2.1. Позитивистская концепция политической психологии

Данная тенденция, представленная в исследованиях структурного функционализма, критического рационализма, бихевиоризма – отражает запросы той груп­пы политических практиков, которые стремятся "отладить" буржуазный политический механизм, считая его гомогенным и устойчивым. Психология участников политического про­цесса интересует их в связи с тем, что они стремятся оптимизировать адаптацию человека к наличному, существующему политическому порядку. Для этого направления характерен апологетизм, четко выраженная социально-охрани­тельная функция. Методологическим основанием большинства концепций этого рода является сциентизм и технократизм, где вера в возможность чисто инженерного подхода к человеку в политике на основе применения новых научных достижений управления им. Эти новейшие модификации позити­вистски-утилитарной политической теории являются продол­жением классической традиции англо-американской мысли, основоположником которой был Т. Гоббс.

Обратимся к концепциям позитивистского направления, рассматривая их на примере функционалистской теории политики и политического бихевиоризма. В конце 50-х – начале 60-х годов у эмпирических исследователей практически не было выбора теоретической модели: структурный функционализм и, его разновидность – системная теория политики – были монополистами в области методологии. Политологи ставили перед собой задачу приблизить идеи основоположников структурного функционализма Т. Парсонса, Р. Мертона к запросам политической практики. Первыми эту задачу попытались выполнить К. Дойч, Г. Алмонд, Д, Истон. Ф. Гринстайн, Дж. Торни, Дж. Деннис, Р. Хесс. Это была амбициозная заявка на построение "совершенно нового", "чисто научного", "всеобъемлющего", лишенного субъек­тивизма и идеологической тенденциозности представления о политике. Картина общества и политики получалась при этом весьма статичной, фиксировала состояние статус-кво, претендуя на истину для всех времен и народов. Идеологической подоплекой, скрытой от глаз посторонних наблюдателей, было стремление к сохранению политического господства буржу­азии, того самого статус-кво, который фиксировался в исследованиях функционалистов. Миссия политологов в духе сциентизма и индустриализма представлялась как миссия наладчиков политического механизма.

Функционалистская политическая психология может быть проиллюстрирована двумя основными модификациями: тео­рией "политической поддержки" и ролевой теорией. Они сосуществовали во времени, и последовательно сменяли друг друга в качестве объяснительного принципа.

Теория "политической поддержки" была разработана американскими политологами Д.Истоном и ДжДеннисом в начале 60-х годов. Она исходила из общих постулатов системной теории, которые были адаптированы к функционированию политики. Личность как таковая, при этом ее не интересовала. Но фукционализм вынужден обращаться к проблемам психологии, так как человек является компонентом политической системы. И в этом его каче­стве он подвергается политико-психологическому осмыслению. Для анализа человеческого компонента политики использу­ется категории системного анализа – "вход", "выход", "стабильность" и т.д.

Так, на "входе" системы необходимо учитывать такие психологические реальности, как требования граждан к власти, их лояльность и добровольное подчинение правилам и нормам, на ее "выходе" – принятие политических решений, которое тоже осуществляется людьми с определенной психо­логией. Целью политической теории, по мнению Истона и Денниса, должно быть открытие механизмов, стабилизирую­щих систему, уменьшающих ее стрессы. Достигается этот эффект в том случае, если политические решения восприни­маются массами добровольно. Стресс же уменьшается за счет того, что политическая социализация ограничивает объем и разнообразие требований. Конечно, того же эффекта можно добиться и силой, но такой путь чреват ростом политической фрустрации и, следовательно, политической не­стабильностью.

Психологическим основанием теории "политической поддержки" являются следующие положения: во-первых, они рассматривают политические установки взрос­лых как конечный продукт предыдущего научения; во-вторых, считают, что взрослое политическое поведение ограничено этими политическими установками; в-третьих, полагают, что совокупность установок к активности индивидов оказывает важнейшее воздействие на национальное правительство и по­литическую жизнь, особенно в вопросе стабильности или не­стабильности системы.

