Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Давыдов Макс Вебер и современная теоретическая...doc
Скачиваний:
3
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
4 Мб
Скачать
☆

3. Протестантская религия и «дух» позитивизма

Говоря о становлении науки нового времени, М.Шелер, конечно же, не может не отметить той роли, какую в этом процессе сыгра­ла Реформация. Но здесь он дает волю своему антипротестант­скому пафосу, тем более что тот совпадает у него с антипозитиви­стским пафосом вообще и антивеберовским — в особенности.

Реформация — и в этом, по Шелеру, сказалась ее «широкая социологическая и психологическая связь» с развивающейся нау­кой — влекла за собой радикально новую ориентацию душевной энергии людей. Если средневековая религиозность ориентировала душевную энергию человека «на божественное и божественные предметы», то Реформация, наоборот, ввела ее «в мир труда и призвания» [там же, 101], в неизмеримой степени подняв цен­ность вещей, имманентных миру, равно как и «мироимманент-ных» актов познания и деятельности. В этом отношении «автоно-мизацию мирской сферы в противоположность всем религиозным связям», наступившую впоследствии, следует считать, по Шелеру, более отдаленным результатом реформационного движения (хотя оно не обошлось без жесточайших гонений на науку и ученых), так же как и чуждый всякой мысли о трансцендентном «чистый мироимманентный рационализм» просветительского поколения.

Появление новой «интенции», новой «направленности на» (если пользоваться здесь феноменологической терминологией) обеспечило выполнение принципиально важного, коренного усло-

205

вия возникновения и развития научного знания. Сама мысль о возможности такого знания, с начала и до конца ориентированно­го на «имманентное», а не «трансцендентное», могла родиться лишь благодаря появлению этой новой «интенции» и соответст­вующей ей «предметности», когда душевно-духовная энергия «на­правилась на» такие «идеальные сущности», которые сделали бы для человеческого познания «ценным» в познавательном отноше­нии именно предметы и явления посюстороннего мира. Причем направление мысленного взора (умо-зрения) на идеальные сущно­сти, с одной стороны, и новый подход к «ценности» предметного мира — с другой, — это, согласно шелеровской концепции, два не­расторжимых аспекта одного и того же духовного акта.

Важно отметить, что крупнейший шаг, сделанный в эпоху Реформации по пути новой ориентации знания и соответствующей «автономизации» мирской сферы, обеспечившей возможности на­учного подхода к ней, не был первым в лоне западного христиан­ства. Напротив, по убеждению Шелера, в самых глубоких осно­ваниях христианства лежало нечто, толкавшее в этом направле­нии, — разумеется, при благоприятной исторической констелляции. «Христиански-юдаистский монотеизм творца и его победа над ре­лигией и метафизикой античного мира, — пишет Шелер, — несом­ненно, обеспечили первую фундаментальную возможность очище­ния природы для науки. Это освобождение природы для науки явилось освобождением столь высокого порядка, что оно, возмож­но, превосходит все, что до сих пор произошло в этом отношении на Западе. Спиритуальный бог воли, бог труда и творчества, ко­торого не знали ни греки, ни римляне, ни Платон, ни Аристотель, стал — независимо от того, было ли его принятие истинным или ложным, — великим освящением мышления труда и мышления господства над вещами, подчиненными человеку; и одновременно он вызвал великое обездушивание, омертвление природы, дистан­цирование от нее и ее рационализацию» [там же, 76].

Однако для того чтобы эта возможность стала действительно­стью, понадобился длительный исторический период, заполненный, кроме всего прочего, «сословной и классовой борьбой», которая привела в конечном счете к вытеснению с исторической арены феодалов и связанного с ними слоя созерцательно ориентирован­ных священников, теологов и монахов городским бюргерством.

Правда, Шелер не вдается здесь в подробное изложение соци­альной истории, которая получала «отражение» [там же, 77] в познавательной сфере — в поступательном процессе очищения по­сюстороннего мира для научного рассмотрения. Он просто ссыла­ется на исследования П. Хонигсхайма, характеризуя их как «мето­дическое продолжение» трудов Макса Вебера и Эрнста Трёльча и

206

присоединяясь к ним в данном пункте [там же, 77]. Ссылка на «христиански-юдаистский» тип религиозности имела для Шелера большую важность в связи с необходимостью доказать, что задача по очищению природы для науки нового времени осуществлялась в лоне более широкой структуры сознания — специфически за­падного сознания. И, следовательно, науку нового времени нужно рассматривать как специфический продукт западноевропейского сознания, культуры, типа общества. Анализируя проблему под таким углом зрения, Шелер приходит к выводу, что христианская религиозность Запада сыграла по отношению к науке не только негативную, очистительную роль, но и роль конструктивную. «Тот факт, — пишет он, —что на Западе силы религии и точных наук и техники в общей борьбе, которую они на протяжении мно­гих сотен лет вели против спонтанного метафизического духа, почти всегда добивались победы, —этот факт, возможно, предста­вляет важнейшую характеристику западного типа формирования знания вообще, если брать аспект социологии знания. Она, эта характеристика, лежит в основе общей победы римского практи­ческого духа господства над созерцательным чисто теоретическим содержанием мысли... В Азии же почти повсюду... метафизика одержала победу как над религией, так и над положительной наукой. Это кажется мне важнейшим пунктом различия западной и азиатской культур» [там же, 81].

Однако этот вывод о «конструктивной» роли, сыгранной ре­лигией в процессе становления «позитивной» (а, значит, и пози­тивистской!) науки, вовсе не радует Шелера. И его характеристи­ка религии в этом аспекте совсем не звучит положительно. Ему, несомненно, гораздо симпатичнее «азиатская культура», более озабоченная внутренним миром человека, чем внешним. Потому и не представляется ему безупречной роль, которую, по его мне­нию, сыграл «христиански-юдаистский монотеизм» в развитии науки нового времени. Гораздо больше импонировало бы Шелеру положение, при котором «свободная метафизика» смогла бы из­менить (чреватое опасными последствиями) общее направление развития науки, «заданное» ей самим типом западной религиозно­сти. Он полагает, что обусловленное социокультурными причина­ми принципиальное соответствие общей тенденции западного хри­стианства, с одной стороны, и науки нового времени — с другой, оказалось гораздо более глубоким и далеко идущим, чем связь науки нового времени и метафизики этого периода. По мере того как западное христианство изменяло свою форму, все дальше и дальше отходя от средневековой религиозности, обнаруживалась — вызывающая крайнее неприятие Шелера — глубокая общность «антиметафизического» (антифилософского, антимировоззренче-

207

ского) устремления христианской религии и науки нового времени, а соответственно радикальная противоположность устремлений «позитивной науки», с одной стороны, и философского мировоз­зрения — с другой.

Итогом этого процесса, специфического, согласно Шелеру, именно для культуры (буржуазного) Запада явилось «двусторон­нее удушение» «метафизического стремления к знанию и сво­бодной религиозной спекуляции» (т. е. к спекулятивно-философ­скому решению проблем религии). Удушение, осуществленное церковью, апеллирующей к откровению и все больше замыкаю­щейся в своем догматизме, с одной стороны, и позитивной нау­кой, ничего не желающей знать о метафизических устремлениях человека, — с другой. Процесс, апологетом которого, по Шелеру, оказался и автор доклада о «науке как профессии и призвании». Вот почему, сделав вывод о «двустороннем удушении* метафи­зического, философско-мировоззренческого устремления на Запа­де, Шел ер считает необходимым напомнить то, что он писал в своей первой антивеберовской статье: «Лишь в свете этого стано­вится понятным, что такие исследователи, как Вильгельм Диль-тей, Макс Вебер, Карл Ясперс (он фигурирует здесь как ученик Вебера. —Ю.Д.), идут в одном направлении со старыми позити­вистами, поскольку они рассматривают предметно-содержатель­ную метафизику как нечто превзойденное, как "только историче­скую категорию" человеческого мышления...» [там же, 72]. Меж­ду тем как уже «позитивизм Конта и Спенсера» — идея, которую заимствуют у Шелера как «правые», так и «левые» представите­ли антропологической ориентации в социологии (например, Г. Мар-кузе с его «Одномерным человеком») — это не что иное как «лишь специфически западноевропейская идеология позднезападного ин­дустриализма» [там же, 68].

«Именно несомненный исторический факт, что прогресс за­падного научного развития вел отнюдь не к падению церкви и «теологического духа», а только к неслыханному падению мета­физики обнаруживает, — согласно Шелеру, — вопиющее заблуж­дение позитивистской социологии знания» [6, 155]. Однако тот же «несомненный исторический факт» делает сомнительным — в глазах Шелера —и антипозитивизм Вебера и его учеников, коль скоро он покоится на предпочтении религии философскому миро­воззрению, религии, которая чувствовала (во всяком случае на Западе) свою соперницу в философии, но не в «положительной науке». Истинным, по убеждению Шелера, может быть лишь ан­типозитивизм, базирующийся на философски обоснованном осоз­нании того факта, что «чисто техническое», «прагматически-ути­литаристское», т.е. в конечном счете специфически западно-бур-

208

жуазное понимание науки (которому не чужда, оказывается, и христианская церковь) завело Запад в тупик, выходом из которо­го может быть лишь решительное изменение иерархии «высших родов знания» в пользу мировоззрения: миросозерцания, понятого как знание, «образовывающее» прежде всего самого человека и выдвигающего вместо «внешней» техники овладения миром вещей (с помощью технизированной науки) внутреннюю технику сво­бодного «самоовладения» человека (предполагающую соответст­вующую науку) [там же, 140]. «Мы исходим из убеждения, — пишет Шел ер, — что на Западе и в Северной Америке на смену позитивной и природно-технической эпохе так называемого нового времени должна придти резко метафизическая и душевно-тех­ническая (в смысле техники овладения душевными процессами. — Ю.Д.) эпоха, в Азии же за в высшей степени односторонней метафизической эпохой этой культуры должна последовать пози­тивно-научная и природно-техническая эпоха* [там же]. Так преобразует в конце концов Шелер контовский «закон трех ста­дий» социокультурного развития человечества, который — приме­нительно к Европе — принял у него диаметрально-противополож­ный смысл и вектор: от «позитивно»-научной стадии — к метафи­зической.

Шелеровская социологическая концепция науки, ее генезиса и ее будущего принадлежит к числу тех теоретических построений, отмеченных явным преобладанием конструктивистского стремле­ния к «замыканию системы», которые достаточно связно изложить, чтобы стали очевидными их недостатки, антиномии и парадоксы. Так что уже само изложение этой концепции, предпринятое нами, объективно оказывается и ее критикой, делающей обозримыми ее уязвимые пункты. Тем не менее есть смысл резюмировать кри­тические результаты этого изложения, выделив их специально.

1. Обращает на себя внимание «априоризм» социологической конструкции Шелера, жестко дедуцированной из основных мета­физических постулатов его идеалистической системы, а потому обреченной на то, чтобы разделить судьбу этой последней. Ос­новные понятия социологии знания Шелера находятся не в «диа­логическом», а в явно «деспотическом» отношении к той предмет­ной сфере, которая должна быть освоена с их помощью: они предстают перед нею как «директивы», которым она, эта пред­метная сфера, должна неукоснительно следовать.

2. Называя свои социологические понятия, в которых осмыс­ляется становление и развитие науки, «идеально-типическими», т.е., беря на вооружение веберовскую концепцию «идеального

209

типа», Шелер поступает, однако, с ними совсем не так, как это делал Вебер. Если Вебер конструировал свой «идеальный тип» для того, чтобы выяснить, в какой мере эмпирическая реальность приближается к этой мыслительной схеме или, наоборот, уклоня­ется от нее, то Шелер, напротив, поступает с «идеально-типиче­ским» понятием так, как если бы он имел дело с самой эмпири­ческой реальностью, более того — ее «сутью».

3. В связи с этим шелеровские социологические категории, к тому же не выверенные в ходе конкретного исследования соответ­ствующего материала на путях «конфронтации» с эмпирической действительностью, обнаруживают тенденцию превратиться в не­кие «олицетворения», заставляющие вспомнить о персонажах ху­дожественных произведений. Печать такого олицетворения, силь­но отдающего превращением понятия «художественный образ», лежит на всех «социальных персонажах», которых Шелер стал­кивает у колыбели науки нового времени; впрочем, не только на них, но и на других непроизвольных «персонификациях» социо­логических понятий, заразившихся шелеровскими страстями, — на­пример, любовью к метафизике, ненавистью к позитивизму, воз­растающим недоверием к религии, влечением к «Востоку» и т. д.

4. Стремление принять в свою социологическую концепцию «высших родов знания» все, что он считал «правдой социологизма» (дюркгеймовского, леви-брюлевского и даже шпенглеровского), побуждает Шелера то и дело преступать грань, отделяющую его — «метафизически фундированную» — социологию от достаточно примитивного социоморфизма со свойственной ему метафоризаци-ей социологических понятий. Поиск «глубоко идущей структур­ной аналогии, существующей, — по утверждению Шелера, — меж­ду структурами содержания как знания о природе, так и знания о душе, затем метафизического и религиозного знания, с одной сто­роны, и строением, организацией общества, а в эпоху доминиро­вания политики — порядком господства социальных частей — с другой» [там же, 59], очень часто побуждает его высказываться в чисто социоморфистском духе, в духе социального солипсизма.

5. Что же касается шелеровских заявлений относительно того, что «за» границами социокультурного космоса, явно подчиненно­го—в рамках социологии знания Шелера — принципу тождества мышления и бытия (толкуемого как отождествление социальной проекции на действительность с самой этой действительностью), существуют «предметности» («объективные сущности») сами по себе, постигаемые путем умозрения, то они могли приниматься всерьез как панацея от социологизма и релятивизма лишь теми, кто разделял вместе с ним веру в незыблемость феноменологи­ческой философии Гуссерля (периода второго тома «Логических

210

исследований») и только до тех пор, пока эта вера существовала. И в тот момент, когда она была подорвана — не без помощи само­го Гуссерля, подорвавшего в ходе своих «эволюции» предпосылки феноменологического объективизма, — последователям Шелера (к тому времени уже умершего) было уже нечем защищаться от уп­река в социоморфистском релятивизме и солипсизме.

6. И, наконец, — последнее по счету, но отнюдь не по значе­нию, — в своей общефилософской схеме, сказавшейся в общей конструкции его социологии знания, Шелер слишком категори­чески «развел» науку и философию, что и поставило его перед лицом антиномических неразрешимых проблем. Ибо хотя ни нау­ку нельзя свести к философии, ни философию к науке, друг без друга они существовать уже не могут.

