Е.В. Тумакова

Тюменский государственный университет

АКТИВНЫЕ СПОСОБЫ СЛОВООБРАЗОВАНИЯ

В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ

(на материале массовой литературы)

В последние десятилетия наше общество претерпело множество изменений, и это, безусловно, не могло не отразиться на языке. Сейчас современный русский язык переживает необычайный всплеск активности различного рода речевых процессов, проявляющихся практически на всех его уровнях. Как отмечают исследователи, «современный русский язык живет интенсивно, все механизмы его действуют сверхактивно», поэтому понимание и изучение процессов, происходящих в нём, является важной и актуальной задачей [Земская 2000: 18].

Действительно, «динамика языкового развития столь ощутима, что не оставляет равнодушных ни в кругу лингвистической общественности, ни в среде журналистов и публицистов, ни среди обычных граждан, не связанных профессионально с языком» [Валгина 2003: 3].

Особого внимания в этом отношении заслуживает так называемая массовая литература, «тексты которой аккумулируют наиболее характерные приметы современной языковой ситуации, вкусовых пристрастий различных социальных групп» [Черняк 2007: 386]. Массовая литература достаточно точно отражает те активные процессы, которые происходят в настоящее время в языке, поскольку она ориентирована на стереотипного, массового читателя, живущего в состоянии социально-политической и речевой нестабильности. Как отмечают исследователи, «общей чертой, объединяющей произведения, созданные в русле массовой литературы, является стремление их авторов погрузить читателя в стихию живой речи» [Черняк 2007: 389].

По наблюдениям ученых, словарный состав языка в настоящее время переживает неологический бум [Валгина 2003: 75]. В нашей речи появляется множество новых слов, и далеко не последнюю роль в этом процессе играет словообразование. Ведь возникновение новых слов зачастую является результатом деривационных процессов. «Словообразование в высшей степени подвижно, в его системе заложены большие потенции, реализация которых практически не ограничена» [Валгина 2003: 130-131].

В настоящее время многие писатели, публицисты, журналисты прибегают к использованию новых, не зафиксированных в словарях лексем. Это обусловлено как собственно языковыми, так и экстралингвистическими причинами. Новое слово привлекает внимание читателя своей необычностью, экспрессивностью, подчеркнутой эмоциональностью. Кроме того, оно помогает автору передать различные смысловые оттенки и при этом сэкономить речевые средства.

Вследствие этого особой активностью в настоящее время характеризуются компрессивные способы словообразования. Под компрессивным словообразованием следует понимать узуальное и окказиональное создание лексических единиц на базе словосочетаний или предложений. Производные, созданные такими способами, включают в свое значение семантику мотивирующих слов.

Поскольку массовая литература, как уже было отмечено, так или иначе отражает активные речевые процессы, небезынтересно было бы проанализировать, какие способы образования новых слов используются авторами подобных текстов.

Материалом для данного исследования послужили произведения О. Робски («Устрицы под дождем», «День счастья – завтра», «Casual», «Про любоff/on»), К. Собчак и О. Робски («Zамуж за миллионера, или Брак высшего сорта»), М. Кетро («Женщины и коты, мужчины и кошки»), Л. Лениной («PERFECTION: Страсть к совершенству»). Указанные произведения можно обозначить термином женские романы, во-первых, потому что их авторами являются женщины. Кроме того, эти тексты предназначены именно для женской аудитории, а в качестве главных персонажей в них выступают женщины.

Немалую долю новообразований, встречающихся в указанных произведениях, составляют дериваты, образованные компрессивными способами. Одним из таких способов является аббревиация – создание сложносокращенных наименований на базе нескольких лексем. Так, в анализируемых текстах встречаются новые буквенные аббревиатуры, которые тут же (в ближайшем контексте) подвергаются расшифровке: КБУ – это аббревиатура, придуманная ею еще несколько лет назад. Коротенький – богатенький – умник (Робски О. «Про любоff/on»); Приведем примеры организации отношений с Простыми и Непростыми людьми (ПЛ и НЛ) (Кетро М. «Женщины и коты, мужчины и кошки»).

В данных текстах используются также аббревиатуры, представляющие собой соединение усеченной основы и целого слова: Для девушек, убежденных – как и автор этих строк – что наглость второе счастье и что счастьем этим их бог не обделил, существует экстремальный спецрецепт (Собчак К., Робски О. «Zамуж за миллионера или брак высшего сорта»); Я же, чтобы ему было понятнее, научилась упирать руки в бока и говорить: «Шо?!» «Спецшо» произносится особым образом: угрожающе мягкое ш неожиданно завершается высоким вздрагивающим «колоратурным» о (Кетро М. «Женщины и коты, мужчины и кошки»). Поскольку семантика этих новообразований прозрачна, специальных пояснений в тексте относительно их значения не дается. Однако во втором примере, как видим, один из мотивирующих компонентов непосредственно предшествует вновь создаваемой лексеме.