Сторонники этой концепции убеждены в том, что "базовые детские чувства труднее вытесняются и изменяются, чем те, что были приобретены позже, и что в моменты кризисов вероятно возвращение личности к своим базовым представлениям". Зная о том, что не политика является центром психологии ребенка, Истон и Деннис не пытались найти собственно политические феномены детской психики. Они высказывали предположение, что политические ориента­ции, взгляды, установки вырастают из более общих, непо­литических оснований: например, из семейных отношений и отношений родительской власти они выводили отношение детей к власти в государстве. Если ребенок вырастает в семье с авторитарным отцом, то это может сформировать его отношение к президенту, который в глазах ребенка как бы замешает отца. Отсюда они сделали еще один вы­вод, прямо касающийся центральной для них проблемы "по­литической поддержки": лояльность к системе, диффузная поддержка формируется в раннем возрасте под воздействием семейных отношений. Она проявляется в доверии к влас­ти (в лице президента или полицейского), в симпатии к национальному флагу, в идентификация со своей нацией, в формировании национального самосознания. Поддержка за­ключается не только в том, что, скажем, избиратель при­дет на избирательный участок и опустит в урну свой бюл­летень. Поддержка имеет и собственно психологический ха­рактер: это определенный положительный образ системы, который существует в сознании человека. Если такого положительного отношения нет, то начинается дисфункция, болезнь системы, которая выражается в том, что, скажем, появляется движение протеста, ширится экстремизм, тер­роризм, то есть разлаживается, расползается вся политиче­ская ткань" Из этого был сделан вывод: чтобы система была стабильна, нужно воспитывать с самого детства, с раннего возраста у человека положительное к ней отношение. И этой цели постигают с помощью самых разнообразных средств, начиная от комиксов, мультфильмов, специаль­ных книжек для детей, встраивая положительную установку на систему в общую, неполитическую картину мира ребенка. Американцы проводили исследование в одном из детских садов в Нью-Йорке. Детей около 5 лет спрашивали, знают ли они, кто такой полицейский и кто такой президент. И оказалось, что полицейского дети знают хорошо и понимают смысл его роли в политической системе. С президентом дело было похуже, один мальчик сказал, что он похож на его дедушку, другой – что он президент свободы и мира. И только один ребенок дал очень точный в политическом отношении ответ, сказав, что президент – это человек, который делает войну. (Этот мальчик регулярно смотрел телевизионные новости).

Такими оказались представления о политике белых, среднего класса, городских детей, которые, конечно, смот­рят телевидение и которые уже в пять лет имеют свой образ политики. В основном это позитивный имидж систе­мы. Но любопытно, что, скажем, исследования в бедном районе тех же Соединенный Штатов (районе Аппалачей), где высок уровень безработицы, масса социальных проблем, показали, что в отличие от своих более благополучных в социальном отношении сверстников дети 10 -12 лет уже имели в сознания совсем не такой красивый, позитивный образ Америки. Многие из них вообще не воспринимали се­бя как американцы, не гордились этим, как их сверстники из другой социальной среды. Эти исследования дали очень интересный эмпирический материал, который показал, что основы политической поддержки системы закладываются уже в семье, что на нее огромное влияние оказывают та­кие агенты социализации, как средства массовой информация, школа.

Одна из идей, которые пытались доказать теоретики, и которые на практике воплощены в американской полити­ке, это идея достижения политического консенсуса с помощью политического образования и воспитания. Эта кон­цепция во многом помогла найти выход и кризиса конца 60-х - начала 70-х годов. Правда, консенсуса достичь не удалось и все развитые страны так и остались общест­вами разделенными, конфликтующими. Но тем не менее ту проблему, которую они перед собой ставили: справиться с бунтующим поколением конца 60-х. – удалось решить на неоконсервативной основе с помощью весьма массированно­го давления на молодое поколение.

Исследования следующих лет, проведенные как буржу­азными политическими психологами, так и марксистами, по­казали несостоятельность выводов теории "политической поддержки". Сама жизнь, падение политического доверия к властям со стороны рядовых участников политических про­цессов в конце 60-х – начале 70-х годов поставили под сомнение понятие диффузной поддержки. Недоверие, полити­ческий цинизм, отсутствие идентификации с политикой Вьет­намской войны и Уотергейта - все это явления, возникшие как раз у того поколения американской молодежи, которое было респондентами в исследованиях Истона и Денниса; того поколения, которое воспитывалось в духе лояльности к системе. Психология этого поколения оказалась совсем не такой, как ее представляли себе теоретики "политичес­кой поддержки". Был опровергнут и другой тезис концеп­ции, состоявший в том, что в норме гражданин должен быть лояльным государству, а критичность является дестабилизирующим фактором, проявлением аномии. Но в природе западного общества идеальный тип личности, опи­санный Истоном, – человек с условной моралью, проправительственным менталитетом, высокой степенью доверия к правительству и политически активный – встречается столь редко, что его можно назвать скорее исключением, чем нормой. Сами функционалисты этого признавать не хотят. Они считают исключительным стечением обстоятельств то сочетание факторов, которое образовало "уникальный жизненный опыт молодежи 1960-х годов, толкнуло их на бунт против системы вместо того, чтобы поддержать ее. Они утверждают, что "созревающее поколение может от­вернуться от ценностей предшествующих поколений, но не из-за срыва приводных ремней, а благодаря уникальной комбинации опыта и личных предиспозиций, что заставляет их по-своему интерпретировать жизнь" ⁷.

