоаналитика. Любая история болезни — выражение этой поэтической основы, поэтический вымысел.

В процессе создания своих наиболее известных работ 3. Фрейд по­степенно все далее отходит от линии анализа фактов, ему все менее необходима «эмпирика». В бестселлерах — история болезни «Фобия пятилетнего мальчика» (1909) (история о маленьком Гансе) и история болезни «Замечания о заболевании паранойей» (1911) (известная как случай Шребера) — 3. Фрейд выступает скорее в качестве коммента­тора. Он не анализирует факты, ему интересна не патология как тако­вая, а сложившаяся, произошедшая история. Позднее 3. Фрейд вооб­ще перестает нуждаться в помощи пациентов в качестве основы для своих «литературных опусов». Дж. Хиллман пишет, что невозможно найти эмпирические доказательства для его более поздних работ «То­тем и табу», «Моисей и монотеизм». 3. Фрейд «снимает эмпирическую маску» и творит свободно, как писатель.

Дж. Хиллман сопоставляет «писательские» таланты и «литератур­ные тексты» 3. Фрейда, К. Юнга и А. Адлера, сравнивает «психиче­скую реальность», или, вернее сказать, психические реальности, со­здаваемые великими психоаналитиками. Дж. Хиллман пишет, что Юнг ставил в вину Фрейду способ создания сюжетов.

Истории — катализаторы эффективной психотерапии... 91

Юнг считал, что сюжеты не развиваются параллельно истории жиз­ни личности. С точки зрения К. Юнга, каждый носит в себе свой соб­ственный сюжет и по мере индивидуации пишет историю жизни как в прямом, так и в обратном порядке. Адлеровский метод построения сюжетов Дж. Хиллман считает больше схожим с фрейдовским, по­скольку он монистический, то есть однозначный. Истории болезни, подчеркивает Дж. Хиллман, звучат как рассказы в процессе терапии. Искушенные пациенты уже приходят со своими историями, и стиль рассказа пациентом истории отчасти составляет основу постановки диагноза.

Диагноз Дж. Хиллман представляет в виде карикатурного изобра­жения проблемы на языке клиницистов для чтения клиницистами. Те, кто занимается литературой, поясняет Дж. Хиллман, видят психоло­гию в литературе, но стоит уметь видеть литературу в психологии: «Мы можем рассматривать историю болезни как форму вымысла, ко­торый получает точное изображение и не всегда опознает себя в каче­стве такового» [Хиллман, 1997, с. 47]. Объектом исследования учено­го становится воображаемая реальность историй, создающихся как в воображении психотерапевтов, так и в воображении обычных людей, так как необходимо вспоминать свои истории, чтобы утвердиться в ис­тории, которую считаешь своей.

Дж. Хиллман описывает «столкновения» великих психоаналитиков как разногласия писателей, по-разному представляющих нашу жизнь. Так, 3. Фрейд анализировал литературное воображение, описывая дру­гих людей, а К. Юнг — представляя себя как «других людей». От Фрейда мы узнаем, что литературное воображение реализуется непо­средственно в исторической реальности. Юнг же свидетельствует, что по литературное воображение реализуется непосредственно в нас са­мих, поэтические и драматические вымыслы составляют содержание нашей психической жизни. Наша жизнь в душе есть жизнь в вообра­жении.

Итак, в исследовании юнгианского психоаналитика Дж. Хиллмана мы вновь встречаем яркую постмодернистскую мысль о множествен­ности миров, поскольку именно в психологическом отношении мно­жественность миров связана с множественностью перспектив, опре­деляющих субъективность («посредством наших глаз смотрит множе­ство глаз»). Вне всякого сомнения, сходство идей не означает сходство

92 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

первоначальных посылов: Дж. Хиллман выводит свой «постмодерни­стский» гезис о множественности субъективною благодаря юнгиан­скому анализу и признанию «многобожия» психической реальности человека («Существует один и тот же мир, в жизни которого мы уча­ствуем, но всегда посредством той или иной ведущей фигуры в опре­деленной мифологической теме» [Хиллман, 1997. с. 65]).

Необходимо также отметить, что современные исследователи в со­здании своих интерпретаций культуры и психотерапии подчеркивают «внешний», формирующий субъектность, характер наиболее извест­ных «психологических комплексов», описанных как литературные сю­жеты (например, «комплекс Эдипа») [Фуко, 2005]. Это означает, что психологические феномены, связанные с психическим и психологи­ческим здоровьем или нездоровьем, которые могут восприниматься нами как «естественные», перманентно присущие человеку, создают­ся теми, кто описывает и интерпретирует данные психические фено­мены, то есть создает саму «историю болезни».