К компрессивным способам словообразования относятся также производные, созданные путем сложения или сращения. Есть подобные новообразования и в анализируемых текстах: Села в машину, доехала до «Седьмого Континента». Удивилась, какое количество чистяще-моющих средств есть в продаже (Робски О. «День счастья – завтра»); Эта мисс мира будет в Москве пять дней и все пять дней обещала провести с ним. Саня уверял, что упирался губами миссмире прямо в декольтированную грудь (Робски О. «Про любоff/on»); Потом мы собрались устроить брачную ночь, но тут позвонил один из моих бывших любовников. Из тех, которые все время говорили, что страшно хотели бы быть (на этом «быбыть» я обычно переставала слушать) со мной, но не могут разрушить мой брак (Кетро М. «Женщины и коты, мужчины и кошки»). Во втором и третьем примерах новообразованию, созданному путем сращения, предшествует исходное сочетание, что позволяет читателю легко понять новое слово, а также почувствовать иронический подтекст, которым оно сопровождается.

Иногда авторы текстов прибегают к использованию окказиональных способов словообразования. Так, например, в романе К. Собчак и О. Робски «Zамуж за миллионера или брак высшего сорта» частотным является слово олигатор, являющееся результатом контаминации двух исходных основ: олигарх и аллигатор. Таким образом авторы хотят передать сущность описываемого объекта, подчеркнуть свое отношение к нему.

Примыкает к компрессивным способам и так называемое аналогическое словообразование, т.е. создание новых слов по аналогии с уже существующими: большекомнатная квартира (ср.: однокомнатная, двухкомнатная) (Кетро М. «Женщины и коты, мужчины и кошки»), памелоандерсоновидная особа (ср.: миловидная), смотрибельная программа (ср.: операбельный, читабельный) (Ленина Л. «PERFECTION: Страсть к совершенству»), Каннщина (ср.: Рязанщина) (Робски О. «Устрицы под дождем») и др.

Все компрессивные производные поддерживаются действием языкового закона экономии речевых усилий. Этим же законом обусловлено появление новообразований, созданных путем усечения исходной основы по аббревиатурному типу: Кудри развеваются, блонд пританцовывает, крутит попой, и я примерно представляю, какая музыка звучит у него в голове (Кетро М. «Женщины и коты, мужчины и кошки»). Существительное блонд образовано от слова блондин путем отбрасывания от исходной основы финальной части.

Нередки в анализируемых текстах примеры потенциальных новообразований, созданных суффиксальным способом: шопингнуть (от шопинг), мачизм (от мачо), слаломирование (от слалом), динамить (от динамо) (Ленина Л. «PERFECTION: Страсть к совершенству»), френдить (от англ. friend – друг) (Кетро М. «Женщины и коты, мужчины и кошки») и др. Иногда в текстах встречаются и суффиксально-постфиксальные производные: романиться в значении «крутить роман» (Робски О. «Casual»). Значительную часть подобных новообразований составляют глаголы, что противоречит мнению ученых о том, будто «производство глаголов значительно менее активно, чем производство имен» [Земская 2000: 126]. Причем исследователи, говоря о глагольном словообразовании, отмечают активность префиксальных способов словообразования [Земская 2000: 127]. В анализируемых текстах префиксации подвергаются уже вновь образованные суффиксальные глаголы: продинамить, зафрендить и т.д.

Единичными в данных произведениях являются случаи окказионального словообразования, когда для создания нового слова используется форма имени и отчества: Мои друзья, девушки в большом количестве, артисты, певцы, бизнесмены из тех, кто не пропустит хорошую тусовку, и Вип Випычи, человек пять, ради которых и было все организовано (Робски О. «Про любоff/on»). В данном случае в качестве исходной основы использовано английское слово vip. Вообще вовлечение в процесс словообразования иноязычных основ также является характерной тенденцией в сфере деривации.

Таким образом, словообразовательный анализ новых лексем, используемых в текстах массовой литературы, показал, что авторы в основном прибегают к использованию компрессивных способов словообразования. Это позволяет им не только сэкономить речевые усилия, но и создать слова, емкие по семантике, обладающие определенной долей экспрессии и эмоциональности. Зачастую новые слова передают отношение автора (или героя) к описываемому, т.к. содержат оценочный компонент. Они создаются по уже имеющимся в языке моделям, поскольку должны быть понятны читателю. Однако зачастую авторы «подстраховываются», вводя в ближайшее словесное окружение исходные лексемы. Такие новообразования призваны эмоционально «раскрасить» текст, придать ему определенную долю необычности (чтобы было не скучно читать), но в то же время их семантика и способ производства должны быть доступны, понятны. Кроме того, создание подобных слов, способы их введения в текст нацелены на имитацию живой, непринужденной речи, где слово рождается вдруг, спонтанно и тут же расшифровывается.

В целом активные способы деривации, используемые в текстах массовой литературы, отражают те тенденции, которые свойственны словообразованию современного русского языка рубежа XX-XXI вв.