Другая разновидность функционалистской теории – ролевая теория политики – поставила в центр объяснения политического процесса (как международного, так и внут­реннего) описание функционирования политической системы в терминах ролей. Это было связано с потребностью более широкого участия рядовых граждан в политике. Необходи­мость рекрутировать новых членов в буржуазные партии и движения требовала и нового подхода, который был почерп­нут из социологии и социальной психологии – ролевого подхода. Функционализм трактует роль, прежде всего как набор прав и обязанностей, как статус, как реальные функ­ции, связанные с местом личности в политической системе. Через наборы политических ролей описывается вся полити­ческая система. Особое значение придается взаимосвязан­ности ролей. Так, роль лидера лишена смысла без ролей подчиненных. Нет короля без подданных, а президента без кабинета. Фундаментальная идея ролевой теории политики заключается в том, что все участники политического процесса одинаково признают распределение этих ролей между собой, что по этому вопросу существует консенсус, согла­сие.

Привлечение психологических данных об участниках политического процесса, играющих разные роли, ознаменовало новую ступень в развитии функционалистской теории Ее сторонники все больше стали склоняться к мысли о том, что разные формы политического участия привлекают людей с определенным психологическим складом, с разными ориентациями. Что же это за роли, которые граждане играют в по­литике? Так, самая простая роль, которую каждый из нас играет, это роль избирателя. Другая роль - политический активист, член какой-то партии. И, наконец, на вершине этой политической пирамиды то, что психологи называют "гладиаторами", т.е. наиболее активные в политике люди вершители судеб политики.

Психологи обнаружили, что исполнение, игра политических ролей требует определенной тренировки. Так, например, многие политические лидеры, особенно из англосаксонских стран, начинали свою карьеру как футболисты. Дело в том, что политика - это игра командная. И для того, чтобы в нее хорошо играть, нужно чувствовать локоть другого, понимать, что он тебе хочет сказать, иногда даже без слов. А главное, это то, что в английском языке называется соореrаtivness: это навык, который вырабатывается практикой, в том числе и практикой участия в различных спортивных клубах, с чего начинали многие политики. Эта проблема известна всем партиям, организациям, потому что все они должны научиться соединять свои усилия, понимать другого. Это определенная роль, в которой есть очень серьезный психологический компонент, который мы должны понимать, осознавать.

Психология говорит о том, что в любой роли, в том числе и политической, есть по меньшее мере три момента. Это объективная функция, которую политики должны выполнять, находясь именно здесь, в этой части политической системы. У президента свои роли, свои функции, у руководителя по­литической партии - свои, у рядового члена - свои. Обязан­ности обычно записаны в уставах, так же как и права - в конституциях.

Многие конфликты в политических организациях, в том числе, и в партиях, происходят из-за того, что люди не очень хорошо представляют себе, каковы же обязанности, которые они должны выполнять. Но есть и два других ком­понента у роли, которые имеют субъективный характер. Ведь роль - это не только то, что должен выполнять по­литик, но и то, как его видят другие, как его воспринимает публика. Это то, что называется политическим имиджем. Хорошо известно, что этот имидж может не иметь ничего общего с тем, что человек собой представляет на самом деле. Эта особенность проявляется во многих избиратель­ных кампаниях, когда политические деятели с помощью средств массовой информации (особенно с помощью теле­видения) пытаются продать свой имидж публике. Обычно демонстрируются такие качества, как семейная добропоря­дочность, забота о благе бедных и т. п.