Тем не менее нельзя оставить вне поля зрения тот факт, что в своей социологии знания вообще и социологии науки, в особенно­сти, Шелер предложил совершенно своеобразную версию социо­логического антипозитивизма и антисциентизма, которая была направлена не только против «классического» позитивизма Конта и Спенсера с характерной для него идеологизацией науки, но и против не вполне освободившегося от него, по мнению Шелера, «героического сциентизма* Вебера (хотя не питавшего относи­тельно науки уже никаких иллюзий, но и не мыслившего для себя никаких перспектив безотносительно к ней). Шелеровский анти­позитивизм характеризовался одновременно и антибуржуазностью (правда, достаточно умеренной), и определенной оппозицией к религии (во всяком случае христианской), и тяготением к «неза­падным» социокультурным типам —черты, которые были гальва­низированы в леворадикальном антисциентизме, начиная с Франк­фуртской школы и кончая «контркультурной» идеологией 60 — первой половины 70-х годов.

И хотя этот вариант антипозитивизма, обеспечивавший инте­рес к Шелеру в леворадикальных социологических кругах, явно утрачивал свои позиции во второй половине 70-х годов, многие шелеровские идеи по-прежнему сохраняли заряд актуальности. Причем не только потому, что они вошли в идейный арсенал ан­тропологической тенденции в западной (особенно тогдашней запад­ногерманской) социологии, явно гальванизируемый в последнее время. Оттачиваемые в непрекращающейся внутренней полемике с Вебером и его последователями, они вновь всплывают на по­верхность социологического сознания на фоне завершающегося «веберовского ренессанса» западной социологии, звуча здесь дос­таточно выразительным «коррективом» к нему.

Хотя, как мы могли убедиться, шелеровская социологическая концепция науки достаточно противоречива и характеризуется не

211

только вполне определенно заявленным идеализмом, но также идеологической тенденциозностью элитарно-аристократического свойства, «вопросы», заданные Шелером Веберу как мыслителю, глубже других отрефлектировавшему антиномизм XXв., и пере­адресовываемые теперь его нынешним последователям, по-преж­нему остаются в силе.

ЛИТЕРАТУРА

1. Sprondel W. М. и. a. «Soziologie soil heisen...» Einige Einmerkun-gen zur Weber-Rezeption aus Anlass cles 80. Geburtstages von Johannes Winkelmann//KZfSS, 1980, Hft. I, S. 7; Munch R. Max Webers «Gesel-schaftsgeschichte» als Entwicklungslogik gesellschaftlicher Rationalisie-rung?//KZfSS. 1980. Bd. 32, № 4, S. 774-786.

2. Weber M. Wissenschaft als Beruf//Weber M. Gesammelte Aufsatze zur Wissenschaftslehre. Tubingen, 1951.

3. Schcler M. Weltanschauungslehre, Soziologie und Weltanschauungs-setzung//Scheler M. Shriften zur Soziologie und Weltanschauungslehre. Bd. I: Moralia. Leipzig, 1923. S. 1-25.

4. Schcler M. Probleme einer Soziologie des Wissens//Schriften des Forschungsinstituts fiir Sozialwissenschaften in K6ln, Bd. 2: Versuche zu einer Soziologie des Wissens/Hrsg. von M. Scheler. Munchen und Leipzig, 1924. S. 1-150. Probleme einer Soziologie des Wissens//Scheler M. Ge­sammelte Werke. Bd. 8: Die Wissensformen und Gesellschaft. Bern, 1960. S. 1-150.

5. Schcler M. Weltanschauungslehre...//M. Scheler. Moralia. Bd. I.

6. Scheler M. Zusatze aus den nachlassigen Manuskripten//Scheler M. Gesammelte Werke. Bd. 8.

7. Schcler M. Vorwort//Moralia. Bd. I.

8. Scheler M. Uber die positivistische Geschichtsphilosophie des Wissen-schaften (Dreistadiengesetz)//Moralia. Bd. I.

Глава вторая

Х.ФРАЙЕР:

КРИТИКА ВЕБЕРОВСКОГО УЧЕНИЯ

С ПОЗИЦИЙ ПРАВОГО НЕОГЕГЕЛЬЯНСТВА

1. Основная идея фрайеровской критики М.Вебера

В историю «спора о М.Вебере», который начался сразу после его смерти, достигнув в высшей степени критической ноты уже в 20-е

годы, Ханс Фрайер вошел с тезисом о наличии в веберовских ра­ботах множества «принципов образования понятий и системооб-разования» [1, 146], не поддающихся объединению. Как это ни парадоксально, но тезис, которым X. Фрайер был обязан, в свою очередь, О. Шпанну, находился в известном созвучии с утвержде­нием К. Ясперса о «фрагментаризме» веберовского творчества, а потому мог встретить «понимание» не только в среде убежденных противников М. Вебера. Отсюда и решительность, с которой Фрай­ер развивал этот тезис в своей книге «Социология как наука о дей­ствительности», — тем более, что он открывал возможность асси­миляции отдельных «элементов» веберовского учения в рамках достаточно далеких от него теоретических образований. А то, что неокантиански-баденский номинализм М. Вебера достаточно далек от неогегельянского реализма X. Фрайера, было очевидно уже, так сказать, «по определению»; и чтобы облегчить для себя воз­можность такого рода «ассимиляций», ему нужно было доказать (или, по крайней мере, утверждать) гетерогенность различных «элементов» веберовской социологии.

Впрочем, существовал еще один, чисто философский (так ска­зать, миросозерцательный) мотив, побуждавший X. Фрайера ус­матривать у М. Вебера «несвязанность» внутренне гетерогенных методов там, где сам «объект» фрайеровской критики имел бы право так не считать. Это — гегельянский монизм X. Фрайера, с точки зрения которого уже неокантианский веберовский дуализм должен был выглядеть как неоспоримое доказательство «множест­венности» методов у М. Вебера: ведь еще пифагорейцы не без ос­нования считали «двоицу» началом множественности. И там, где «монист» X. Фрайер наталкивался на такого рода дуализм в тео­ретико-методологических рассуждениях М. Вебера, он мог с чис­той совестью «констатировать факт» веберовского «методологиче­ского плюрализма», «в упор» не видя реальных проблем, которые скрывались за (кажущейся) гетерогенностью веберовских иссле­довательских подходов.

Приведем несколько случаев такого рода монистических абер­раций, возникавших у X. Фрайера при чтении веберовских тек­стов, из главы четвертой его только что упомянутой книги; глава называется: «Идеальный тип и рационализация. (Макс Вебер)». Вот один из первых, связанный с тем, что характеризуется в кни­ге как «попытка» М.Вебера («осуществленная с большой конст­руктивной силой и простотой») «выстроить многообразие соци­альных явлений как систематику, которая начинается с социаль­ной связи и ведет — через понятие регулярного отношения, леги­тимного порядка, союза и учреждения — к государству и церкви» [там же]. Согласно критику-комментатору М.Вебера, речь здесь

212

213

идет об одной из характерных веберовских тенденций: «с мини­мумом точно определенных понятий систематически подниматься — посредством планомерного прибавления соответствующих струк­турных признаков — от совершенно элементарных социологиче­ских явлений ко все более устойчивым и сложным образованиям...» [там же, 147]. Однако именно она-то и «стоит вне связи с други­ми системообразующими принципами» М.Вебера; «рядом» с ни­ми (там же), а (надо полагать) не в иерархической соподчинен-ности.

Этот простейший случай методологического плюрализма М. Ве-бера внутренне сопряжен с более сложным и основополагающим: с веберовским стремлением — «с предельной резкостью» обнару­жившим себя «в последних формулировках» (которыми X. Фрайер считает формулировки из незавершенного трактата «Хозяйство и общество»), где «социологии приписывается характер генерализи­рующей науки», — утверждать это именно «в противоположность» идиографизму исторической науки [там же]. Факт, свидетельство­вавший, согласно X. Фрайеру, о сосуществовании в учении М. Ве-бера, ориентировавшегося одновременно на две научные дисцип­лины, двух гетерогенных методов, между которыми вибрировала веберовская мысль. Ибо в то время как одна из них — социо­логия — требовала от М. Вебера генерализирующего, т.е. абстра-гирующе-обобщающего подхода, другая — история — предполага­ла конкретизирующе-индивидуализирующий подход.

Причем эта гетерогенность выступала в глазах X. Фрайера тем более резко, что «риккертовское наукоучение», оказавшее значи­тельное влияние на М.Вебера, «было ведь, — как пишет он, ссы­лаясь на статью А. Вальтера, — ориентировано на старый тип нау­ки, а именно на историческую науку школы Ранке, и не признава­ло социологии (в качестве исторической дисциплины. — Ю. Д.)» [там же]. Правда, хотя X. Фрайер и признает, что риккертианское «учение о методе» было не просто «известным» М. Веберу, но что «он работал» с ним, тем не менее для критического интерпретато­ра веберианства этот неоспоримый факт оказывается в конце кон­цов несущественным, так как, по его словам, «М. Вебер, надежно охраняемый своим историческим инстинктом, умел уклоняться от этого учения... всюду, где оно стесняло его» [там же]. Так что, резюмирует X. Фрайер эту свою мысль (на этот раз «подтвер­ждая» свой исходный тезис цитатой из статьи А.Вальтера), у М. Вебера «история и социология часто располагаются вместе, бу­дучи впутанными друг в друга» [там же]. Именно — «впутанны­ми», но не связанными логически.

Такого рода «констатации», явно приобретающие от повторе­ния суггестивный характер, скрывающий отсутствие аналитиче-

214

ского доказательства, позволяют, однако, X. Фрайеру сделать далеко идущий вывод, согласно которому (несмотря на все «укло­нения» от риккертианского идиографизма, а, вернее, именно бла­годаря им) фактически «исторический элемент», также «неотмыс-лимый» от социологии М. Вебера, как и от всякой социологии, понятой как наука о действительности, «сохраняется у него и в образовании понятий, и в системе социологических форм» [там же, 148]. Отсюда X. Фрайер выводит то, что он называет «логи­ческим своеобразием социологии» М. Вебера, которое он прежде всего характеризует как «свободу по отношению ко всякому схе­матизирующему методологическому дуализму» [там же], давая повод понимать его так, будто под этой «свободой» он имеет в виду некое соприсутствие, все ту же «сплетенность» идиографиче-ского и номотетического подходов, не предполагающую сколько-нибудь определенной логической формулировки их взаимных от­ношений. «Исходный пункт всего социально-научного интереса для Вебера», согласно X. Фрайеру, — это «исторически-индивидуа-лизирующая и систематически-генерализирующая науки, (взятые) вместе» [там же].

Согласно фрайеровской критической интерпретации, для само-* го М. Вебера это «логическое своеобразие культурно-научного по-|' знания» резюмируется «в понятии идеального типа* [там же]. t Последнее «перенапрягает противоположность индивидуализиру­ющего и генерализирующего способов мышления, с одной сторо­ны, выделяя в индивидуальном характерологическое, а с другой — прогрессируя по пути генерализации лишь до типичности, но не до чистой общезначимости закона» [там же]. При этом X. Фрайер спешит подчеркнуть, что «первые принципиальные соображения» насчет идеального типа М. Вебер сформулировал «по существу применительно к историческому идеальному типу», имея в виду, что в истории «познание закономерных связей и типических регу-лярностей... — это лишь средство, а не цель идеально-типического образования понятий» [там же, 149]. И снова — цитата из статьи А. Вальтера, где утверждается, что исторические идеальные типы «в предельном случае едва ли отличаются от индивидуального понятия, очищенного от всех случайностей» [там же].

X. Фрайер констатирует, что М. Вебер говорит об идеальном типе применительно не только к идиографическим, но также и номотетическим наукам, «в особенности социологии». Однако, со­гласно фрайеровской интерпретации М. Вебера, в отличие от «научно-исторического идеального типа», который — в силу его ориентации на постижение исторически-однократного — «все еще должен представлять собой весьма сложное мыслительное образо­вание», тот идеальный тип, который «проектирует» социология,

215

должен быть «по возможности "чистым"» [там же]. Но тогда, по мнению X. Фрайера, которое он склонен приписать М. Веберу, возникает необходимость «признать исторический элемент даже в самых общих социологических типах» [там же, 150]. В связи с этим критический интерпретатор М. Вебера, — и здесь его как раз можно считать одним из первопроходцев, за которым последовала целая толпа «переосмыслителей» веберовских категорий (в духе более или менее вульгарного социологизаторства), — стремится таким образом истолковать веберовские идеальные типы, чтобы стал очевидным их социологический подтекст, таящийся (якобы) в их логически сконструированном тексте. Задача, во всяком случае для самого X. Фрайера, заключается в том, «чтобы понять, что даже самые абстрактные и всеобщие, ибо самые рациональ­ные, идеальные типы социологии в качестве существенного их строения несут в себе поддающееся обнаружению историческое содержание» [там же, 151].

«Историческое ядро социологических идеальных типов, — разъясняет свою мысль комментатор-критик М. Вебера, — заклю­чается в том, что цели и ценности, на которые ориентируется, в конечном счете, деятельность человека, принципиально принима­ются в них (этих типах. —Ю.Д.) как нечто данное: идеальный тип относится лишь к тем формам деятельности, каковые должны рационально расшифровываться, исходя из предпосылки опреде­ленной волевой цели» [там же]. Но «откуда мы берем» эти цен­ности, образующие «логическое ядро социологического идеально­го типа», — спрашивает Х.Фрайер. И отвечает: «из исторической действительности» [там же, 152]. Но если это действительно так, то, подводит он читателя к более общему выводу, следовательно, истинное «ядро» идеального типа (так сказать, «ядро ядра») — не логической, не интеллектуальной, не рациональной, а совсем иной — «исторической» — природы. «Стало быть, — подчеркивает X. Фрайер, тут же приписывая свой вывод М. Веберу, — не только по ее исходному материалу, но и по логической структуре обра­зования понятий социология имеет для М. Вебера историческую природу: все ее понятия несут в себе — как бы в качестве ядра их кристаллизации — исторический факт, а именно — фактическую значимость определенных ценностей» [там же]. Итак, то, что со­гласно В. Виндельбанду и Г. Риккерту, должно поднимать чело­века над исторической стихией жизни, чтобы он мог сознательно ориентироваться в ней, осуществляя то, что М. Вебер называл «жизневедёнием» (дабы подчеркнуть активный момент формиро­вания каждым индивидом своего «образа жизни»), теперь благо­даря интерпретаторским усилиям X. Фрайера вновь погружалось в эту стихию; причем — со ссылками на все того же М. Вебера.

216

Поскольку же у «объекта» подобной интерпретации его ис­толкователь не мог не встретить высказывания, находящиеся в противоречии с его интерпретаторскими усилиями, ему ничего не оставалось, кроме как апеллировать к единоспасающему тезису насчет веберовского «методологического плюрализма», заключаю­щегося (якобы) в мирном сосуществовании гетерогенных методов. Отсюда — повторяющиеся фрайеровские «несмотря»: «и несмотря на это он (Вебер. — Ю.Д.) сохраняет в силе неисторический, ге­нерализирующий характер социологии» [там же], — подкрепляе­мые очередным упоминанием насчет «множества системообразую­щих принципов, перекрещивающихся в учении Вебера» [там же, 153]. Следствием того же «плюрализма» применяемых методов оказывается, согласно фрайеровской интерпретации, и тот факт, что веберовские «идеальные типы принципиально неупорядочены, открыто отвергают подлинную, из природы предмета вытекающую систематику...» [там же].