Литература

1. Валгина Н.С. Активные процессы в современном русском языке. М.: Логос, 2003.

2. Земская Е.А. Введение // Русский язык конца XX столетия (1985-1995). М.: Языки русской культуры, 2000.

3. Черняк М.А. Массовая литература XX века. М.: Флинта: Наука, 2007.

С.А. Хромова

Педагогический институт

Саратовского государственного

университета

СТАНДАРТНОЕ И НЕСТАНДАРТНОЕ

В ИНДИВИДУАЛЬНО-АВТОРСКОМ СЛОВОТВОРЧЕСТВЕ:

НОВООБРАЗОВАНИЕ И СЛОВО⁶

Как известно, Н.М. Шанский четко разводил два явления процесса деривации: словообразование и словопроизводство. Под словообразованием, по мысли ученого, понимается процесс, в котором лексические единицы возникают «…сами по себе, в процессе их употребления, независимо от сознательной словотворческой деятельности человека» [Шанский 2007: 227]. Длительные употребления лексических единиц приводят к тому, что последние, сливаясь, образуют новое слово (типа: сумасшедший, впередсмотрящий). Словопроизводство – качественно иное явление: это процесс, в ходе которого, «используя сложившиеся в языке приемы и правила, человек намеренно для именования новых предметов, явлений или в силу неудовлетворенности старыми названиями, создает из существующего языкового материала новые слова» [Там же: 227].

Разводя понятия «словообразование» и «словопроизводство», Н.М. Шанский подчеркивает, что процесс образования нового слова в этих двух процессах происходит неодинаково: если в результате собственно словообразования новые слова образуются «сами по себе», то в результате словопроизводства прежде возникают «слова», речевые образования, «словные морфемосочетания, либо словные семантемы», которые лишены одного из главных признаков слова – воспроизводимости [там же: 227]. Такие речевые образования Н.М. Шанский именует вербоидами. С течением времени вербоид может стать или не стать каноническим словом, но любое производное слово проходит стадию окказиональности, то есть определенное время существует в речи в качестве вербоида. Следует, вероятно, упомянуть, что термин «вербоид» в лингвистике имеет иное значение помимо упомянутого: вербоидами нередко именуют причастие и деепричастие как особые формы глагола. Возможно, именно поэтому в науке предпочитается другой термин: окказиональное слово. Тем не менее, мы считаем, что применительно к словопроизводству термин «вербоид» удачен: он обозначает «слово», речевое образование, которое существенно отличается от слова канонического.

Вопрос о различиях слова и вербоида особенно актуален при изучении индивидуально-авторского словотворчества. Напомним, что в научной литературе словотворчество, как правило, понимается как процесс создания автором новых речевых образований, служащих для: 1) называния новых реалий (например, новообразование И. Северянина рифмодиссо – название одной из поэтических форм), 2) реализации стилистических задач (таких новообразований, видимо, большинство), 3) выражения в краткой форме того, что в языке дается описательно (его же: волособлонды) и др. В научных работах, посвященных словотворчеству, как правило, подчеркивается, что такого рода речевые образования «живут» в контексте, не претендуя на то, чтобы занять место в лексической системе языка; они не воспроизводятся и, следовательно, остаются вербоидами.

Возникает вопрос: что отличает индивидуально-авторское новообразование (окказиональное слово, вербоид) от слова и что роднит эти два феномена?

Дать емкое и, в то же время, компактное определение слову – задача сверхсложная. Неслучайно поэтому, что многие ученые предпочитают определять слово опосредованно, через перечень присущих ему признаков. Обычно при описании слова указываются следующие, наиболее значимые, его признаки: 1) фонетическая оформленность, 2) семантическая валентность, 3) непроницаемость, 4) недвуударность, 5) лексико-грамматическая отнесенность, 6) постоянство звучания и значения, 7) воспроизводимость, 8) цельность и единооформленность, 9) преимущественное употребление в сочетаниях слов, 10) изолируемость, 11) номинативность, 12) фразеологичность [см. Шанский 2007: 21].

Индивидуально-авторское новообразование в отличие от канонического слова также обладает своим рядом признаков, что неоднократно подчеркивалось в работах А.Г. Лыкова, Р.Ю. Намитоковой, В.В. Лопатина, О.Г. Ревзиной и др. Как правило, дифференциальные признаки индивидуально-авторских новообразований сводятся к следующему перечню: 1) словообразовательная производность, 2) принадлежность к речи, 3) индивидуальная принадлежность, 4) разовость употребления, 5) невоспроизводимость, 6) ненормативность, 7) экспрессивность, 8) номинативная факультативность.

Разумеется, этот список можно было бы дополнить: индивидуально-авторское новообразование, как и слово, фонетически оформлено, способно сочетаться с другими словами в тексте по смыслу и грамматически, непроницаемо, недвуударно и т.д., но все эти признаки являются интегрирующими для новообразования и канонического слова.