Но из практики многих западных политических деятелей известно, что создание политического имиджа нередко сопряжено с прямым обманом избирателей, с тем, что им просто морочат голову, причем делают это довольно квалифицированно. Один из американских политиков, деятель демократической партии Макговерн рассказывал о том, как он принимал участие в съезде демократической партии, проходившем в Чикаго. На съезде разгорелась очень жар­кая дискуссия вплоть до того, что там были личные выпа­ды. Конечно, все происходящее снимали для телевидения. Потом вечером, когда он включил телевизор, то он увидел совершенно замечательный монтаж. Сцена, снятая в зале, была дана сразу после сцены, которая случилась на улице в другое время и в другом месте. Там действительно была уличная стычка между сторонниками демократов и их противниками Телевидение, которое явно не очень симпатизи­ровало этой партии, так срежиссировало эти две сцены, что у зрителей сложился совершенно четкий образ очень агрес­сивной партии, которая как в зале, так и на улицах устра­ивает потасовки, что нанесло колоссальный политический ущерб ее имиджу. Так что здесь есть масса возможностей для манипуляции.

Но следует сказать о третьем компоненте роли: это восприятие своей политической роли политиком. Ведь извест­но, что одна и та же политическая роль и представляется, и воспринимается, и играется человеком в зависимости от его личности, от его потребностей, от его сознания и так далее. Можно себе представить, какие разные люди иг­рали одну и ту же роль президента Соединенных Штатов или, скажем, Генерального секретаря ЦК КПСС. Роль одна и та же, но ее по-разному воспринимали и соответственно исполняли разные исполнители. Мне представляется, что это относится не только к Генеральным секретарям и прези­дентам, но и к ролям политических активистов, которые исполняют рядовые участники политики. Одна из серьезных задач, которую любая партия по идее должна перед собой ставить, если она хочет, чтобы ее активисты действитель­но были активны, это идентификация человека со своей пар­тией, а значит, и со своей политической ролью.

Несмотря на то, что введение в оборот политического анализа психологической категории "роль" оказалось очень плодотворным, ее функицоналистская трактовка породила немало возражений.

Во-первых, набралось множество фактов, свидетельству­ющих о том, что роль участника политического процесса в действительности не сводится, как того желают функционалис­ты, к адаптации, пассивному усвоению имеющихся образцов поведения (среди которых самый главный образец – конформистский). Все чаще не срабатывают нормативные ролевые предписания. Так, мы стали свидетелями появления невоз­можных ранее политических движений: например, "генера­лы за мир", мятежные священники в Латинской Америке и т.п. В приведенных примерах личность участников движения оказалась шире ролевых стандартов, предписывающих воен­ному или священнику роль защитника той или иной полити­ческой системы, и не все из тех, кому положено защищать эту систему, всегда выполняют эту роль.

Во-вторых, политическая практика не подтвердила ги­потезы о том, что включение в роль участника происходит через эффективную идентификацию личности с политической партией. Такая идентификация стала в буржазной поли­тике скорее исключением, чем правилом. 25 % молодежи, как показывают опросы, может поменять свои партийные пристрастия в течение двух месяцев. Серьезную обеспо­коенность исследователей вызывает и тот факт, что в возрасте от 18 до 25 лет свою партийную принадлежность изменяют до 40 % молодых людей. С 1965 по 1973 г. число тех молодых людей, которые не идентифицируют себя ни с каков партией возросло на 11 % (с 37 % до 48,2). Начиная с середины 60-х годов почти половина молодых американцев не рассматривают себя ни сторонниками демо­кратов, ни приверженцами республиканцев. То же наблюда­ется и в Западной Епропе. По мнению западных специалис­тов, все большее распространение получает норма незави­симого (непартийного) политического поведения. Они объясняют свой отказ от идентификации характером семейного воздействия, увеличением числа неполных семей и другими микрофакторами. Правда, ряд авторов делает более широкие выводы относительно сходства партийных программ у основных буржуазных партий, которые пытаются выдать себя за партии 'всего народа". Этим можно отчасти объяснить го­лосование молодых людей не за партию, а за личность того или иного политика. Нам представляется, что такое объяс­нение вскрывает лишь часть происходящих процессов. Так, не учитывается, что отказ от идентификации с той ипи иной буржуазной партией является свидетельством глубинного кризиса буржуазной политики и все большего переноса цент­ра тяжести на непартийную политику. Эта непартийная по­литика проводится и правящими кругами через неформальные непартийные организации (типа Бильдербергского клуба), и массовыми организациями, движениями, не имеющими организационной структуры. 00'ъеаиияюшями люмя по при"-щцу независимости от официальной политики (таковы мно­гие движения за мир).