Впрочем, не рискуя списывать подобные вещи на счет методо­логической беспечности М. Вебера, — чему вряд ли мог поверить любой читатель, знакомый хотя бы с одной теоретико-методоло­гической работой М. Вебера, — X. Фрайер ищет и более глубокие причины того, что представляется ему противоречивостью вебе­ровского построения. И находит их в «основной насквозь номина­листической, даже прагматической тенденции» веберовского мыш­ления [там же]. При этом он не замечает (или не хочет заме­тить?), что именно последовательно проведенному номинализму, теоретически отрефлектированному М. Вебером с помощью кате­горий, близких идиографизму баденской школы неокантианства, он и был обязан, в первую очередь, своим историзмом. А что ка­сается «инструментального» отношения М. Вебера к используемым им теоретико-методологическим понятиям, подчеркиваемого им са­мим, то оно было связано прежде всего и главным образом с его стремлением не допустить гегелевски-марксовской их «субстанциа-лизации», т.е. отождествления мышления и бытия (тенденция, которой, кстати сказать, было отмечено теоретическое мышление самого X. Фрайера, двигавшегося в русле неогегельянства).

Толкуя свои «идеальные типы» как средства познания, кото­рые недопустимо трактовать на манер автора «Капитала» (как адекватные отражения «законов» самой реальности, «слепки» с них, идентичные самой теоретически исследуемой реальности), М. Вебер противостоял гегельянской фетишизации теории. Одна­ко при этом он восставал против такой фетишизации не активист-ски-иррационалистическим образом, как, например, тот же Фрай­ер, просто-напросто растворявший теорию в историческом «акте» (аналогично тому, как это делал итальянец Д.Джентиле, опере-

217

дивший его на этом пути), но именно рационалистически, не при­нося интеллектуальность теории в жертву обожествленной Исто­рии. Вот почему М. Вебер так тщательно оберегал дистанцию ме­жду логической структурированностью теории и бесконечным многообразием действительности, в каждой данной «точке» и в каждый данный «момент» выступающей как нечто совершенно уникальное и неповторимое.

Он ведь лучше, чем кто-либо другой в его время, понимал, что внутренняя логическая упорядоченность каждого из идеальных типов, конструируемых «науками о культуре» (в виндельбандов-ски-риккертианском смысле этого понятия, который он сущест­венно расширил, причислив к ним также и социологию), по сути дела есть утопический элемент в научном знании. И он нейтрали­зуется лишь благодаря четкому сознанию дистанции, существу­ющей между теорией и практикой, — пониманию того, что эта утопия необходима ученому-исследователю как увеличительное стекло, микроскоп или телескоп, с помощью которого он получает возможность установить определенные тенденции в кругу изучае­мых им социокультурных явлений, зафиксировать их направлен­ность, меру их осуществимости (вероятность) и т. д.

Но если это знание ученый принимает, подобно К. Марксу, за адекватное постижение «законов» самой действительности, то, не говоря уже о том, что одним этим актом он искажает действи­тельность, превращая уникальное, т. е. неповторимое, в «законо­мерное», а значит повторяемое, он грешит против самого духа научности, отдаваясь во власть утопии — с риском привести эту утопию к власти. Ибо дух научности глубочайшим образом связан с осознанием дистанции, существующей между научной теорией и действительностью, осмысляемой (т. е. мысленно упорядочивае­мой) с ее помощью. С нею же, с этой дистанцией, определяемой каждым ученым именно в меру ее осознания им, связан и наи­важнейший принцип, без которого наука просто-напросто не суще­ствует, отрицает саму себя как таковую: принцип объективности — убеждение в бытии исследуемого предмета безотносительно к исследовательским операциям субъекта, его изучающего, не гово­ря уже о несводимости этого объекта к совокупности подобных операций.

Такова исходная теоретико-познавательная позиция М. Вебе-ра. И она, как нетрудно понять, гораздо дальше от операциона-лизма и инструментализма, чем позиция самого X. Фрайера, кри­тиковавшего М.Вебера — в конечном счете — именно за то, что нескрываемой «неупорядоченностью» своих идеальных типов тот «отвергает подлинную систематику, вытекающую из природы (исследуемого. —Ю.Д.) предмета» [там же]. Ведь утверждая —

218

на гегельянски-марксистский манер — возможность такого рода систематики, X. Фрайер возвращался к принципу тождества тео­ретического мышления и социальной действительности, отдавая последнюю во власть «утопии», которую М. Вебер, следуя за В. Виндельбандом и Г. Риккертом, упорно хотел удержать в пре­делах научной теории, «инструментализируя» и даже «прагматизи-руя» тем самым не эту теорию, а неизбежный элемент «утопии», содержащейся в ней, который она «утилизует». В каждом иде­альном типе этот элемент обеспечивает ему «освещающую силу», позволяющую высветить исследуемый «предмет» с той или другой его стороны. Но поскольку, согласно веберовскому «идиографиз-му», этих сторон в предмете бесконечно много, а потому их не­возможно «синтезировать» на гегелевский манер в понятии ис­тинной «природы» исследуемого предмета, постольку и идеальные типы со свойственной каждому из них односторонностью, «распо­лагаются друг возле друга» [там же], а не дедуцируются на пан-логический манер из умопостигаемой «природы предмета».

И еще неизвестно, где больше «инструментализма» и «прагма­тизма» — в стремлении оценивать значимость того или другого теоретического понятия, отправляясь от его объяснительной спо­собности, либо, пользуясь иной терминологией, «освещающей си­лы», которое издревле характеризовало научные сообщества, или в попытках выводить заключение о ценности понятия в зависимо­сти от его соответствия исходному принципу, априорно утвер­ждаемому в качестве единственно истинного, отвечающего под­линной «природе» изучаемого предмета. А если учесть при этом, что во втором случае подлинность «природы» этого предмета са­ма, в свою очередь, определяется аутентичностью его историче­ского содержания, т. е. соответствия этого содержания практи­чески-волевому устремлению «эпохи», то придется заключить, что второй принцип оказывается гораздо более «прагматическим», чем первый. Только здесь он скрывается за гипертрофированным (и потому онтологизированным) «прагматизмом» целой «эпохи», не желающей признавать ничего, пользуясь известной Марксовой оговоркой, «высшего в себе и самодостаточного», и уж, конечно, ничего объективного в точном смысле, т. е. независимого не толь­ко от самосознания индивида, но и от «волевого устремления» целой исторической эпохи.

Любопытно, что не успев раскритиковать М. Вебера за бро­сающуюся в глаза «неупорядоченность» его идеальных типов, т. е. за бессистемность его теории (по крайней мере, взятой в этом ее аспекте), X. Фрайер — буквально на другой странице! — спешит обвинить «объекта» своей критики в диаметрально противополож­ном, а именно в приверженности «идее абстрактной систематики»

219

[там же, 154-155]. Правда, можно было бы допустить, что впе­чатление противоречивости фрайеровской критики возникает здесь в связи с тем, что, говоря о «неупорядоченности» веберовских идеальных типов, критик имеет в виду «подлинную», т.е. содер­жательно-субстанциальную упорядоченность, в которой и отказы­вает веберовской концепции. А затем, опять-таки под впечатле­нием статьи А. Вальтера, переходит к другой проблеме — ^систе­матике возможного» у М.Вебера [там же, 154].

Однако в том-то и дело, что это — совсем не другая проблема, ибо типологизация социальных действий — это ведь тоже «систе­матика возможного» поведения людей. И принцип, на основе ко­торого М.Вебер наводит (свой, а не тот, что хотелось бы видеть X. Фрайеру) порядок в области взаимоотношений между различ­ными типами социального действия, совсем не является, вопреки утверждениям Вальтера /Фрайера, «вторым системообразующим принципом» [там же]. Так что и здесь не спасает интерпретатора от упреков в его собственной противоречивости дежурная ссылка на методологический «плюрализм» М.Вебера. «Тенденция ступе­необразного конструирования более сложных социальных образо­ваний из простейших» [там же, 156], за отступление от которой X. Фрайер критикует веберовскую концепцию идеальных типов, с одной стороны, и «идея абстрактной систематики возможных со­циальных образований», которая, по его словам, «также несо­мненно играет решающую роль в проекте системы М.Вебера» [там же] — с другой, акцентируют различные аспекты рассмотре­ния одной и той же социокультурной действительности, но не противоположные методы этого рассмотрения, различные уровни сложности предмета и соответственно сложности их анализа, но не противоположность «логической природы» аналитического инструментария, на которую так склонен намекать X. Фрайер.

Чувствуя, по-видимому, известную шаткость критической по­зиции по отношению к М.Веберу, последовательно придержива­ясь которой пришлось бы, в конце концов, приписать ему склон­ность следовать одновременно двум, если не многим, логикам, X. Фрайер выдвигает идею наличия у критикуемого «объекта» еще одного уже «третьего» по счету «структурного» (т. е. ме­тодологического) принципа, который и сообщает целостность его «общей системе», обнаруживающей, если верить X. Фрайеру, та­кой невероятный «раздрызг» в деталях. Речь идет о «философ-ско-исторической конструкции» М.Вебера, в которой, согласно фрайеровскому предположению, «можно видеть самый глубокий слой» веберовской «систематики» [там же, 155].

220

2. Первые опыты онтологизации веберовских теоретико-методологических категорий

Начиная свое «путешествие за открытиями» в этот «самый глубо­кий слой» веберовской методологии, на уровне которого как бы «снимаются» противоречия других методов, входящих в нее, X.Фрайер пишет: «М.Вебер разделяет с Риккертом убеждение в том, что культурно-исторические понятия образуются посредством отнесения исторического материала к "культурным ценностям". При этом М. Вебер с самого начала ставит на место метафи­зического учения о ценностях, которое становится у Риккерта фундаментом исторических наук, "фактическое наличие соответ­ствующего интереса", (т. е. поступает) позитивистским и эмпирист-ским образом (...). На место системы вечно значимых ценностей, которые суть отправной пункт исторического образования поня­тий, у него вступают "наши культурные ценности" и ориентиро­ванный на них "интерес" к определенным историческим предме­там и их определенным чертам. Эти ценности, естественно, обу­словлены временем и точкой зрения. Они изменяются соответст­венно эпохам, культурам, группам. Картина истории, следова­тельно, необходимо "изменяема вместе с содержанием культуры". Всегда наличествует лишь картина истории для нас» [1, 154-155]. Тем самым М. Вебер усилиями его интерпретатора наглухо замы­кается в «историческом» (вернее — историцистском) кругу: понятия веберовской культур-социологии выводятся из отнесения «истори­ческого материала» к ценностям культуры, однако сами эти цен­ности, в свою очередь, рассматриваются как исторически обуслов­ленные и с точки зрения их собственного содержания, и с точки зрения интереса, вызываемого ими у людей. (Так что напрасно они ориентируются на них, совершенно неосновательно воспри­нимая их как путеводные звезды, поднимающие каждого над его ограниченной эпохой, позволяя оценить ее с высшей позиции.)

И так обстоит дело не только в рамках «исторического иде­ального типа», но и при переходе с этой точки зрения на позиции «систематически-социологического типа», в конструкции которого историческая обусловленность его содержания не должна, каза­лось бы, играть решающей роли. Хотя в этом случае и «разрых­ляется влияние современных культурных ценностей» на логику «культурно-научного образования понятий», вытесняемое идеей «систематически возможного», однако в целом оно, по словам X. Фрайера, «отнюдь не изглаживается» [там же, 155]. Каналом для проникновения этого влияния в «святая святых» собственно логического процесса образования идеально-типических понятий социологической науки оказывается сама идея «правильности» и «рациональности». Ведь именно рациональность, проникающая во

221

все сферы современного общества, представляет собой наиболее характерную черту современности — ее категориальное определе­ние.

Когда М.Вебер располагает свои типы социального действия по принципу «убывающей рациональности», он — хочет того или нет — встает, согласно Х.Фрайеру, на точку зрения этой совре­менности, пролагая ей путь в сердцевину социологической теории. А когда вообще веберовская «систематика возможного» связыва­ется с «методологическим основоположением», утверждающим не­посредственную очевидность ценности специфического типа «пра­вильности» и «постепенного движения познания по ступеням ра­циональности» [там же], это «методологическое основоположение» превращается в «объективно-философско-историческое», получает философско-историческое оправдание и в таком виде встраивается в логическую структуру идеально-типического «системообразова-ния» [там же]. Так на примере веберовской методологии Фрайер демонстрирует процесс проникновения современного духа рацио­нальности в ее, этой методологии (вместе с ее способами типоло-гизации и систематизации), собственно логическую структуру. Процесс, в котором сама логика превратилась в инструмент ут­верждения вполне определенного исторического устремления.

Одним словом, «корни», из которых вырастает веберовская «система» — брать ли при этом общую «систематику» идеальных типов или типологию «форм господства», либо типологию «прин­ципов узаконения», — «имеют философскую природу» независимо от того, «скрывал ли или отрицал» этот факт сам М.Вебер. Глав­ную ценностную доминанту всего его социологического построе­ния — «неудержимо прогрессирующую рационализацию всех обла­стей культурной жизни — он утверждал всегда» [там же, 156-157]. Рациональность фигурировала у него уже не столько в логико-теоретическом смысле, сколько именно как «ценность» — и имен­но в этом специфическом качестве она «вполне сознательно при­нималась им как смыслообразующий принцип» [там же, 176]. Та­кой оказалась «главная ценность западного нового времени, фак­тически господствующая над эпохой» [там же, 158]. Осознание этого «исторического факта» стало, по утверждению X. Фрайера, той самой «генеральной линией не только его социологии религии и наукоучения, но и всей его системы», которая обеспечила цело­стность построения М. Вебера, каковая ему не удалась на уровне теоретико-методологическом. М.Вебер не утверждает процесс ра­ционализации на просветительский манер как нечто безграничное и бесконфликтное; он ощущается им как нечто в высшей степени двусмысленное (что не лишает, однако, этот процесс его ценност­ного характера) и в то же время необратимое. И это сознание

222

М. Вебера придает всем его мыслям «их системообразующую си­лу» [там же], благодаря которой ему, согласно итоговому выводу X. Фрайера, удалось дать «единственный пример социологии, ко­торая целиком ориентирована на систему, но одновременно — це­ликом на познание современной реальности» [там же].