Обладающие своими наборами дифференциальных признаков, слова и индивидуально-авторские новообразования по логике вещей должны строго разграничиваться. Это, как правило, и происходит. Мы, например, с большой степенью уверенности можем сказать, что новообразование И. Северянина проборчатый (от пробор) или новообразование К. Бальмонта безглагольный (где глагол употребляется в значении ‘слово’) – вербоиды с точки зрения языковой системы, тогда как бахромчатый или безуспешный – слова, входящие в лексический состав языка. Мы утверждаем это, несмотря на то, что лексические единицы в парах проборчатый – бахромчатый или безглагольный – безуспешный «скроены» по одному и тому же образцу: по данным Академической грамматики, и индивидуально-авторское новообразование И. Северянина проборчатый («...проборчатый, офранченный картавец...»), и каноническое слово бахромчатый имеют словообразовательное значение ‘обладающий внешним признаком, названным мотивирующим существительным’, а новообразование К. Бальмонта безглагольный («безглагольно глубокое дно…»), так же, как и каноническое слово безуспешный, имеет значение отсутствия того, что названо мотивирующим существительным.

Однако на практике нередко выясняется, что не каждое индивидуально-авторское новообразование обладает полным набором признаков, отличающих его от канонического слова. Это заставляет нас в значительной мере пересматривать свои взгляды на индивидуально-авторское новообразование как нестандартное (в отличие от канонического слова) явление в речи.

Наиболее уязвим, на наш взгляд, признак ненормативности. Вербоид может быть вполне «грамотным», если рассматривать его в словообразовательном аспекте. Так, например, вполне нормальны с точки зрения соответствия словообразовательным стандартам новообразования И. Северянина безлучье (без- + луч + -j(е)), безгрезье (без- + грез- + -j(е)): достаточно будет сравнить их с каноническими словами безводье, безвременье, безделье. Все эти лексические единицы созданы по одной словообразовательной модели: без- + основа существительного + -j(е). В результате получается слово со значением отсутствия того, что названо мотивирующим существительным. В таких случаях «ненормативность» вербоида по существу заключается лишь в том, что действующая в языке словообразовательная модель получает новое лексическое наполнение.

На фоне таких «нормативных» новообразований, естественно, будут выделяться новообразования, созданные со структурным или семантическим нарушением модели. Например, новообразование Северянина байкальчатый («…байкальчатого озерка…») нельзя в полном смысле назвать нормативным: обычно прилагательные с суффиксом -чат(ый) не мотивируются именами собственными.

Иногда автор создает новообразование и по новой, им же созданной модели. Так, например, явно ненормативными являются новообразования Северянина алоза и крэмоза («Несу фиалки и мимозы, / Алозы, розы и крэмозы…»). Исходя из контекста, можно предположить, что новообразования алоза и крэмоза созданы по созвучию с присутствующим в том же контексте узуальным словом мимоза. В слове мимоза -оз- – это часть корня, Северянин же, создав каскад окказионализмов (термин Е.А. Земской) с финалью -оз(а), практически превращает -оз- в суффикс. Таким образом, фактически можно говорить о трех степенях нормативности / ненормативности (окказиональности) индивидуально-авторского новообразования: 1) новообразования, созданные в соответствии со словообразовательными стандартами, 2) новообразования, лишь частично воспроизводящие правила словообразовательного узуса, и 3) новообразования, условно определяемые как «не опирающиеся» на языковой словообразовательный узус [см. Хромова 2007: 6-7]. При этом новообразований первого типа, как правило, больше. Итак, во многих случаях так называемая «ненормативность», нестандартность вербоида – понятие весьма относительное: ненормативность в лексике и ненормативность в дериватологии отнюдь не тождественны. Так, например, вряд ли можно назвать ненормативными с точки зрения словообразовательных стандартов индивидуально-авторские новообразования звездность, беспланетный, многопенный, стеклокрылый, бестревожно К. Бальмонта или прямость, весень, юнь, картиночный, бутончатый, олунить И. Северянина, и множество других вербоидов этих и иных авторов. Тем не менее, они воспринимаются как нечто непривычное, нетрадиционное и не входят в языковой узус.

Признаки невоспроизводимости и разовости употребления сдают позиции в тех случаях, когда одно и то же индивидуально-авторское новообразование употребляется в нескольких контекстах. Так, например, влажь И. Северянина используется как минимум три раза: 1) «…аккуратно вытер / Отроманировавший немец пыль и влажь»; 2) «...где моря влажь милей, чем твердь»; 3) «Нас безлошадий экипаж / Вез через горы, через влажь».

Новообразование хрупот употребляется по меньшей мере в двух контекстах: 1) «У ограды монастырской столбенел зловеще инок, / Слыша в хрупоте коляски звуки «нравственных пропаж»; 2) «…их слова заглушаются хрупотом шин».

Еще более яркий пример – новообразование поэза, которое в словотворчестве И. Северянина очень частотно: свои лирические стихотворения Северянин предпочитал называть именно так («Поэза лесной опушки», «Поэза о вальдшнепе и зайчике», «Опечаленная поэза», «Предостерегающая поэза» и др.).