Наиболее сильный удар по функциоиалистской ролевой модели личности нанесли исследования последних лет по проблеме политического отчуждения, цинизма, недоверия официальной политике. Практика все больше показывает, что личность не просто шире предписанной ей роли, но что она не везде желает брать на себя роль законопослуш­ного гражданина, лояльного исполнителя предписаний пра­вительства. Доказательством тому являются рост отчуж­дения от политики (индекс отчуждения в 1960 году в США составлял 29 %. а в 1980 г. – 58 %). Рост потен­циала протеста, проявляющийся в увеличении политического неверия, цинизма распространен во всех слоях общества, включая правящие. Критика в адрес функционалистов побу­дила их пересмотреть некоторые положения своей теории в 70-80-е годы. В работах Г. Алмонда, С. Вербы, С. Хантингтона, С. Брэттэна, С. Липсета. Дж. Шумпетера стала до­минировать мысль о необходимости политического участия "без эксцессов", когда большая часть электората не часто вмешивается в политическую кухню. Роль "участника", та­ким образом, не должна выходить за рамки тех правил, ко­торые определит компетентная политическая элита. Теоретики этого направления, на словах признавая необходимость широкого привлечения населения к политическому процессу для развития демократии, на деле крайне ограничивают масштаб и формы этого участия.

Таким образом, перед нами подновленный, осовременен­ный эмпирическими декорациями вариант элитаризма (элитаризма демократического), причем Липсет, Шумпетер и другие функционалисты, начав свои исследования как вы­разители буржуазно-либеральных настроений в соответствии с политической логикой, перешли со временем на позиции реакционно-консервативные, пытаясь соединить вместе принципы демократии и аристократии. Так, в жертву стабильнос­ти, консенсуса была принесена политическая активность рядовых граждан. Функционалистская политическая теория, без сомнения, повлияла на формирование нынешней консервативной волны.

Главная идея функционалистов – идея консенсуса – пред­ставляется наиболее уязвимой прежде всего потому, что место консенсуса в реальной политической жизни все чаше занимал конфликт. Надо было учиться сосуществовать с конфликтом как во внутренней, так и во внешней политике, Осознать этот факт данная парадигма не могла потому, что он не согласовался с ее схемой. Примечательно, что теории конфликта в США не имели, как это было в Западной Евро­пе, левых традиций, поэтому критика функционализма там велась с правых позиций (теория конфликта Д. Белла, С. Хантингтона, З. Бжезинского). Правые теоретики прагматизировали идею конфликта, пытаясь поставить его себе на службу как во внутриполитической, так и во внешнеполити­ческой сферах. Так, получила распространение идея разреше­ния международных конфликтов методом "переключения ро­лей", предложенная Б. Коэном и А. Раппопортом. В отличие от "жестких" функционалистов, считая, что конфликт неиз­бежен в жизни общества, они предлагают цивилизовать его, ввести определенные правила игры: например мысленный обмен ролями. Другой пример применения теории ролей представляет собой использование ее в совокупности с ма­тематической теорией игр, предложенной профессором Гар­вардского университета Т.Шеппингом. В числе других профессиональных стратегов он создал абстрактную теорию игр со смешанными мотивами. Мотивы поведения сторон в международном конфликте списаны им и с таких "ролей", как шофер и грабитель машины, хозяин дома и взломщик. По аналогии с этими ролями он описывает отношения СССР и США, где США приписываются положительные защитные мотивы, в то время, как СССР рисуется в виде агрессора. Таким образом, теория политических ролей в "конфликт­ном" варианте в США превратилась в активное политическое средство проведения милитаристской, агрессивной политики. Несмотря на критику функционалистская идея консенсуса оказалась модифицированной, но по сути все той же идеей организованного, управляемого политичес­кими менеджерами общества.