Однако главный итог своего анализа веберовского учения X. Фрайер подводит не в этом параграфе, посвященном проблема­тике идеального типа М. Вебера, а в другом, имеющем столь же длинный, сколь и многозначительный заголовок: «Об этических науках, о действительности вообще и о требовании свободы от ценностей социологического познания (Макс Вебер)». В центре этого параграфа — фрайеровская расшифровка понятий «действи­тельности» вообще и «науки о действительности» в особенности, взятых в отношении к веберовской социологии, вернее, под углом зрения этого отношения. Здесь мы находим ключ к пониманию всех «нюансов», которые характеризовали «подтекст» — и «сверх­задачу» — фрайеровского истолкования социологического учения М. Вебера, каковое на первый взгляд могло показаться вполне ау­тентичным, во всяком случае — соответствующим веберовским тек­стам, призванным засвидетельствовать аутентичность этой интер­претации.

Итак, что же такое эта самая «наука о действительности» — термин, который, кстати сказать, был введен в научный оборот Г. Риккертом (подвергнутым в фрайеровской книге ничуть не меньшей критике, чем «кондовый» позитивизм). Термин «наука о действительности» вовсе не означает здесь, как у Г. Риккерта, ком­плекса идиографических дисциплин, отправляющихся от постула­та, согласно которому единственно (подлинно) реальным является именно индивидуальное, а вовсе не «всеобщее», как утверждали приверженцы гегельянской традиции, продолжавшие в этом отно­шении «линию» средневекового «реализма». Он, согласно утвер­ждению X. Фрайера, «обозначает адекватную познавательную уста­новку по отношению к (тому же) исполненному смысла событию, к которому экзистенциальным образом принадлежит сам познаю­щий (субъект. — Ю. Д.)» [там же, 199]. А этот факт, — который, между прочим, не только был хорошо известен М. Веберу, но представлял собой для него вполне осознанную гносеологическую проблему социологии, —означал для его критика совсем не то (или, скажем мягче, не совсем то), что он означал для «предмета» его критической интерпретации.

Согласно X. Фрайеру, далеко не всякое бытие, пусть даже уникальное и неповторимое, т. е. «абсолютно» индивидуальное, является действительностью. «С высшей точки зрения, (т.е.) фи­лософски рассмотренное, действительностью становится любое

223

бытие...», но—лишь при условии, что к нему, этому «бытию», «экзистенциально принадлежит человек» [там же]. Прилагательное «любое», сбивающее здесь с толку, тут же нейтрализуется, если мы обратим внимание на два других слова из этой же фразы: «становится» и «экзистенциально». Иначе говоря, во-первых, бы­тие не есть «действительность», а становится ею. И «становится» не просто в силу того, что к нему принадлежит, между прочим, и человек: ведь он тоже «есть», а это и значит принадлежать бы­тию. Но именно и только потому, что человек принадлежит этому бытию экзистенциально. А что это означает, мы узнаем из сопос­тавления социологии как «науки о действительности» с «науками логоса» (т. е. традиционно-идеалистически толкуемыми «науками о духе»), с одной стороны, и «науками о природе» — с другой.

В «науках о духе» (которые X. Фрайер предпочитает называть «науками логоса», чтобы — в чем мы убедимся позднее — акцен­тировать их «познавательную установку») «мы противостоим по­знавательным образом связным образованиям объективного духа» [там же, 200]. «Связным» в том смысле, что они внутренне орга­низованы и предстают перед познающим субъектом как «готовые» объекты его познавательных усилий. Для человека здесь «нет не­обходимости ничего решать, ибо все есть решенное формообразо­вание» [там же], т.е. «разрешилось» в виде этого завершенного «формообразования», где уже нет становления, а есть лишь став­шее: бытие как таковое, вечное настоящее, которому нет никакой нужды в будущем. И в этом радикальное, связанное с противопо­ложностью их «познавательной установки» отличие «наук логоса» от со?4мо-логии. Ибо «система социологии не может абстрагиро­ваться от того, что общественная действительность протекает через настоящее и будущее», т. е. предполагает одновременно и «бытие» и «воление», т.е. устремленность к тому, что не есть настоящее, отрицает его, рвется к тому, чего еще нет (нет в качестве бытия), но что уже присутствует («есть» в качестве волевой «решимости»,

«решения воли»).

Однако если «дух» мыслить не идеалистически, как нечто на-дысторически-вневременное («вечное настоящее», как подлинное теперь), а по-новому — «как судьбически связанный» — судьбою связанный и несущий судьбу — «поток событий, влекущих челове­чество к избавлению или гибели, исполнению или оцепенению» [там же, 202], то и противостоящие друг другу «науки о приро­де» и «науки о духе» предстанут, что называется, «в ином разре­зе». По их «конечному смыслу» они предстанут в качестве «науки действительности: именно самопознанием события в самосознании человека, экзистенциально принадлежащего этому событию» [там же].

224

С позиций этого — повторяем: антириккертовского толкования как самой действительности, так и науки об этой действительно­сти — X. Фрайер и приступает к рассмотрению веберовского прин­ципа «свободы от ценности» (известного у нас также как принцип «свободы от оценочных суждений», что уже было одной из попы­ток справиться с «антиномичностью» этой категории). Он пытает­ся осмыслить структуру «познавательной установки», лежащей в основе этого принципа, выявив то, что на марксистском языке на­зывалось бы его «социально-исторической», «социально-классо­вой», «социально-экономической» и т. д. и т.п. сущностью, разо­блачающей «реальный смысл» этого принципа. «Сущность духа, — пишет X. Фрайер, намечая свой путь решения этой задачи, — за­ключается в том, что он объективируется в исполненных смысла, связных, весьма и весьма оформленных образованиях. Если по­знание противостоит таким образованиям, то возникает характер­ная познавательная установка», обладающая «особым этосом» и специфической «ценностью» [там же, 203].

«Центральной осью» познавательного процесса, исполненного такого «этоса» и ориентированного на соответствующую ему «цен­ность», является «отчетливая и резкая» поляризация субъекта и объекта познания [там же]. «...Перед нами, — развивает X. Фрай­ер излюбленную идею непреодолимой "историчности" всех интел­лектуальных образований, — историческое формообразование ду­ховно-научного мышления (т. е. мышления, имеющего своим предметом явления идеального порядка. — Ю.Д.), покоящееся на совершенно определенных мировоззренческих предпосылках и являющееся выражением определенного отношения человека к духовному миру» [там же]. Хотя, оговаривается он, дабы избе­жать обвинения в том, что у нас называлось в 30-х годах «вульгарным социологизмом», «основная структура этой установ­ки познания вечна. Она вытекает из самого способа образования духовного мира» [там же].

Если в отношении к своему «объекту» в науках о духе (или «логосе») реализуется, согласно вышеприведенному фрайеровско-му рассуждению, «познавательная установка», отмеченная печатью созерцательности, то «от познавательной установки наук о приро­де неотмыслима техническая воля», т. е. установка на техническое овладение предметом познания [там же, 204]. Здесь рассуждение X. Фрайера движется в русле, прорытом мыслителями антрополо­гической социально-философской ориентации и прежде всего М. Шелером. Остается, стало быть, третий вопрос — о «познава­тельном отношении» к своему объекту «науки о действительно­сти» (или, если придерживаться буквалистского, но и более точного перевода: «науки действительности»), причем именно в

225

8 — 3791

специфически-фрайеровском понимании, не сводимом ни к рик-кертианскому, ни к шелеровскому, не говоря уже о традиционно позитивистском.

X. Фрайер, что вполне логично в рамках его постановки во­проса (и системы различений), предлагает решать его, вычленяя такие предметы познания, какие «не выступают ни как "природа", ни как "логос", и не являются, следовательно, адекватно пости­жимыми ни в естественно-научной, ни в духовно-научной уста­новке познания» [там же]. Ибо они-то и «суть действительность» в ее фрайеровском толковании [там же]. А познавательная уста­новка науки, ориентированной на эту действительность, есть не что иное, как «мыслящее участие (познающего субъекта. — Ю.Д.) в событии, которое находит свое аутентичное существование и свое потенциальное продолжение в воле (здесь можно сказать даже: «соизволении». — Ю.Д.) современности» [там же, 206]. При этом «всякое познание прошлых действительностей становится исто­рическим фундированием самопознания современности, которая беременна будущим. Это волевое содержание, этот этос действи­тельности (самой действительности, а не отношения к ней чело­века: ее воля и ее этос. — Ю.Д.) события становится осью уста­новки познания» [там же]. А значит — «науки действительности суть одновременно этические науки» [там же].

И «этичны» они не только и не столько благодаря своему предметному содержанию, сколько в силу своей собственной внут­ренней структуры, связанной своего рода «избирательным срод­ством» с имманентной структурой их объекта. Ведь, собственно говоря, в их предметном содержании — «ни грана этики» (если позволить себе столь уместный здесь ленинский оборот), так как в них «не постигаются и не применяются этические нормы» [там же]. «Этичны» науки действительности в совершенно особом (так и хотелось бы сказать «пиквикском») смысле, а именно «в том смы­сле, что познаваемый ими объект заключает в себе волевое направ­ление» [там же], поскольку он, если верить X. Фрайеру, обладает собственной волей (воля современности, настоящего, а, значит, настоящая воля), которая должна же иметь и определенную на­правленность, «вектор» своего изначального устремления. И по­тому «неотмыслимой задачей» становится здесь «постижение этой направленности воли, поскольку прежде всего она образует цен­тральное содержание предмета познания, а именно его характер в качестве экзистенциальной действительности» [там же].

Сопоставляя с этим, типично экзистенциалистским, несущим на себе явные следы влияния хайдеггеровского трактата «Бытие и время» (1927) пониманием «действительности» веберовский прин­цип «свободы от ценности», X. Фрайер высказывает в связи с этим

226

три критических суждения. «Во-первых, — пытается он повернуть против М.Вебера результаты его исследований, — ...наука, кото­рой принадлежит понятие свободы от всех ценностей, сама пред­ставляла в глазах М. Вебера историческую категорию» [там же, 209]. Ведь по его же наблюдениям «сократовски-платоновская, средневеково-христианская, протестантски-пуританская науки — все они имели... совсем иной смысл и другую логическую струк­туру» [там же]. Все они руководствовались теми или иными «целе-полаганиями», опиравшимися на соответствующие ценности, ко­торые утратили смысл для современной науки с ее требованием «свободы от ценности». Однако, как видно из последующего рас­суждения X. Фрайера, именно потому, что в этом требовании на­шел адекватное выражение «дух» современной эпохи, направлен­ность ее «воли», то есть ее «этос», —как раз это требование ценностной направленности, «свободы» по отношению к каким бы то ни было ценностям, — само уже обернулось для науки ее выс­шей и единственной ценностью. (Которую, надо полагать, ожидает та же судьба, что постигла все иные ценности, на какие ориенти­ровалась наука в прошлом.)

Во-вторых, тот факт, что современная наука «освободилась» от ценностей и уже не считает себя обязанной выносить те или иные ценностные суждения, отнюдь не означает, что отныне чело­век якобы (как говорил М. Вебер в своем знаменитом докладе «Наука как профессия и призвание») может абсолютно свободно выбирать между различными ценностями, пребывая «в постоян­ном колебании» между ними, в силу чего решения, им принимае­мые, «становятся ценностно релятивными». Это означает лишь, что решающее слово отныне должна говорить «совесть единичного (че­ловека. — Ю.Д.), утвержденная на себе самой»; и требование ее «совершенно абсолютно». Только теперь ему уже нет необходимо­сти скрываться под мнимыми научными обоснованиями [там же].

И, наконец, «третье». «Воистину Макс Вебер — последний, кто мыслил лишить науку своей функции в целостности культуры. Наука, которая в его же глазах предстает как одна из мощнейших действующих сил современной культуры, предполагает, что выпол­няет свой собственный закон в его чистоте. Однако наука должна признать (своей) нормой свободу от ценностей вовсе не для того, чтобы отделиться от жизни и обособиться, но из сознания ответ­ственности перед жизнью. Ибо одна лишь рациональная наука выступает в рациональной культуре как ее полнозначный член, обладающий способностью служить ей» [там же]. Иначе говоря, «свобода от ценностей», в которой со всей возможной радикаль­ностью выразилась именно рациональность современной науки во всей ее чистоте, превращает науку в высшую ценность рацио-

227

нальной культуры. В этом заключается и пафос науки, и ее исто­рическая судьба, лишающая ее той самой свободы, какую она ут­верждает, вписывая свою судьбу, единственно возможную и «одно­кратную», как и всякая судьба, в общую судьбу всей современной

эпохи.

Первый же вывод X. Фрайера, сделанный из этих трех его рас­суждений, заключается в том, что все «здание, сооруженное из тезисов Макса Вебера, касающихся свободы от ценности в соци­альных науках, покоится на философско-исторических и этичес­ких основаниях» [там же]. Иначе говоря, сам этот принцип свобо­ды от ценности представляет собой суждение ценностного поряд­ка. И как во всяком суждении такого характера, в его основании лежит «личное убеждение, решение совести, выраженное воле­изъявление»; а это значит, что «оно никогда не является научно обоснованным или подлежащим доказательству» [там же]. Впро­чем, если взять это фрайеровское утверждение в контексте других его рассуждений более общего порядка, то складывается впечатле­ние, что этот «внутренний голос» не является последней инстан­цией, определяющей судьбу человека, а, стало быть, и его судь­боносные поступки. Возникает вполне обоснованное подозрение, что подобно тому как во времена восхождения великих религий голосом человеческой совести с каждым из верующих говорил сам Бог, в эпоху их упадка (в «богочуждую эпоху») тем же голосом говорил с индивидом «дух» его эпохи (ее «воление»).

Но сколь неопределенными (и даже таинственными) ни пред­стают в собственном теоретическом построении X. Фрайера отно­шения между волей индивида и «велением» эпохи, предлагающей ему ограниченный набор ценностей (без которых его совести все-таки трудно принять какое-нибудь определенное «решение»), ему достаточно часто приходится апеллировать именно к индивидуаль­ной воле, взятой в ее «самозаконности». Правда, вынужденный (так сказать, «справедливости ради») время от времени вызывать на страницы своей книги бледную худосочную тень «индивидуаль­ной» воли, X. Фрайер, сам того не замечая, вновь заслоняет ее «волей эпохи», так что собственного голоса воли индивида чита­телю так и не удается расслышать. Зато насчет «волеизъявления эпохи» у критика М. Вебера удается узнать кое-что любопытное.

Мы узнаем, например, что поскольку М. Вебер со своими ме­тодологическими требованиями все-таки находился под влиянием риккертианского наукоучения (которое «кроме исторического, ин­дивидуализирующего способа образования понятий» знает один лишь номотетический, доминирующий в науках о природе), ему также не всегда удавалось адекватно отрефлектировать всю зна­чимость «волеизъявления эпохи», не говоря уже о том, чтобы

228

расслышать голос индивидуально определенной воли. Во всяком случае X. Фрайер счел необходимым разъяснить М. Веберу, что действительность, в которой наша воля есть со-действующая часть, познает себя по ее (очевидно, нашей воле. — Ю.Д.) со­стоянию и направленности» [там же, 210]. А это, «очевидно, иное отношение предмета и познания», о котором, судя по контексту этого фрайеровского пассажа, М. Вебер не знал. «Ибо, — аргу­ментирует свою мысль X. Фрайер, — существенное содержание на­шей современной действительности мы понимаем прежде всего бла­годаря указаниям живущих в ней волевых сил» [там же, 210-211]. Последние же не присоединяются как нечто, привходящее извне к «материалу», обладающему своим «собственным законом движения», но «образуют его субстанцию» [там же, 211].