Приведенные примеры – а их на самом деле множество – наводят на мысль, что признак воспроизводимости / невоспроизводимости новообразований можно трактовать двояко:

а) воспроизводимость / невоспроизводимость в языковой системе,

б) воспроизводимость / невоспроизводимость в системе текстов автора-словотворца.

Вероятно, такая неоднозначная трактовка признака воспроизводимости / невоспроизводимости вербоида объясняется сложной природой текста, в котором и функционируют новообразования. Текст – «речевой продукт функционирования языковых средств, характеризующийся двойной системностью, в основе которой лежит не только ориентация на узус, но и на отражение картины мира автора как языковой личности, имеющей свой лексикон, семантикон, прагматикон» [Болотнова 2007: 109; см. также Кожина 1977: 43]. С этой двойной системностью мы и сталкиваемся, когда наблюдаем многократное появление одного и того же новообразования в текстах автора. Порой вербоид настолько укрепляет свои позиции в тексте, что на его основе автор создает новые вербоиды. Так, например, на базе новообразования улыбный («Я – милый, белый, улыбный ландыш…») И. Северянин создает новообразование-существительные улыбь («Ты – сплошная хрупь, ты вся улыбь), а затем и новообразование-наречие улыбно («Но к часу вечернему солнце / Улыбно уходит домой»). Но, несмотря на то, что в авторском лексиконе новообразование улыбный явно закреплено, с точки зрения ориентации на узус оно является не словом, а вербоидом.

Другое дело – те индивидуально-авторские новообразования, которые в силу неких причин вошли в лексическую систему языка. Такие случаи, вероятно, нечасты, но встречаются в языке. Так, например, каноническим словом стало индивидуально-авторское новообразование И. Северянина безда́рь («…обнаглевшая бездарь…»). Уже в «Толковом словаре русского языка» под ред. Д.Н.Ушакова мы находим соответствующую словарную статью, в которой, правда, указан автор слова. В толковых словарях, изданных позднее (например, «Словаре русского языка» в четырех томах), значение слова бездарь дается уже без указания автора, что свидетельствует о том, что новообразование, пройдя стадию вербоида, было принято лексической системой языка.

Признак индивидуальной принадлежности, несмотря на его кажущуюся очевидность применительно к словотворчеству, зачастую проявляется весьма неоднозначно. Квалифицируя некое «слово» как индивидуально-авторское новообразование, мы вынуждены руководствоваться принципом «его нет в словарях». Между тем понятно, что даже самые объемные толковые словари не включают в себя всего лексического состава языка. Чтобы абсолютно точно установить авторство, мы должны были бы, вероятно, иметь исчерпывающие данные по всей совокупности речевых произведений (причем как в устной, так и в письменной форме) всех носителей русского языка, что, разумеется, невозможно. И все-таки, квалифицируя тот или иной вербоид как индивидуально-авторское новообразование, мы имеем в виду его индивидуальную принадлежность и даже с большой долей вероятности можем указать имя его автора.

На практике установить авторство бывает непросто. Дело в том, что одни и те же вербоиды могут встречаться в текстах разных авторов. Некоторые случаи таких повторов можно, пожалуй, объяснить личным знакомством авторов, или отношением одного автора к другому как «учитель и ученик», или принадлежностью их творчества к одному и тому же периоду литературного процесса или литературному течению. Именно так – хотя бы отчасти – можно, вероятно, объяснить наличие идентичных новообразований сонь в текстах Н. Гумилева («Закричал громко-гласно в сине-черную сонь на дворе моем красный и пернатый огонь») и И. Северянина («Какая сонь! Какая тишина!»). Аналогичный пример – новообразование сочь в тексте И. Северянина («Как сочь июльская, полна она желаний…») и С. Есенина («Бедна наша родина кроткая в древесную цветень и сочь…»). Впрочем, даже в таких случаях, думается, «виноваты» и собственно лингвистические факторы: на наш взгляд, вполне справедливо замечание О.Г. Ревзиной о том, что такие идентичные новообразования в текстах разных авторов могут свидетельствовать об укорененности в сознании носителя языка самой словообразовательной модели [см. Ревзина 1998].

Некоторые случаи совпадения вербоидов в текстах разных авторов вообще сложно объяснить внеязыковыми причинами. Так, например, вербоид ажурность, которое мы имеем основание приписать И. Северянину («Какая легкость и ажурность, / И соловейность, и краса!»), по данным Национального корпуса русского языка, встречается и в некоторых современных нехудожественных текстах: («Ажурность крон, хвойный и другой опад обусловливают высокую скорость пожарного созревания напочвенных горючих материалов» или: «Их орнаментальность и фактурность усиливает ощущение легкости и ажурности, исходящее от светлых или ярких растений, размещенных на дальнем плане»).