Таким образом, создание, сочинение историй можно рассматривать в контексте технологий психологического воздействия на пациента или клиента в процессе психотерапии (подробнее см. «технологиче­ские истории» М. Г. Эриксона и его учеников, практику поэтической психотерапии, режиссерскую постановку симптома Ф. Василюка и т. п.) и в более глобальном контексте — в контексте конструирования соци­альной реальности, что отчасти было представлено нами в нарратив­ной психотерапии, а также в описании «литературного значения» пси­хоанализа.

Подчеркивая интерес не только современных психологов-практи­ков, но и исследователей к историям, создающимся людьми, мы мар­кируем данную область социально-психологического знания как наи­более активно развивающуюся и обещающую множество невероятных открытий [Гоффман, 2003 и др.].

Список рекомендуемой литературы

1. Байярд Р., Байярд Дж. Мой беспокойный подросток. М.: Семья и школа, 1995.

2. Бретт Д. «Жила-была девочка, похожая на тебя...». М.: Класс, 1996.

Список рекомендуемой литературы 93

3. Василюк Ф. Е. Режиссерская постановка симптома (Психотера­певтическая методика)//Московский психотерапевтический журнал. 1992. №2.

4. Бачков И. В. Сказкотерапия: Развитие самосознания через пси­хологическую сказку. М.: Ось-89, 2001.

5. Гиппенрейтер Ю. Б. Общаться с ребенком: как? М.: ЧеРо, 1998.

6. Гоффман И. Анализ фреймов: Эссе об организации повседнев­ного опыта/Пер. с англ.; Под ред. Г. С. Батыгина и Л. А. Козовой; Вступ. ст. Г. С. Батыгина. М.: Институт социологии РАН, 2003.

7. Зинкевич-Евстигнеева Т. Д. Практикум по сказкотерапии. СПб.: Речь, 2002.

8. Ильин И. П. Постмодернизм от истоков до конца столетия. М.: Интрада, 1998.

9. Калмыкова Е. С., Мергенталер Э. Нарратив в психотерапии: Рассказы клиентов о личной истории (часть I, П)//Психологический журнал. 1998. №5, 6.

10. Крейри Э. Учимся владеть собой. СПб., 1995.

11. Лэнктон К., Лэнктон С. Волшебные сказки: Ориентированные на цель метафоры при лечении взрослых и детей/Пер. с англ. Воро­неж: НПО «МОДЕК», 1996.

12. Маршалл Ш., Кибер К. Власть прикосновения: Поэтическая те­рапия — способ исцеления от перенесенного сексуального насилия. М.:САФО, 1992.

13. Помощь родителям в воспитании детей/Пер. с англ.; Общ. ред. и предисл. В. Я. Пилиповского. М.: Прогресс, 1992.

14. Семинар с доктором медицины Милтоном Г. Эриксоном (Уроки гипноза)/Ред. и коммент. Дж. К. Зейга; Пер. с англ. М.: Независимая фирма «Класс», 1994.

15. Соколов Д. Сказки и сказкотерапия. М: НФ «Класс», 1997.

16. Фрейд 3. Анализ фобии пятилетнего мальчика//Психоанализ детских неврозов. Ред. и авт. предисл. И. Ермаков. М.; Л.: Госизда­тельство, 1925.

17. Фрейд 3. Психология бессознательного. М.: Просвещение, 1989.

18. Фридман Дж., Комбс Дж. Конструирование иных реальностей. М: Класс, 2001.

19. Фуко М. Интеллектуалы и власть. Часть 2. Статьи и интервью. М.: Праксис, 2005.

94 Сочинять — значит лечить, социализировать и вводить в транс

20. Хиллман Дж. Исцеляющий вымысел/Пер. с англ. Ю. М. Донца; Под общ. ред. В. В. Зеленского. СПб.: Б.С.К., 1997.

21. Хямяляйнен Ю. Воспитание родителей: Концепции, направле­ния и перспективы/Пер. с фин. М.: Просвещение, 1993.

22. Шрагина Л. И. Процесс конструирования метафоры как объект психологического исследования//Психологический журнал. 1997. № 6.

23. Юнг К. Г. Собрание сочинений: В 19 т. / Пер. с нем. М.: Ренес­санс, 1992.

24. Юнг К. Г. Тэвистокские лекции: Аналитическая психология: ее теория и практика Сост., предисл. и пер. с англ. В. Менжулина. Киев: СИНТО, 1995.