Поскольку же, с точки зрения М. Вебера, познание тенденции развития не включает в себя обязательств, вытекающих из нее «для отдельного водящего индивида», постольку оно должно было оказаться у него «комплексом суждений о фактах» и не предпо­лагало «скачка» мышления в область ценностных суждений. А это значит, согласно X. Фрайеру, что «автономного индивида» лиша­ли возможности принимать самостоятельное решение, которое не­возможно без ценностных суждений. Тем не менее М. Вебер все-таки приходит к выводам ценностного характера, задаваясь вопро­сом о том, чту является «соответствующим времени», а чту уже «преодолено», чту имеет, а чту не имеет «конкретно-временнуе» значение. Все это присутствует «в научно-действительностном мышлении» М. Вебера не только «в возможности», но образует у него «ядро системы» [там же]. Отсюда — общее заключение X. Фрайера: «...В своем самом глубоком слое вся его система кон­струируется вокруг философско-исторической идеи. Как бы он ни скрывал это своими научно-теоретическими требованиями, социо­логия Макса Вебера — это наука действительности — со всеми коррективами к понятию свободы от ценностей, вытекающей из нее в качестве следствий» [там же, 212].

Как видим, в конце концов главным аргументом в пользу онтоло-гизации веберовских теоретико-методологических понятий и пре­вращения их в категории, выражающие «дух» (волевую направ­ленность) современной эпохи, оказалась у X. Фрайера ссылка на ту фактическую роль, какую стала играть наука, руководствующаяся принципом рациональности как высшим и основополагающим. Если К. Маркс завершил свое превращение гегелевского панлогиз­ма в «панматериализм» простым указанием на то, что сама наука (Логос которой, как оказалось, вовсе не случайно онтологизиро-

229

вал Гегель) превратилась в миросозидающую «производительную силу», то Х.Фрайер попытался предпринять нечто подобное в от­ношении неокантиански-веберовского (пан-)«методологизма».

Поскольку этот «методологизм» был результатом теоретико-познавательной рефлексии науки, уже подтвердившей законность своих давнишних притязаний на центральное место в современной культуре хотя бы тем, что едва ли не во всех сферах социокуль­турной жизни воцарился именно ее принцип — «рациональность», постольку представлялось тем более естественным рассматривать и эту, и другие основополагающие научные категории не в каче­стве теоретических, но как определения самой «действительности». Так было положено начало возвращения от неокантианского «рас­щепления» методологии (теории вообще) и действительности (исто­рической практики в самом широком смысле) к гегельянскому «тождеству» мышления и бытия, духа и природы. С тем, правда, отличием, что теперь «мышление» полностью утратило свою бы­лую суверенность, обнаружив себя наглухо замкнутым в пределах «данной» исторической эпохи, отмеченной определенной «направ­ленностью воли», слепком с которой оказываются волевые устрем­ления людей, воистину принадлежащих «своему времени». Что же касается «бытия», то и оно претерпело весьма существенную метаморфозу, оказавшись полностью подчиненным становлению, причем становлению историческому, т. е. опосредованному челове­ческим «участием» в этом процессе возникновения, развития и смены различных «исторических эпох». Ну, а о «природе» и го­ворить нечего: на ее месте оказался совершенно пластичный «мате­риал» социально-исторической практики.

Концепция, как видим, поразительно «созвучная» марксист­ской; и неслучайно она оказалась настолько близкой франкфурт­ским неомарксистам, что несмотря на их решительное неприятие фрайеровских политических установок, они далеко идущим обра­зом ассимилировали социальную философию X. Фрайера (разуме­ется, предпочитая не называть «первоисточник»), в особенности — его способ «критического переосмысления» веберовских теоретико-методологических понятий. Однако на этом пути было упущено самое главное а именно ясное и отчетливое сознание М. Вебе-ром того, что все метаморфозы, которые произошли с наукой в эпоху «современности», не только не «снимают» ее гносеологиче­скую проблематику в социально-исторической (или даже социоло­гической), но до предела заостряют ее. Вот почему «прежний» М.Вебер оказался более современен последней четверти нашего века, чем М.Вебер «модернизированный» Х.Фрайером и пошед­шими за ним неомарксистами.

230

ЛИТЕРАТУРА

1. Freyer H. Soziologie als Wirklichkeitswissenschaft. Leipzig, 1930.

2. Freyer H. Revolution von rechts. Jena, 1931.

3. Freyer H. Einleitung in d. Soziologie. Lpz., 1931.

4. Freyer H. Der politische Begriff des Volkes. NeumOnster, 1933.

Глава третья

МАКС ВЕБЕР и ЕГО БРАТ АЛЬФРЕД

t.n

1. Спор со старшим братом как импульс идейного развития Альфреда Вебера

Если бросить самый общий взгляд на идейную эволюцию А. Ве­бера, осаждавшуюся кристаллами его статей и книг, то трудно от­делаться от мысли о его крайней впечатлительности, в результате которой он попадал под влияние то одного, то другого «власти­теля дум» интеллектуалов его времени [см. 1]. И в конце концов он не нашел иного способа освободиться от этих властных притя­заний на его «думы», кроме попыток «синтезировать» их в рам­ках своих социально-философских построений [3]. Аналогичным образом он «справлялся» и с идейным влиянием своего брата Макса, который самоопределился как мировоззренчески, так и теоретико-методологически гораздо раньше Альфреда, опередив его в этом отношении больше, чем на разделявшие их четыре го­да. Среди этих разноречивых влияний можно отметить влияние М.Шелера и Л. Клагеса, М. Хайдеггера, а отчасти и К.Ясперса (хотя к нему у А. Вебера скорее «соревновательное» отношение). Это — если не говорить о более ранних влияниях, например, о влиянии Стефана Георге. Вот несколько примеров.

Шелеровская дихотомия у А. Вебера: витальные силы, с одной стороны, и смыслообразующие (+ клагесовский мотив: «придание смысла бессмысленному») — с другой: смыслозапечатление посред­ством смыслоистолкования. А вот — ницшеанское у А. Вебера: сре­ди витальных сил у него на первом месте оказывается, в конечном счете, воля к власти, поглощающая все остальные устремления. И, наконец, его колебание между Шелером и Хайдеггером: «смы­слозапечатление» в бытии — это (у А. Вебера) лишь отчасти раз­гадка хайдеггеровской «истины бытия». В другой своей части это придание ему смысла (Хайдеггер назвал бы это субъективизмом). Причем сам этот смысл, в свою очередь, оказывается лишь «шиф­ром» (термин Ясперса, не используемый у А. Вебера, хотя мысль,

231

скрывающаяся за ним, та же самая) «трансценденции» — термин, общий у него с известным ясперсовским. Правда, применяется он им несколько иначе, так сказать, в более онтологическом смысле. Ведь трансцендентное у него — это не просто «запредельное», пре­ступающее все границы, но сила, расположенная за ними. (Любо­пытна эволюция в веберовском толковании этой силы: колебание вокруг проблемы — находится ли она «по ту сторону добра и зла» или все-таки нет.)

Но это, конечно, не все. В общей схеме построения основопо­лагающего труда А. Вебера «История культуры как культурсоцио-логия» [3] отчетливо прорисовываются две тенденции: а) опреде­ленное созвучие с шпенглеровским «Закатом», которого не мог не заметить А. Вебер, выпустивший свою книгу десять лет спустя по­сле этого нашумевшего двухтомника Освальда Шпенглера (хотя А. Вебер и оговорился в «Предварительном замечании», что идея книги и ее основные моменты уже были «готовы» у него еще до первой мировой войны; то же, кстати, писал и О. Шпенглер, го­воря о своей книге); 6) стремление дистанцироваться от шпенгле-ровского подхода с его радикальным «циклизмом».

Созвучие сказывается в периодизации универсальной истории соответственно «культурам»: египетской и вавилонской, китайской и индийской, еврейской и персидской, византийской, исламской и российской и, наконец, западной. «Дистанцирование» же — в том, что сами названные культуры (хотя и совпадающие в большей части своего «списочного состава», но все-таки различающиеся в деталях, правда, не столь существенных и для самого Шпенглера) подраз­деляются у него на группы, которые выстраиваются в некотором иерархическом соподчинении (чего не допускал автор «Заката»): «примитивные», «доисторические» культуры, с одной стороны, и «высокие культуры» — с другой; последние же, в свою очередь, подразделяются на «первичные высокие культуры» и «вторичные»; а «вторичные» — на «культуры первой ступени» и второй.

Культуры же этой последней ступени подразделяются так, что на низшей, так сказать, «предварительной» их стадии оказывают­ся культуры Византии, Ислама и России, а на высшей, открытой для дальнейшего развития — культура запада в широком (ив из­вестной мере метафорическом) смысле, включающем США, Авст­ралию и Южную Африку (в силу их преимущественного англо-язычия) и исключающем значительную часть Европы, занимаемой Россией и большинством стран (в основном славянских), находя­щихся под ее влиянием.

О созвучиях веберовского подхода к исторической типологи-зации культур с шпенглеровским писал уже К.Ясперс в своей книге «Истоки истории и ее цель» [5] (в которой, кстати сказать,

232

обнаруживаются и некоторые веберовские «веяния»). «После пер­вой мировой войны, — пишет Ясперс, — речь шла уже не только о закате Европы, но о закате всех культур. Появилось ощущение конца человеческого существования вообще, преобразования, охва­тывающего все народы и всех людей без исключения, которое ве­дет то ли к уничтожению, то ли к рождению нового. Это еще не было самым концом, но знание о том, что конец возможен, стало всеобщим. Одни воспринимали это с трепетом и ужасом, другие — с полным спокойствием, то с натуралистически-биологических или социологических позиций, то с метафизически субстанциальных. Настроение Клагеса, Шпенглера или Альфреда Вебера резко от­личается друг от друга. Однако никто из них не сомневается в реальности кризиса, беспримерного по своему историческому зна­чению» [там же, 241].

Здесь же, упомянув А. Вебера в одном ряду с Клагесом и Шпенглером, он говорит о «резком отличии» «настроения», побу­ждавшего их писать об одном и том же — о «закате всех куль­тур». А в примечании, имевшем целью акцентировать отличие его (ясперсовской) концепции от веберовской, он явно подчеркивает черту, роднящую А. Вебера со Шпенглером, а именно тезис о «замкнутости культур», сменявших друг друга в истории. Что же касается веберовских текстов, явно релятивизирующих эту замк­нутость (а, значит, отдалявших А. Вебера от Шпенглера), то один из них вообще кажется Ясперсу «фрагментом из совершенно дру­гой исторической концепции» [там же, 282]. Что это — намек на заимствование из ясперсовской концепции «осевого времени» (ведь в названном «фрагменте» действительно речь идет о сюжете, со­прикасающемся с концепцией К.Ясперса)? Но тогда не эта ли мысль побуждает Ясперса слишком уж сближать А. Вебера и О. Шпенглера? На самом же деле эта общность была скорее тер­минологической, чем содержательной: само слово «замкнутость» должно было означать нечто иное, чем абсолютная «зациклен-ность» культуры на себе, характеризовавшая шпенглеровское ее толкование. Действительное созвучие глубже.

Обращает на себя внимание и известная некорректность, обна­руживаемая Ясперсом при изложении общей концепции А. Вебера. «Он, — пишет Ясперс об А. Вебере, — относит великие культуры древности — египетскую и вавилонскую — вместе с ныне сущест­вующими культурами Китая и Индии к одному типу первичных, остающихся неисторическими, магически связанных культур, ко­торым противостоят вторичные, существовавшие только на Западе культуры» [там же]. Если применительно к Китаю и Индии это и верно, то применительно к характеристике вторичных культур во­обще (у А. Вебера) — нет. Ибо у А. Вебера «вторичные культуры»

233

в свою очередь подразделяются на две ступени, причем даже для «вторичных культур второй ступени» противопоставление типа «западная — незападная» является весьма относительным, по­скольку он говорит о специфически «западном» развитии этой ступени лишь после 1500 г., а до того связывает с «вторичной» культурой как «Восток» (Византию, Ислам, Россию), так и За­пад (рыцарское средневековье, итальянский ренессанс, культуру «северо-альпийских городов»). Здесь, как видим, также не про­ходит попытка приписать А. Веберу слишком резкое противопо­ложение культур (хотя бы и по одному-единственному основа­нию: «западная — незападная»). Наконец, включая «локальные» культуры в лоно более общих традиций, А. Вебер каждую из них «размыкает» на свою предшественницу, чем еще раз преодолевает шпенглеровское «замыкание» культур, возводящее их к совер­шенно уникальным типам «прапереживания». Тут перспектива, намеченная А. Вебером, была иной.

В его истолковании «первичных культур» можно усмотреть не только влияние полемического («антибратского») начала, стиму­лировавшего гнпертрофнрующе-онтологизирующую мысль А. Ве-бера, но и явную антитезу шпенглеровской трактовке понятия «культуры». Ведь у Шпенглера культура (в широком смысле, как в данном случае и у А. Вебера) представляет собой нечто «на­сквозь» иррациональное, рождаемое из единого «прапереживания» коллективной души того человеческого конгломерата, которому предстояло стать носителем этой культуры и с ее помощью утвер­дить себя в виде некоей (всемирноисторической) целостности. У А. Вебера же —хотел он того или нет — первичные культуры рож­даются из «брака» разнородных устремлений: (а) магически-рели­гиозного (относящегося к культуре в узком, специфически-духов­ном смысле), (б) практически-хозяйственного (область технически-«цивилизаторская») и, наконец, (в) социально-организаторского (где роль организующего начала, и, следовательно, «ядра» соци­альности играет государство как орган политического насилия). А это последнее, кстати, — опять-таки! — развитие идеи Макса Вебе­ра об общеобразующей роли насилия, лежащего у истоков (едва ли) не всех социальных новообразований.

Это — совсем иное понимание культуры в широком смысле, чем шпенглеровское. И здесь, кстати сказать, нет никакой нужды в шпенглеровской концепции «вырождения» (окостенения, меха­низации) живой и органической культуры в обездушенную «циви­лизацию». Культура в широком смысле (кстати, саморазделение культуры на культуру в широком и культуру в узком смысле роднит шпенглеровский подход с концепцией А. Вебера) предстает у него не столько как шпенглеровский «организм», сколько как —

234

вспомним Макса — «констелляция» — сочетание «факторов», при­надлежащих различным сферам человеческого существования, каждая из которых подчинена, если брать ее как целое, своим собственным ритмам и темпам существования. И в этом смысле А. Вебер гораздо менее «монистичен» в своем представлении о це­лостности «культур» (как больших социокультурных «тел»), чем О. Шпенглер. К тому же и реконструирует он эту целостность совсем иначе, чем автор «Заката Европы».