Вряд ли можно исчерпывающе объяснить причинами, связанными с внеязыковой обстановкой, и возникновение вербоида озерность в стихотворении И. Северянина 1928 года («Я вспомнил девушек в домах многоэтажных / И женщин с этою озерностью в глазах…») и статье Г. Кружкова 1999 года («Тематических параллелей найдется немало, кстати придутся и переводы, аллюзии из Саути, Вордсворта, Кольриджа… Можно рассмотреть пушкинскую “озерность” и в более широком, метафорическом плане»).

Таким образом, и признак индивидуальной принадлежности во многих случаях остается спорным.

Итак, мы рассмотрели признаки индивидуально-авторского новообразования в его отношении к каноническому слову. Из всего вышесказанного следует вывод о том, что, хотя вербоид обладает набором дифференциальных признаков, эти признаки не свойственны в полной мере каждому и любому вербоиду. В связи с этим, думается, закономерен вопрос: велики ли шансы вербоида стать словом? Н.М. Шанский в статье «Лексическая деривация в русском языке», в частности, пишет, что судьба вербоида неопределенна: он может стать, а может и не стать «классическим», «каноническим» словом, пройдя, как образно отметил ученый, «чистилище» окказиональности [см. Шанский 2007: 228].

Существуют ли закономерности перехода вербоида в каноническое слово, или же такие переходы случайны? Ответить на этот вопрос пока не представляется возможным, и, вероятно, это тема не для статьи. На сегодняшний день с полной уверенностью мы можем утверждать лишь одно: даже полное соответствие вербоида словообразовательным стандартам не гарантирует его закрепление в языковой системе. По всей видимости, ответ надо искать в осознании разной сущности понятий «лексика» и «деривация», «лексические стандарты» и «словообразовательные стандарты», но пока мы оставляем заявленную проблему открытой.

Литература

1. Болотнова Н.С. Филологический анализ текста. М.: Флинта: Наука, 2007.

2. Кожина М.Н. Стилистика русского языка. М., 1977.

3. Национальный корпус русского языка. http://www.ruscorpora.ru

4. Ревзина О.Г. Окказиональное слово в поэтическом языке // Словарь поэтического языка Марины Цветаевой: в 4 т. Т.2. М., 1998.

5. Русская грамматика: в 2 т. Т. 1. М., 1980.

6. Хромова С.А. Индивидуально-авторское словотворчество в его отношении к языковому словообразовательному стандарту (на материале произведений К. Бальмонта и И. Северянина): автореферат дис. ... канд. филол. наук. Саратов, 2007.

7. Шанский Н.М. Лексическая деривация в русском языке // Н.М. Шанский. Лексикология современного русского языка. Изд. 3-е, перераб. Москва, 2007.

А.Д. Левицкая

Саратовский государственный университет

им. Н.Г. Чернышевского

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ПРЕФИКСАЛЬНЫХ

И КОНФИКСАЛЬНЫХ СТРУКТУР В РУССКОМ

ГЛАГОЛЬНОМ СЛОВООБРАЗОВАНИИ⁷

Глагольному словообразованию посвящено немало исследований. В разные периоды в научной литературе активно изучались вопросы глагольной семантики, описывались словообразовательные типы глаголов, способы глагольного словообразования. Среди способов словообразования наибольший интерес для исследователей глаголов представляет префиксация, как главный способ деривации в сфере глагольного класса. Префиксация играла и продолжает играть ведущую роль в словообразовательной системе глагола на всем протяжении развития русского языка. Изучением глагольных приставок в разные годы занимались Б.Н. Головин, М.В. Черепанов, О.И. Дмитриева, Л.А. Вараксин, Р.И. Мальцева, М.В. Нефедьев и др. При анализе глаголов в диахроническом аспекте исследователи неоднократно отмечали тот факт, что в процессе исторического развития приставочное глагольное словообразование все активнее заменяется приставочно-суффиксальным (конфиксальным). Количество глагольных конфиксальных словообразовательных моделей и слов, образованных одновременным присоединением префикса и суффикса, непрерывно увеличивается. «С момента возникновения и до сегодняшнего дня постоянно конфиксация укрепляла свои позиции в системе русского словообразования не только за счет роста числа конфиксальных структур, но и за счет изменения своего системного статуса, становясь все более регулярным и продуктивным способом создания слов» [Бубекова 2004: 8].

Вопросы, связанные с конфиксацией, изучаются в русистике с 70-х годов (работы А.М. Артемова, Н.А. Вороновой, М.В. Черепанова, Е.В. Ракитиной). В современной русистике вопрос о выделении конфиксации в качестве самостоятельного способа словообразования является спорным. Понятие конфиксации применительно к русскому языку разработано В.М. Марковым, который выделяет конфиксацию в качестве третьего важнейшего способа морфологического словообразования в дополнение к префиксации и суффиксации. Большинство ученых по традиции называет этот способ образования слов приставочно-суффиксальным или приставочно-постфиксальным и считает неправомерным выделение конфиксации как особого способа морфологического словопроизводства. В нашем исследовании в понимании конфикса мы следуем за представителями казанской лингвистической школы и под конфиксацией понимаем способ морфологического словообразования, при котором производящая основа осложняется аффиксальным формантом одновременно в пре- и постпозиции.