Мы рассмотрели главные идеи, развитые функционалистской теорией политики: идею "поддержки системы", идею ролевой структуры политики. Прошло полвека с нача­ла разработки этого направления. Сегодня почти ничего не осталось без изменения в этой парадигме. Плодотворным оказался замысел попытаться понять истоки политической позиции и поведения людей в процессе политической социа­лизации. Менее удачным стало его функционалистское воплощение. Думается, что основная причина тому - искажающая реальность модель человека. Личность в пред­ставлении функционалистов – пассивна, ее социализация сво­дится к адаптации к системе в форме заранее известных политических ролей. Общий дух функционалистской модели человека – технократистски-менеджеральный. Личность рас­сматривается в первую очередь как объект манипуляции со стороны системы. Теоретиче­ская мода на Западе повернулась в сторону более тонкой психологической модели, основанной на бихевиористской и когнитивистской трактовках личности.

Политический бихевиоризм. Для данного направления характерно широ­кое привлечение специальных психологических методов изу­чения поведения и сознания личности в рамках политическо­го анализа.

Политический бихевиоризм использовал несколько психоло­гических моделей личности. Одни модели тяготеют к изуче­нию собственно политического поведения, другие - акценти­руют внимание на политическом анализе определенных форм и элементов сознания, в частности потребностей" установок" мотивов. Первая модель опирается на бихевиористскую па­радигму, вторая базируется на идеях когнитивизма и гу­манистической психологии.

В политической психологии нашли свое применение не­сколько разновидностей психологии бихевиоризма: класси­ческий или "конвенциональный", вошедший в политические исследования с именами: Дж Лолларда, Н. Миллера, Р. Сирса, О.Маурера и развитый Р. Лейном и Ф. Гринстайном; радикальный, прочно ассоциирующийся с работами Б. Скиннера; со­циальный (или школа социального научения), представленный исследованиями А. Бандуры и Р. Уоптерса.

Основной идеей классического варианта бихевиоризма, нашедшей применение в политическом анализе, стала идея прямого влияния среды на поведение индивида. Она рас­сматривала отношение политической среды и политического поведения согласно формуле S - R. Например, желая понять феномен политического отчуждения, кпассический бихевиоризм предлагает схему: простые социальные условия порождают определенное политическое поведение. Исследователю остается замерять первый и второй показате­ли и найти взаимосвязь между ними. Суть подхода заключается в преувеличении значения ситуационных факторов и отрицании какой бы то ни было внутренней активности индивида.

Радикальный бихевиоризм, хотя это и отрицается боль­шинством политических бихевиористов, оказал наибольшее влияние на это направление. Его лидер Б. Скиннер был признан Американской психологической ассоциацией пси­хологом, который внес самый большой вклад в психологию XX века. Пресса называет его "возможно, самой выдающейся фигурой в современной науке о поведении человека" и одновременно его идеи характеризуются как "разновидность фашизма без слез". Есть все основания для ут­верждения, что радикальный бихевиоризм "забыл о челове­ческих проблемах и вытеснил их крысиными".

Радикальный бихевиоризм использует формулу стимул-реакция прежде всего для осуществления контроля над поведением индивида, для его "модификации", Скиннер формулирует эту мысль предельно ясно: "Ошибочно полагать, что проблема заключается в том, как освободить людей. Она состоит в том, чтобы улучшить контроль над ними". Не внеся особого вклада в развитие политической теории, идеи Скиннера были прямо абсорбированы практикой, дав ей "научные" аргументы, оправдывающие программы насиль­ственного контроля над доведением граждан самыми вар­варскими средствами, включая электрошок, психохирургию мозга, генную инженерию; аверсивную терапию и т.д. Школа социальной научения смягчила жесткую бихевио­ристскую модель поведения, включив в нее ряд промежуточ­ных переменных, таких, как установки, мнении м даже личность в цепом. Шагом вперед по сравнению с классиче­ским и радикальным бихевиоризмом было включение в анализ политического поведения не только его психологи­ческих механизмов, но и его политического содержания, например, тех ценностей, которые усваивает в процессе политической социализации индивид.

Говоря в целом о тех идеях, которые были перенесены из бихевиорист­ской психологии в политическую науку, можно отметить, что, во-первых, их политическая интерпретация была ориентирована крайне прагматически и использована наиболее реакционными политическими силами. Во-вторых, политические психологи-бихевиористы концентрировали свое внимание на индивидуальных особенностях поведения, игнорируя при этом макросоциальные и макрополитические факторы его детерминирующие. В-третьих, модель поведе­ния, принятая ими, искажает активную творческую природу человека вообще и его политической деятельности в особенности. Человек в политике представляется ими как пассивный объект манипуляции политиков, как лишенный мировоззрения робот.