Однако в гораздо большей мере влияние Макса на Альфреда сказывается в сплавлении у последнего двух идей брата: 1) идеи генезиса капитализма из духа протестантской хозяйственной эти­ки (имплицирующего позитивную оценку самого этого акта, — не говоря о его последствиях, вернее, не углубляясь в них) и 2) идеи прогрессирующей рационализации как источника разделения труда, или его «мотора» [см. 4]. У А. Вебера акт генезиса капи­тализма означает одновременно радикальное разделение основных общественных функций (или сфер, как у М. Вебера, т. е. «богов»): религии (христианство), политики (государство) и экономики (ка­питализм), — в силу чего две последние приобрели характер «само­движущихся» и полностью эмансипированных от нравственно-религиозного освящения и руководства («либертинаж» воли к власти — как политической, так и экономической: превращение экономики в инструмент политической воли к власти). Но тогда обламывается и тот сук, на котором, тем не менее, сидел и сам А. Вебер: идея нравственно-религиозного источника современно­го — западноевропейского — капитализма.

Однако на фоне всех этих заимствований тем более резко про­ступают разногласия братьев. Как отмечалось, уже письма М. Ве­бера за 1906—1908годы (опубликованные во втором томе Полно­го собрания его сочинений) проливали свет на процесс все дальше заходящего превращения чисто личностных расхождений, связан­ных с различием характеров и этических установок двух братьев, в общемировоззренческие (а затем и теоретико-методологические), равно как и наоборот, с последующей психологизацией этих уста­новок, углублявшей их личностные расхождения. А когда эти по­следние, казалось бы, должны были отпасть в связи со смертью Макса, у А. Вебера они все более «сублимировались», «возгоня-ясь» в расхождения общеметодологического и общефилософского характера.

Введение в книгу «Идеи социологии государства и культур-социологии» [1], — в которой, в частности, были помещены и тек­сты, опубликованные еще при жизни М. Вебера (отчасти с целью подчеркнуть не только независимость автора книги от влияния его старшего брата, но и «приоритет» по отношению к нему в важ-

235

нейших вопросах), — свидетельствует о стремлении А. Вебера обоб­щить свои теоретико-методологические расхождения с Максом. Одним из основных объектов «полемического отношения» оказа­лась при этом категория причинности, которая в глазах М. Вебера была последним бастионом рационально-научного социального мышления, поскольку он сам — не без влияния своего друга Г. Риккерта (и неокантианства вообще) — явно сомневался в реле­вантности для социологии категории «закона». С помощью поня­тия «причинности» удавалось сочетать идею рациональной науч­ности с идеей «идиографизма» в историческом блоке социальных наук, который, кстати сказать, более соответствовал и общей но­миналистической установке М. Вебера, чем «реалистическому» подходу его брата. Вот почему война за отказ от приоритета принципа причинности в социально-гуманитарных науках, которую вел А. Вебер, оказывалась одновременно и борьбой против «социо­логического номинализма» за «социологический реализм».

Если для М. Вебера отстаивание необходимости «номинали­стически-индивидуалистического» подхода в социальных науках, апеллировавшего к принципу причинности, означало одновремен­но защиту рациональности мышления в социально-гуманитар­ных науках, то у А. Вебера упор на «социологический реализм», связанный с радикальным ограничением значения принципа при­чинности в культурно-историческом знании, сопровождался вы­движением на первый план не- или даже антирациональных способов теоретического мышления: «интуитивное» понимание це­лого — против «рассудочности» понятийного постижения, пытаю­щегося восходить к нему от более или менее четко определенных «частей». Кстати, дилемма эта определилась еще в рамках геге-левски-марксовской традиции, согласно которой целое первона­чально фиксируется лишь в некотором «воззрительном представле­нии» о нем, реальным (т. е. логически-понятийно констатируемым) содержанием которого является лишь предельная абстракция, ко­торая должна быть преодолена в процессе восхождения познаю­щего мышления от абстрактного к конкретному, воспроизводяще­го в системе понятий всю полноту предметного содержания. Таков подход -«реалистически* ориентированного рационального мыш­ления, отправляющегося от приоритета «всеобщего» над «индиви­дуальным» , который А. Вебер подверг далеко ведущей модерни­зации [см. 2].

В духе шеллингианства и всей последующей линии, все более решительно противостоящей просветительскому (в том числе и ге­гелевскому) рационализму, А. Вебер переосмысляет и принцип приоритета всеобщего по отношению к индивидуальному. Истин­ность «всеобщего» он связывает именно с его нерационализируе-

236

мостью, неподвластностью понятийно-четкому мышлению. По­следнее третируется им в бергсонианском духе как «механистиче­ское», омертвляющее «живую жизнь» целого, редуцируя его к безжизненным частям. Интуиция «целого» истории и ее всеохва­тывающих «процессов» предстает у А. Вебера не только как «аль­фа», но и как «омега» познания, оставляя для рационально-науч­ного познания лишь его малозначащие «частности», не имеющие самостоятельного значения и исследуемые лишь для целей «вспо­могательных».

Даже в социологии, редуцируемой в рамках его исторической культур-социологии до уровня (скорее уже частной) теории обще­ства как определенного — социального — способа организации людей, А. Вебер утверждает безусловный приоритет целого, опре­деляющего основные принципы его функционирования, среди ко­торых принципу причинности нет места, как и вообще не сущест­вует «исчерпывающего каузального объяснения» [1,14]. Причин­но ориентированную социологию Макса Вебера, в центре которой стоит человек как главная действующая причина социальных со­бытий, — являющихся таковыми именно потому, что они вызыва­ются действиями людей, находящихся в здравом уме и трезвой памяти (и поэтому вполне доступных рациональному социологи­ческому толкованию), — его брат заменяет социологией историче­ских «тотальностей», или «тел», подчиняющихся «силам», не за­висящим от индивидов и действующим на каждого из них как «извне», так и «изнутри», как физически-«витально», так и «ду­шевно-духовно». Если верить А. Веберу, не индивид является об­ладателем этих сил, но они изначально «обладают» им, навязывая ему как цели его бытия, так и способы их осуществления.

Любопытно, что даже в рамках такого хода мысли А. Вебер ассимилирует некоторые идеи брата. Об этом свидетельствует его доклад «Социологическое понятие культуры» (1912) [см. 1]. Мысль докладчика движется здесь еще в русле рассмотрения — все более отвлеченного — принципа, различающего предметы есте­ствознания и наук о культуре. Однако речь идет уже не столько о различении всеобщего и индивидуального (неповторимо уникаль­ного и т.д.), как у баденцев, сколько о выяснении специфики са­мого этого всеобщего, которое рассматривается как предмет наук о культуре, характеризующийся своей специфической «всеобщно­стью», что и позволяет говорить здесь о научности, хотя и особого типа. Согласно А. Веберу, всеобщность феноменов культуры име­ет характер общезначимости. Но возникает она в силу «подведе­ния» этих явлений —как в самой жизни, так и в науке — не под рассудочное «абстрактно»-всеобщее (против которого, кстати, вое­вал еще Гегель, отказывая ему в истинности не только в области

237

естествознания, но и в сфере научного знания вообще), а под обще-значимое, т. е. обще-ценное, относимое к определенной цен­ности или, точнее, системе ценностей.

Так интерпретируется у А. Вебера виндельбандовски-риккерто-вская проблематика «отнесения к ценности», явно воспринятая им от них через брата, спасавшего это понятие также и для социоло­гии, исключенной Г. Риккертом из области «наук о культуре». Тем самым (вслед за неокантианцами и М. Вебером) утвержда­лась им специфичность этих наук, и в то же время удовлетворя­лись их притязания на общезначимость как особый род «всеоб­щности». Общая же тенденция — скорее созвучная М.Веберу, чем Г. Риккерту, — в разграничении не по линии различения «всеоб­щего» и «индивидуального», а по линии противоположения двух видов «всеобщего» — обобщающе-абстрагирующего и «уникализи-рующего», внутренне отнесенного к «личностному» познанию.

Но дело не столько в самом этом методологическом повороте, пока еще мало что нового прибавляющем к концепции М. Вебера. Главное у А. Вебера в том, что он, «трансцендируя» такой пово­рот, стремился вообще уйти от неокантианского «методологизма», возвращаясь на путь онтологии. Речь идет у него не о двух мето­дах, способах подхода к одному и тому же «миру», а о конструи­ровании двух различных «миров» из одного и того же материала «переживаний». В основе этих конструкций — две принципиально различные способности: чувство и интеллект, которые онтологи-зируются как два первоисточника «двух миров», в каковых, со­гласно А. Веберу, мы изначально пребываем. Психологизирован­ная онтология, или онтологизированная психология, — вот куда он клонит, все дальше уходя от брата.

И здесь уже встает вопрос не о теоретико-методологических расхождениях, при которых оставались бы возможными отдельные точки соприкосновения А. Вебера с М. Вебером, а о «несовмести-мостях» мировоззренческого порядка, исключающих «отдельные компромиссы». Ювелирно тонкий анализ В. Шлюхтером писем Макса Вебера [см. 4, 199-222], относящихся к 1907-1908 годам, убедительно свидетельствует о глубине общемировоззренческих расхождений двух братьев. О том же свидетельствовали и куль-тур-социологические работы А. Вебера 20-х годов. Однако тем бо­лее остро встают вопросы, которые требуют особого рассмотре­ния, а здесь могут быть лишь поставлены. 1) Почему глубина этих расхождений не помешала братьям занимать вполне тожде­ственную политическую позицию по отношению к происходящему в те годы в Германии (да и не только в ней) до кончины М. Ве­бера, — на что обращает внимание В. Шлюхтер. И 2), •— что он оставляет вне поля зрения, хотя это представляет здесь немало-

238

важный интерес, — почему подобные расхождения не помешали братьям Веберам давать во многом сходный диагноз целого ряда весьма существенных социокультурных тенденций их эпохи. И прежде всего парадоксов (ибо это был не один-единственный па­радокс) рационализации современного им общества, сопровождав­шейся «универсальной бюрократизацией»1?

Надо сказать, что уже сам факт констатации органической связи рационализации и бюрократизации свидетельствует о том, что рационализм М. Вебера вовсе не был просветительски пре­краснодушным, — но тем не менее это был рационализм. Что же касается «антирационализма» А. Вебера, то, по-видимому, именно он делал, подчас, его более восприимчивым к пониманию нега­тивных тенденций процессов «рационализации». И это позволяло ему в некоторых случаях опережать своего старшего брата не только в отдельных констатациях, но и в некоторых — диагно­стически значимых — обобщениях соответствующих фактов. Одна­ко не стимулировался ли этот его «антирационализм» некоторыми скептическими «обертонами» рационализма М. Вебера, которые хотя и позволяют квалифицировать его как «неклассический», т. е. внутренне расколотый, тем не менее не дают основания говорить здесь об «антирационализме».

Теоретические и мировоззренческие размежевания двух брать­ев, оказавшихся, несмотря на то что их разделяли всего 4 года, представителями двух разных поколений, следует понимать на более широком фоне — разумеется, не только на личностно-«се-мейном» («брат мой, враг мой»), но даже и не на общем «тео­ретико-методологическом». Речь шла о мировоззренческой ката­строфе, разделившей два столь близких хронологически, но так далеких культурно-исторически поколения. Одного — искавшего выход из нее на путях разрыва с «социологическим реализмом», и другого — быстро разочаровавшегося в возможностях этого вы­хода и вновь повернувшего от «социологического номинализма», отметившего, как оказалось, всего лишь начало этого кризиса, к «социологическому реализму», пытаясь найти для него новый — не контовский и не марксовский (т. е. не просветительски-прогрес-систский) — фундамент [см. 4].

2. Идеи М. Вебера в составе «системы» А. Вебера

Хотя «социологический номинализм» М. Вебера уже означал «ре­акцию отказа» на прежний — прогрессистский — тип миросозер­цания, господствовавший в XIXв., однако то не был отказ от подспудного представления о «целях» этого — уже убиенного! —

1 Словосочетание М. Вебера.

239

прогресса. Он, как чеширский кот, исчез, но «улыбка» его оста­лась. Ею стали неокантиански истолкованные «ценности» — «дол­женствования», превращающие прогресс из «исторической необхо­димости», прокладывавшей свой путь «за спиной» действующих людей, не ведавших, чту они творят, в этическое требование. В обращенное к каждому отдельному человеку (и даже человече­ству, коль скоро ценности рассматривались как общечеловеческие) непреложное «долженствование».

Правда, трактовка «ценностей» как воюющих друг с другом языческих «богов» (по их образу и подобию), какую М.Вебер предложил на заключительном этапе своей эволюции, опять-таки раскалывала «царство ценностей»2, казавшееся «единым и недели­мым» еще Г. Риккерту, что побуждало его трудиться над построе­нием системы ценностей.

Однако даже эта веберовская «плюрализация» царства ценно­стей на языческий манер не устраняла, а, подчас, наоборот, лишь углубляла идею личной ответственности индивидов за утвержде­ние этих ценностей в повседневной жизни, превращая борьбу за них в движущую пружину номиналистически толкуемой (!) исто­рии.

У А. Вебера же, — чье поколение формировалось под домини­рующим (и с каждым годом углублявшимся, становясь все более всеобъемлющим) ощущением именно глобальности, а не локаль­ности, и даже не «региональное™» событий, в которые оно чувст­вовало себя вовлеченным (чувство, которому первая мировая вой­на сообщила характер непосредственной достоверности), — глав­ным и определяющим стало чувство вовлеченности и «впутанно-сти», ввергнутости и заброшенности в историю. В историю как некую реальную целостность («тотальность»), возникшую до него и продолжающую «твориться» на его глазах, безотносительно не только к нему одному, но и даже ко всему человечеству с его идеалами и ценностями. Как некое «самотворение», перпетуум мобиле, за которым уже «не просматривался» никакой «разум» — ни гегелевский абсолютный, ни позитивистский специфически че­ловеческий (т. е. «конечный»), ни даже частичный разум «рацио­нализации», знающий «как», но не ведающий «почему», «зачем» и «куда» [см. 1].

Таким образом, постулируемый А. Вебером «социологический* (вернее, социально-исторический, универсально-исторический) реализм как исходная мировоззренческая предпосылка (а не только методологический или даже общетеоретический постулат) формировался одновременно с сознанием его иррациональности.

2 Подобно тому как веберовская дихотомия "формальной" и "субстанциальной" рациональности раскалывала просветительское царство Разума.