В последние годы развитием конфиксации в сфере глагольного словообразования активно занимается Л.Б. Бубекова, которая в 2004 году защитила кандидатскую диссертацию на тему «Конфиксальные глаголы и их синонимические отношения в русском языке». В своей диссертации Л.Б. Бубекова отмечает, что конфиксальные глаголы фиксируются в памятниках письменности древнерусского языка уже с XI века. При этом конфиксация не является исконным способом русского словообразования. Закрепление конфикса как самостоятельного средства словопроизводства относится, по наблюдениям Л.Б. Бубековой, к началу XIV века. С момента формирования и на протяжении всего развития русского языка глагольная конфиксация была тесно связана с префиксацией. Во-первых, конфиксация чаще всего формировалась на базе префиксации, во-вторых, конфиксальные парадигматические отношения обнаруживают сильное сходство с отношениями в сфере префиксальных образований. Как следствие этого, конфиксальные образования в древнерусском языке регулярно проявляли неустойчивость структуры, имели, в большинстве случаев, неединственную мотивацию. Таким образом, явление глагольной конфиксации остается недостаточно изученным в настоящее время, и особый интерес представляет изучение глагольной конфиксации с точки зрения ее взаимодействия с префиксальными глагольными структурами.

Статья посвящена анализу взаимодействия конфиксальных и префиксальных глаголов в диахроническом аспекте. Диахронический анализ префиксальных и конфиксальных глагольных структур позволяет сопоставить языковые данные, относящиеся к разным историческим периодам, и выявить специфику действия конфиксальных и префиксальных моделей на разных этапах функционирования языка. Статья имеет основной целью выявить закономерности действия префиксальных и конфиксальных моделей глагольного словопроизводства в разные исторические периоды: 1) в период формирования национального литературного языка (XVIII век) и 2) в современный период (последняя треть XX – начало XXI вв.). При этом нас интересуют только неологизмы. Обращение к неологической лексике позволяет выявить именно динамику каждого из процессов образования глагольных слов в русском языке: как префиксации, так и конфиксации. В понимании неологизма мы традиционно придерживаемся лексикографического подхода, относя к ним слова, ставшие фактом языка, получившие словарную фиксацию, но обозначенные как новые в лексической системе. Исследование проводилось по материалам словарей. Используемые для анализа материала словари («Словарь русского языка XVIII века», «Словарь новых слов русского языка 1950-1980 гг. / под ред. Н.З. Котеловой», «Толковый словарь русского языка конца XX века: Языковые изменения / под ред. Г.Н. Скляревской») являются динамическими, т.к. в данных словарях отмечается неологическая для каждого из периодов лексика, что позволяет получить достоверные выводы в ходе ее анализа. При написании статьи использовались также материалы «Современного толкового словаря русского языка / сост. и гл. ред. С.А. Кузнецов».

Для анализа нами была выбрана группа глаголов с префиксом за-. При определении способа образования глаголов мы сталкиваемся с важнейшей проблемой – проблемой отграничения конфиксальных глаголов от близких к ним префиксальных образований. Главным критерием отнесения того или иного глагола к префиксальным производным мы считаем наличие базового суффиксального глагола, зафиксированного в словаре.

В группе глаголов, отобранных из «Словаря русского языка XVIII века», абсолютное большинство составляют префиксальные глаголы с семантикой:

1) начинательности: заалеть, зааукать, заахать и др.;

2) результативности: заарендовать, забороновать и др.;

3) с пространственно-результативной семантикой: закатить, забросить и др.;

4) с интенсивно-результативным значением: закидать, забросать, заблудить и др.;

5) со значением интенсивно-результативного воздействия на объект, приводящего к негативным последствиям: забодать, завалять, загонять, задергать, задразнить и др.;

6) глаголы результативно-эволютивной семантики (объектные): забелить, зажелтить, зазеленить и др.;

7) результативно-эволютивные (субъектные) глаголы: забледнеть, зажиреть, загрубеть, зазеленеть, закоржаветь и др.

Самой многочисленной является группа глаголов с начинательным значением приставки (около 100 глаголов из 189 рассмотренных). Очевидно, в данный период времени идет активное формирования временного значения префикса, и приставка за- постепенно становится основным выразителем значения начинательности в русском языке. Второй по численности является группа глаголов с результативным значением префикса (примерно 48 глаголов).

К конфиксальным относятся только несколько глаголов, образованных с помощью форманта «за-…-ся» и имеющих значение интенсивной погруженности в действие: забалакаться, заваландаться, завеселиться, заглазеться, зазнаться, закалякаться, загоститься.