240

Это был процесс, радикально отличный от того, под знаком кото­рого формировался «социологический реализм» социальной фи­лософии XVIII-XIX вв., изначально пропитанный и пронизанный просветительским рационализмом — нерефлектированной верой в общечеловеческий (если не абсолютный, как у Гегеля) разум.

Кстати сказать, это восприятие просветительского рациона­лизма связывало двух братьев, а не разводило их, поскольку в глазах Макса Вебера замена Разума «рациональностью» была той же самой «секуляризацией», предполагавшей прежде всего его «деэтизацию»: «ценностную нейтральность». И этому процессу «нейтрализации» разума было очень легко сообщить «иррациона-листический» поворот3, повторив здесь то, что в области филосо­фии в целом сделали «философы жизни» с неокантиански секу­ляризованной (хотя и не деэтизированной) «разумностью», — не говоря уже о сциентистски-позитивистской ее секуляризации.

В результате как в элитарно ориентированной немецкой фило­софии, так и в социологии истории прозвучал один и тот же воз­глас, аналогичный тому, что звучал и в российской — популяр­ной: есенинской — поэзии: «Куда несет нас рок событий»? Как это выразительно засвидетельствовал А. Вебер во введении к сборнику своих статей «Идеи социологии государства и культур-социологии» [1], именно подобное чувство и побуждало его — в противоположность «номиналистическому» (в смысле средневеко­вого представления о реальности единичного и «номинальности» всеобщего) пониманию истории, как и историчности социальной жизни людей, — утвердиться на позициях «реалистического» (в смысле опять-таки средневекового представления о реальности всеобщего и, наоборот, чистой «номинальности» единичного) по­нимания истории. Истории как некоей самобытной «тотальности», подчиняющейся своим имманентным законам, подчиняя им и лю­дей, ее носителей, предстающих в этом случае как материал «исторических свершений», вершимых над ними.

Причем ставшее непонятным «куда?» могло лишь усилить ощущение непроницаемости истории, загадочности сил, обра­зующих ее «тотальность», ее субстанциальную «плотность». Что, впрочем, —и это опять-таки засвидетельствовал сам А.Вебер сво­ей постановкой вопроса о «месте» современной ему эпохи в общем историческом потоке, — вовсе не отменяло стремления как-то по­нять (рационализировать?) ее, — хотя бы и с помощью не только рационально-научных, но и вне- и сверхпонятийных способов и средств. Обрести общее видение истории как целого, отправляясь от непосредственной — и в этой непосредственности нерационали­зируемой в принципе — «данности» ее человеку. Истории как

Что и сделал отчасти А. Вебер.

241

"Ячрррц?- .шщуцци^Р^^Ч^^И

проявления непосредственно внятных ему в частностях, и в этом смысле «имманентных», но все-таки в целом непостижимых и по­тому трансцендентных сил: действующих в нем, но и через него, благодаря ему, но от него независимых.

Такова исходная интуиция А. Вебера, которая позднее выли­лась в концепцию «имманентно-трансцендентного* («имманент­ной трансцендентности») в его большой книге «История культу­ры как культу р-социология» [3]. «Имманентно-трансцендентное» предстало здесь как попытка перевести на язык философских ин­туиции (ибо это переживание никогда не было у него артикули­ровано понятийно) то, что наш русский поэт назвал «роком собы­тий», несущих человека неведомо куда, заставляя «мучиться» над его, этого «куда?», неразрешимой загадкой. «С того и мучаюсь, что не пойму...» —эти слова были написаны Есениным в 1924 г., почти одновременно со сказанными А. Вебером. Из такого вот смутного и оттого тем более тревожного «пра-переживания» (вы­ражаясь языком О. Шпенглера), резюмируемого интуицией «имма­нентно-трансцендентного» , и родилась под пером А. Вебера кон­цептуальная схема социологии всемирной истории, понятой в качестве «культур-социологии».

В ней нашло свою понятийную артикуляцию переживание, владевшее А. Вебером (заразившимся им, кстати сказать, опять-таки от его брата) еще во времена первой мировой войны. Однако именно потому, что в отличие от «социологического номиналиста» М. Вебера, всю жизнь вырабатывавшего в себе способность дис­танцироваться от хаотического потока истории с помощью тон­чайшим образом разработанного понятийного социологического аппарата, А. Вебер не мог, а, главное, не хотел занимать такую интеллектуальную позицию по отношению к ней, его переживание «впутанности» в историю было гораздо более острым и драма­тичным. Это не было переживание человека, который, подобно М. Веберу, прежде всего хочет понять, участвует ли он, а если да, то как в ее «делании», в принятии тех или иных исторических решений. Ведь суть дела была именно во впутанности, ввязан-ности в историю (ощущение, достаточно точно выражаемое оби­ходным: «влип в историю»).

История предстает в глазах А. Вебера воистину как сплошной поток, несущий каждого отдельного человека. Хотя, как под­черкнул бы М. Вебер, им же, этим индивидом, и несомый вместе с другими людьми. И тем не менее, возразил бы А. Вебер своему брату, поток этот несут не отдельные люди, а крупные чело­веческие конгломераты — народы, организованные в государства. А потому возникает не только вопрос, аналогичный возгласу по­эта: «Куда несет нас рок событий», — но и другой: что это за

242

«рок», вызывающий желание взглянуть ему в лицо? И поток этот тут же расшифровывается как исторический. Ведь, как сказал тот же поэт: «Лицом к лицу — лица не увидать, большое видится I на расстояньи», т.е. на дистанции. А в каждый данный момент *' это историческая дистанция, отделяющая настоящее от прошлого (ибо «будущего еще нет», как сказал бы Августин, тогда как прошлое, хотя и «ушло», но еще присутствует в нашей памяти). Ощущение вовлеченности в «поток» — «рок событий» — уже им­плицирует то или иное представление об истории (историческую память). Вот исток размышлений об истории, все более широко (и отвлеченно) понимаемой, а потому превращающихся в фило­софию истории, в осмысление ее «происхождения» и «смысла».

А. Вебер связывает возникновение философии истории с вре­менами общего кризиса и распада: чем глубже этот кризис, тем более обобщающей должна быть философия истории, позволяю-' щая реконструировать ее как целое на фоне всеобщего «распада времен». Обращение к истории в поисках дистанции, без которой I просто «не увидать» лица современности, с которой мы всегда : сталкиваемся «лицом к лицу», сразу же превращается в стремле-I ние как-то «собрать» ее. Ибо обнаруживается, что наше совре-*' менное «ощущение истории» оказывается раздробленным точно так же, как и «чувство современности*, ввергнутой в глубочай­ший кризис. При этом становится очевидным и то, что в истории мы искали не только спасительную дистанцию, позволяющую про-( сто-напросто «увидеть» настоящее, но и точку опоры — для того, I чтобы выстоять перед лицом современного распада. г Вот откуда стремление «собрать воедино» историю (шекспи-^ровскую «связь времен»), «склеив» «столетий позвонки» (Ман­дельштам), — найдя для этого высший принцип, в свете которого можно было бы, наконец, представить историю как нечто цель­ное, противостоящее современному распаду и дающее (благодаря просветлению ее хаоса с помощью этого принципа) ариаднину нить для того, чтобы сориентироваться в современном хаосе. Так элементарное стремление «дистанцироваться» от современности, чтобы просто-напросто «увидать», рассмотреть ее лицо, превра­щается в определенное «видение» истории, высвечивающей со­временность.

От «распавшейся» современности — к «распавшейся» истории, и от нее — к необходимости восстановить «связь времен». А отсю­да—к поискам принципа, который, позволив «собрать» вокруг него историческое прошлое, облегчил бы затем для нас (каждого из нас) экзистенциальную задачу «собирания себя» в разорванном настоящем: в «развороченном бурей быте». При этом именно «сиюминутное» сознание кризиса и распада рождает в каждом из

243

сознающих его ощущение «впутанности» в историю, совершаемую кем-то другим по отношению к нему. Но это уже начало исто­рического сознания: сознание «включенности» в какой-то всеоб­щий процесс, в «роковое» течение событий, в «поток событий».

Из такого вот самоощущения человека кризисной эпохи и воз­никает его (стихийный) «социологический реализм». И если, от­правляясь от такого сознания, ищут какой-то высший принцип, управляющий этим потоком, то находят его, как правило, в сверхиндивидуальном — космическом — начале. Но если же речь идет об этически ориентированном (или взыскующем этики) человеке, то он, определенно, будет искать не просто безличное («космическое») начало, но начало личностное и в то же время всеобщее, универсальное. А это и есть Бог великих мировых (и каждый раз именно этически ориентированных) религий, которые со свойственной ему обстоятельностью исследовал М. Вебер.

Так что совсем не случайно первой философией истории, ро­жденной на почве христиански-западной культуры, А. Вебер на­зывает учение великого христианского мыслителя Августина «О граде Божием». Оно было создано на фоне (и под глубочайшим впечатлением) развала античной культуры, — среди этих разва­лин, в которые предстояло вдохнуть совершенно новую жизнь с помощью (и на почве) христианской веры. Это был ответ не на вопрос о том, «чем все кончится», меланхолически задаваемый скептиками, а совсем на другой: с чего все начнется. Точнее, начинается, еще точнее — уже началось.

Рассуждая здесь в духе своего брата Макса, А. Вебер квали­фицирует построение Августина именно как философию истории, так как речь здесь идет о ее мысленном упорядочивании на основе принципа, взятого не из самой «фактуры» истории (как ее эмпи­рически верифицируемый «закон»), а из области, располагающейся «по ту сторону» фактической истории, в данном случае из области религии, скорее даже теологии (так что здесь можно было бы гово­рить даже и не о философии, а о теологии истории). К такого же рода философии истории А. Вебер, естественно, относит и гегелев­ское построение в целом (имея в виду не только ту ее часть, кото­рую сам Гегель назвал этим именем — в ряду других курсов своих академических лекций, рядом, скажем, с «философией права»).

Однако в отличие от его брата, который полностью согласился бы с таким пониманием философии истории, А. Вебер не просто отвергает всякую философию истории как результат изжившего себя состояния социальной науки. Он как бы «снимает» ее (в ге­гелевском смысле) в социологии культуры, которая ищет эмпи­рически верифицируемых «скреп» и связующих начал для цело­стного понимания исторического процесса, опираясь на понятий-

244

ный аппарат социологии. Речь идет, главным образом, о теоре­тической социологии вообще и в особенности — о социологии культуры (тогда еще только складывавшейся на основе доста­точно активно развивавшихся в первой трети XX в. социологии религии, социологии литературы и театра, социологии живописи и архитектуры и, наконец, социологии музыки).

Причем здесь А. Вебер развивает тенденцию, опять-таки наме­тившуюся уже у его старшего брата (хотя и не осмысленную им во всех ее экспликациях). Речь идет об уже рассмотренном выше включении М. Вебером социологии (которую его друг школьных и студенческих лет Г. Риккерт считал еще одной из «естественнонауч­ных дисциплин» — с соответствующим способом образования теоре­тических понятий) в корпус инаук о культуре». Однако примени­тельно к социологии М. Вебер ставил вопрос не просто об идиогра-фическом, но о номотетически-идиографическом способе образо­вания понятий4. Следуя ему, А. Вебер достаточно последовательно пришел к отождествлению социологии, а особенно исторической, имеющей своим предметом историю, — с социологией культуры в широком смысле этого термина: социология всеобщей истории, по­нятая как (универсально-историческая) социология культуры.

Правда, при таком повороте дела, который был связан у него, кроме всего прочего, с более решительным (полемически акценти­рованным против брата) отходом от «социологического номинали­зма» (или, как часто предпочитают говорить вебероведы, — «мето­дологического индивидуализма») и самоутверждением на позициях «социологического реализма» едва ли не контовско-марксовского толка, А. Вебер должен был одновременно «реабилитировать* — по крайней мере отчасти — категорию социально-исторической за­кономерности. Ту самую, каковой его брат Макс в свое время от­казал в праве на социологическую «релевантность», сохранив для социологии одну лишь категорию причинности (детерминизма). Впрочем, закономерность была реабилитирована А. Вебером не для исторического процесса как целого, а лишь для одного из его измерений. Он считал применимой ее при анализе «цивилиза-ционных» (научно-технических) процессов, которые решительно противополагал непредсказуемым событиям, происходящим в сфе­ре собственно культурного творчества. И здесь А. Вебер был дос­таточно последователен, так как без подобной реабилитации (пусть даже частичной) категории закона он не мог бы осуществить сво­его — «культур-социологического» — возврата к философии исто­рии, отвергнутой его братом. А то, что это был именно возврат, — сомнений не вызывает.

4 Что и определяло своеобразие его методологической позиции как в проти­воположность позитивистам, так и в отличие от неокантианцев баденской школы.

245

Впрочем, и такой возврат А. Вебера был уже подготовлен, — хотя лишь в известной мере, ибо не вполне сознательно (на фоне его застарелого и зачастую агрессивного неприятия философии истории XIX в.), — идеей рациональности, заимствованной им у брата. У самого М. Вебера она толкуется как универсальная ис­торическая тенденция, хотя и по-разному реализуемая в раз­личных культурах. И не трудно заметить, каким образом эта идея преобразовалась в структуре универсально-исторической культур-социологии А. Вебера, оказавшись «снятой» в понятии цивилиза­ции, которую он — подобно Шпенглеру — решительно противопо­лагал культуре. При этом толковал он различие «цивилизации» и «культуры» не по-шпенглеровски «стадиально» (цивилизация как стадия — нисходящая — эволюции Культуры), а, если позволи­тельно так выразиться, структурно. Цивилизация предстает у него как один из аспектов, одно из измерений исторического про­цесса — наряду (и одновременно) с культурным его измерением. Причем именно для цивилизационного измерения исторического процесса, являющегося, по его убеждению, «насквозь» рацио­нальным (совпадающим с процессами рационализации отношения человека к «внешней» природе; к «природе» в качестве него са­мого, включая природу, данную ему изнутри — в виде «виталь­ных влечений», и, наконец, к другим людям, воплощающим в себе единство «внешней» и «внутренней» природы), А. Вебер и сохраняет категорию закономерности и даже прогресса как закона поступательного развития.

Этот последний момент опять-таки должен был бы «развести» обоих братьев, поскольку М. Вебер с огромным сомнением отно­сился к любому манипулированию категорией «прогресса» в со­циологии. Ведь он усматривал суть «парадокса рационализации», констатируемого им в связи с анализом тенденций современного (европейского) капитализма, именно в том, что этот самый «про­гресс рационализации» (рациональности вообще) каждый раз ведет к «изъеданию» его собственной предпосылки самой идеи «поступательности» (или «совершенствуемости», как ее форму­лировали сен-симонисты вслед за своим богом и учителем): на­пример, совершенствование производства ради расширения про­изводства же неизбежно оказывается, по М. Веберу, разруши­тельной силой, воплощенным нигилизмом. И в результате рацио­нализация как тенденция освобождения человека от природы, т. е. освободительная тенденция, все время рискует обернуться «скор­лупой», исключающей его личную свободу. Порабощением того же самого человека-рационализатора самодовлеющим «производ­ством ради производства», «прогрессирующая рационализация» которого оказывается тождественной сплошной бюрократизации

246

не только социально-технической, но и политической, и культур­ной среды человеческого обитания.