Среди анализируемых глаголов практически отсутствуют отыменные конфиксальные производные. Глаголы забагрить – багрить, заветренеть – ветренеть, заворсить – ворсить, завощить – вощить, задернеть – дернеть, завшиветь – вшиветь и др. можно считать образованными приставочным способом. Каждому приставочному глаголу соответствует суффиксальный отыменной глагол, который является его производящей базой. В ряде случаев представляется возможным говорить о двойственной мотивации: заворсить ← ворсить (в этом случае заворсить – префиксальный глагол), заворсить ← ворс (заворсить – конфиксальное производное). В качестве основного критерия отнесения приставочного глагола к образованным конфиксальным способом или путем префиксации, как уже отмечалось, мы определяем наличие словарной фиксации беспрефиксального отыменного глагола (например, ворсить). Часто трудно однозначно определить время появления такого глагола, поскольку «Словарь русского языка XVIII в.» дает ссылки на другие словарные источники (например, на «Словарь Академии Российской»), не дающие точной датировки первого употребления слов.

Можно предположить, что в период формирования национального языка отыменные конфиксальные типы еще не проявляют продуктивности, и приставочное глагольное словообразование в большинстве случаев идет по схеме: имя → суффиксальный глагол → префиксальный глагол (дерн → дернеть → задернеть).

В современном русском языке процесс образования глаголов с приставкой за- идет двумя путями: префиксальным способом и путем конфиксации. При этом конфиксация представлена более широко и многообразно, чем в XVIII веке. В XVIII веке процесс образования отыменных глаголов (дернеть ← дерн, вощить ← воск) шел, судя по данным словаря, самостоятельно, и уже от отыменных глаголов образовывались приставочные производные. На современном этапе развития языка отыменные производные все чаще образуются непосредственно от имени, а однокорневые глаголы, от которых они могли быть образованы, в языке отсутствуют.

Конфиксальные глагольные новообразования в современном русском языке по частеречной принадлежности производящей базы делятся на отсубстантивные и отадъективные. Отсубстантивные глаголы образуются с помощью следующих конфиксов:

1) «за-…-и-»: заболотить, заземлить, закабалить, заклинить, закадрить, засбоить, засентябрить, засугробить, зашкалить;

2) «за-…-ова-/-ева-»: зашлаковать, законтрактовать, загазовать, закольцевать, запроцентовать;

3) «за-…-е-»: заветреть;

4) «за-…-ирова-»: закартировать.

5) «за-…-и-+-ся»: зациклиться.

Отадъективные глаголы образованы по модели «за-…-и-»: засерьезнить, закоротить, забытовить, закруглить, задобрить.

Среди глагольных новообразований встречаются слова с двойственной мотивацией. Например, «Словарь новых слов русского языка 1950-1980 гг. / под ред. Н.З. Котеловой» фиксирует отыменную и отглагольную мотивированность для глагола зафутболить: за+футбол+и(ть) и за+футболить. Данный пример показывает, что для глагольных конфиксальных образований с приставками часто характерна неединственная мотивация, и без системного анализа больших групп новообразований трудно определить характер словопроизводственных отношений.

В разные периоды развития языка префиксальные и конфиксальные глагольные структуры формируются с разной степенью интенсивности. В период развития национального литературного языка (в XVIII в.) новые глаголы с большей регулярностью образуются от соответствующих суффиксальных глаголов с помощью префикса. В современном русском языке префиксальные глагольные модели продолжают активно функционировать, но в то же время новые глаголы регулярно образуются по конфиксальным словообразовательным моделям. Отмечается увеличение числа конфиксальных словообразовательных моделей: в XVIII веке новые конфиксальные глаголы образуются только по одной модели «за-…-ся», в современном русском языке действуют такие модели, как «за-…-и-», «за-…-ова-/-ева-», «за-…-е-», «за-…-ирова-», «за-…-и-+-ся». В некоторых глаголах (например, заветреть, законтрактовать) происходит изменение словообразовательной структуры слова: их можно рассматривать как конфиксальные, поскольку словари современного русского языка не фиксируют соответствующих базовых глаголов ветреть, контрактовать, которые функционировали в XVIII веке. Все эти факты свидетельствуют о тенденции к активизации конфиксального глагольного словопроизводства в современном русском языке.

Литература

1. Бубекова Л.Б. Конфиксальные глаголы и их синонимические отношения в русском языке: АКД. Казань, 2004.

2. Бубекова Л.Б. Основные этапы развития конфиксации в сфере глагольного словообразования // II Международные Бодуэновские чтения: Казанская лингвистическая школа: традиции и современность: Труды и материалы: в 2 т. Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2003. Т. 1

3. Дмитриева О.И. Динамическая модель русской внутриглагольной префиксации. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2005.

4. Словарь новых слов русского языка 1950-1980 гг. / под ред. Н.З. Котеловой. СПб., 1995.

5. Словарь русского языка XVIII в. Л., 1984-1992. Вып. 1-7.

6. Современный толковый словарь русского языка / сост. и гл. ред. С.А. Кузнецов. СПб., 2003.

7. Толковый словарь русского языка конца XX в.: Языковые изменения / под ред. Г.Н. Скляревской. – СПб., 1998.