Впрочем, и такой «ход мысли» брата также не был чужд А. Веберу, который дал ему, быть может, даже более острый и «пронзительный» поворот, чем сам Макс Вебер. Однако даже это не побудило его отказаться от категории прогресса применительно к процессам «цивилизации» человека и человечества. Ему все еще казалось, что позитивный потенциал этого понятия не исчерпан целиком и полностью. Дело в том, что вопрос о прогрессе был нерасторжимо связан у него с другим, к которому фактически подвел его опять же М. Вебер и который стал для него централь­ным.

Это был вопрос о культур-социологических принципах под­хода к всеобщей истории человечества, которые позволили бы понять ее как нечто целое вопреки убеждению о радикальной «гетерогенности» человечества, взятого как в диахроническом, так и в синхроническом его аспектах (что и вызывало глубокие сомнения относительно теоретической «релевантности» самого это­го понятия: «А был ли мальчик-то? Может, мальчика и не бы­ло?»). Он-то и актуализировал в глазах А. Вебера вопрос о про­грессе — вопреки углублявшемуся, начиная с последней четверти прошлого века, «разочарованию в прогрессе». Ведь если нет «мальчика» — человечества как целого, то что же тогда является субстанцией «поступательного развития», о «прогрессивном раз­витии» чего можно вести речь? А если «мальчик» все-таки «был», то без понятия прогресса не обойтись. После смерти брата Макса, умершего в 1920 г., оба этих, как оказалось, органически взаимо­связанных вопроса крайне заострились не только для одного А. Вебера. Это и засвидетельствовал «скандал», вызванный появле­нием шпенглеровского «Заката Европы» — книги, продолжавшей свое триумфальное шествие по «закатившейся» Европе несмотря на то, что в каждой из европейских стран она была в высшей сте­пени скептически воспринята «научным сообществом», включая и сообщество историков, которые констатировали множество фак­тических, мягко выражаясь, «неточностей» книги Шпенглера.

Как видим, сама эта постановка вопроса о культур-социологи­ческих принципах подхода к всеобщей истории человечества была завещана Альфреду Веберу именно его братом Максом. Вопрос этот встал перед ним независимо от шпенглеровского «скандала». Хотя, находясь в теоретической оппозиции к старшему брату, Альфред, с ранней юности стремившийся «догнать» (а, следова­тельно, и обогнать) его, не был склонен распространяться на эту тему. Боясь затеряться «в тени» своего знаменитого брата, А. Ве­бер гораздо чаще (и больше) говорил о том, что отличало его

247

подход от концепции Макса, чем о том, что сближало его с нею. Вернее, толкало на путь новых и новых заимствований из нее.

Не склонный в качестве социологического номиналиста (и ме­тодологического «индивидуалиста») оперировать «всеобщими» понятиями, —даже понятием «общества», которому он отказывал в предметной релевантности, — Макс Вебер с тем большим со­мнением относился к понятию «человечества», не говоря уже о понятии «прогрессивного человечества», которым так любили (и любят до сих пор) оперировать приверженцы социологического реализма. Вместо этого он апеллировал к им же и отработанному в качестве центрального — культурно-исторического — понятия по­нятию рациональности, подчеркивая в каждом удобном случае не­обходимость конкретизации его содержания, обусловленного, по его убеждению, различием мировых религий и лежащих в их ос­новании «картин мира». Различием, которое, в глазах М.Вебера, было настолько существенным, что не давало ученым права гово­рить о человечестве как о субстанциальном единстве, поскольку это означало бы гипостазирование чистой абстракции; а тем бо­лее - выстраивать единую «линию прогресса человечества».

Сам М. Вебер предпочитал говорить лишь о степени рациона­лизации, осуществляемой в рамках той или иной мировой рели­гии на базе соответствующей «картины мира». Рационализации, которая если чем и «верифицировалась», определяясь как более или, наоборот, менее успешная, то лишь мерой соответствия этим предпосылкам, каковые сами по себе были «нерациональными и не давали никаких оснований говорить при этом о «торжестве» или, наоборот, «крушении» разума вообще, т.е. о его, разума, прогрессе или регрессе. Ведь «прогресс» рациональности в рам­ках каждой из религиозно обусловленных «культур», претендо­вавших (или все еще продолжающих претендовать) на свою «всемирно-историческую роль», не мог бы, коль скоро была бы наконец достигнута его «цель», означать ничего иного, кроме ра­циональной экспликации иррационального содержания, таящегося в глубинах соответствующих «картин мира», получивших свое выражение в соответствующих «мировых религиях». Что же ка­сается «всемирности» этих последних, то она означает лишь их притязание на мировое значение, которое определяет общее на­правление их борьбы друг с другом, не гарантируя ее результата.

В конечном счете эта идея стала определяющей и у А. Вебера, чья концепция «истории культуры как культур-социологии» оформилась на протяжении 1920-х годов, т.е. уже после смерти его брата, во внутренней полемике не столько с его воззрениями (хотя и с ними), сколько с концепцией О. Шпенглера. Ведь он принадлежал к поколению, которое отстояло гораздо дальше от

248

обоих Веберов, чем они друг от друга, поскольку их возрастная разница измерялась всего четырьмя годами. Идея культур-социо­логии истории, предлагаемой вместо философии истории, но не отвергаемой, как у М.Вебера, а как бы «вбираемой» ею, означает у А. Вебера попытку углубить рассмотрение исторического про­цесса до его понимания как некоей целостности, не совпадающей со временем существования человечества на земле. Ибо история, согласно его исходной посылке, имеет свое собственное «начало», отличное от «начала» человеческого существования на земле, рав­но как свою особую внутреннюю структуру и специфическую эво­люцию. Ее фазы опять-таки структурно отличаются одна от дру­гой. А это позволяет говорить о различных «типах» исторического процесса, сосуществующих друг с другом или сменяющих друг друга, но образующих целое истории лишь вместе.

О социологии истории (в отличие от философии истории, ищущей ее «смысла») у А. Вебера идет речь прежде всего потому, что реальным, фактическим содержанием исторического процесса для него является образование и взаимодействие «исторических тел» —как правило, глубоко конфликтное, предполагающее мно­гообразные формы соперничества, взаимоподавления и войны. В структурировании этих конкретно фиксируемых «исторических тел» важную роль играют соцмо-культурные и соцыо-технические факторы, поскольку ни культура, ни техника не функционируют вне социальной среды. Но специфически культурная и собствен­но научно-техническая составляющие каждого из этих факторов имеют и свою самобытную фактуру, свою имманентную логику развития. И в качестве таковых они принадлежат особым облас­тям, сферам, измерениям.

Специфически культурная составляющая факторов, участвую­щих в образовании «исторических тел», подчиняется особой рит­мике культуры, где за периодами творческого подъема следует упадок творческих сил. Техническая (а затем научно-техниче­ская) — логике, или разумности, цивилизации, где действительно осуществляется кумулятивное развитие. Воссоединяются же эти факторы — цивилизационные, с одной стороны, и культурные — с другой, лишь на почве третьего измерения внутренней структу­ры истории — собственно социального, вернее, социально-полити­ческого. Или, как предпочитает говорить А. Вебер, социально-организационного. На основе социальной организации, центром которой является государственно-полъгплческая структура, проис­ходит структурирование хаотических человеческих конгломератов в более или менее устойчивые «исторические тела», — эти само­движущиеся элементы (единицы) общего исторического процесса. Как видим, единственной сферой истории, подчиняющейся за-

249

кону прогресса и уже тем противостоящей однократности исто­рических свершений, рассыпающих ее как целое, оказывается сфера цивилизации. В этом пункте общего построения А. Вебера отчетливо прослеживается важный мотив, явно принадлежавший его брату Максу: идея «прогрессирующей рациональности» как сквозной «осм» истории. Именно она лежит в основе «цивилиза-ционного» измерения истории, опираясь на которое А. Вебер только и мог противостоять шпенглеровскому «циклизаторству», разрушающему целостность истории и лишающему историческую науку, — как и апеллирующую к ней историческую культур-социологию, — своего предмета.

Другое, не менее важное, заимствование у брата всплывает в рассуждениях А. Вебера, когда возникает вопрос о том, каким же образом происходит воссоединение первых двух факторов — куль­турного и цивилизационного как друг с другом, так и с третьим фактором — социально-политическим. Речь идет о понятии «кон­стелляции» — уникальном сочетании в рамках ограниченного «про­странства—времени» (М.М.Бахтин назовет его впоследствии «хронотопом») всех этих трех факторов. Сочетании, результатом которого и оказывается появление на свет некоего социально-исторического, политически организованного «тела». Будучи при­уроченным к определенному «хронотопу» — «отрезку» времени, немыслимому вне определенного пространства, — неповторимое сочетание культурного, научно-технического и социального фак­торов получает качество «исторического тела», «впутанного» в многообразные взаимодействия с другими аналогичными «тела­ми», встречающимися ему в рамках того же «хронотопа». По­следнее — еще один аспект этой «констелляции», и вместе со все­ми остальными в такой же мере участвующий в творении истории, в каком и являющийся продуктом этого «делания». Центром же истории остается «историческое тело» как активный «элемент» и в то же время «результат» взаимодействия «социо-культурных тел», волею судеб втянутых в рамку общего для них «хронотопа».

Через понятие «констелляции» А. Вебер оказался вовлеченным в русло не вполне органичной для него — неокантианской — мы­слительной традиции, к которой он приобщился не без помощи своего брата (в свою очередь обязанного приобщением к ней Г. Риккерту). Ведь «историческое тело» — это не что иное, как «ис­торический индивидуум» Г. Риккерта и М. Вебера. Заимствован­ное А. Вебером из области риккертовски-веберовской гносеологии истории (теории исторического знания), это понятие было пере­сажено им на почву его своеобразной онтологии. «Исторический индивидуум» берется им как факт истории, сконструировавший себя (хотя и не без помощи культурно-ценностного фактора). Он

рассматривается как имеющий самостоятельное существование постигаемое без использования неокантианской процедуры «отне­сения к ценности» в качестве основной и решающей Акцент на «телесности» исторического образования (вместо акцентирования его неповторимой «индивидуальности») должен был подчеркнуть здесь не столько «натуралистический» аспект рассматриваемой ис­торической «реалии» (хотя не обошлось и без этого - в пику нео­кантианству), сколько онтологический: структуру «существова­ния» самобытного исторического факта, его объективность Но как оказалось, без неокантианских реминисценций, напоминаю­щих о тайне происхождения понятий, заимствованных А Вебером у брата, здесь так-таки и не удалось обойтись.

ЛИТЕРАТУРА

!*•

о ^Ъ^ГАЛ- !?efn ZUF Staats" und Kultursoziologie. Karlsruhe, 1927

2. Weber A^ Kultursoziologie//Vierkandt A. (Hrsg.) Handwflrterbuch der Soziologie. Stuttgart, 1982. S. 81-90.

3. Weber A. Kulturgeschichte als Kultursoziologie. Munchen 1935

und Univer-

5. Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994.

250

РАЗДЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ

М.Вебер в зеркале неомарксистской критики

(Вторая половина 30 —40-е годы)

ВВЕДЕНИЕ

1. Начало неомарксистского спора с М.Вебером (М. Хоркхаймер)

Неомарксистская критика М. Вебера, которая в основополагаю­щей работе М. Хоркхаймера «Традиционная и критическая теория» предстала как один из важнейших способов завоевания франк-фуртцами «жизненного пространства» на поле социологии, у не­предвзятого читателя, знакомого с теоретико-методологическими «штудиями» автора «Протестантской этики», должна была вызвать ряд серьезных недоумений. Прежде всего должно было вызвать недоумение уже само причисление веберианства, формировавше­гося, как мы могли уже убедиться, в далеко идущей полемике с тем, что отец-основатель Франкфуртской школы неомарксизма назвал «традиционной теорией», именно к числу теорий подобно­го рода. Казалось бы, уж кого-кого, а М. Вебера, одним из пер­вых (наряду с Г. Зиммелем) осознавшего глубочайшую кризис-ность того состояния, в каком находилась именно традиционная социологическая теория, вдохновлявшаяся идеей «Прогресса» (О.Конт) и «естественно-исторической необходимости» (Маркс), и упорно пробивавшего путь к новому типу социально-гуманитар­ного знания, вводя социологию в круг наук о культуре, — именно его-то было труднее всего причислить к числу теоретических «традиционалистов». Наоборот, сам К. Маркс, у которого М. Хорк­хаймер находит свою — не-, а, вернее, анти-традиционную — тео­рию, выглядит в методологическом отношении гораздо большим традиционалистом, чем М. Вебер!

И тем не менее последний фигурирует в хоркхаймеровской статье даже не просто как «один из» представителей «традици­онной теории», но как «образцовый» ее представитель, на «приме­ре» которого М. Хоркхаймер излагает свое представление о несо­стоятельности «традиционной теории», начиная свою критику ее основоположений с теоретико-методологической статьи М. Вебера

252

«Критические штудии из области логики наук о культуре» (по­священной, кстати сказать, полемике с историком Майером). Так что в конце концов получается, что произнося слова «традицион­ная теория», М. Хоркхаймер имеет в виду прежде всего автора этих «штудий», полемически направленных против того, что их автор сам в свое время относил к исчерпавшей себя теоретико-методологической традиции. А причисляя к ней М. Вебера, за­щитник — марксистской — «критической теории» конструирует тем самым весьма оригинально толкуемую «традиционную теорию», в которую включается ее действительный критик, но из которой исключается К. Маркс, несмотря на весь его методологический традиционализм, совершенно очевидный для методологов риккер-тиански-веберовского направления.

В связи со столь тенденциозным — расширительно-ограничи­тельным толкованием традиционной теории в статье М. Хоркхай­мера М. Вебер — последовательный критик сциентистски-позити-вистского натурализма в понимании социально-гуманитарного зна­ния вообще и социологии (причисляемой им к наукам о культуре) в особенности — оказывается в одном ряду среди тех предста­вителей «наук о человеке и обществе», которые, отражая общую тенденцию этих научных дисциплин, стремятся «следовать прооб­разу успешных естественных наук» [1, 14]. Предполагается, что к нему, как и ко всем остальным приверженцам «традиционной теории», относится и следующая тирада автора статьи: «В позд­ние периоды современного общества так называемые науки о духе и без того имели лишь неустойчивую рыночную цену; они долж­ны были, плохо ли, хорошо ли, пытаться уподобиться более счастливым естественным наукам, применимость которых избавле­на от всяких вопросов. Во всяком случае насчет тождественности их понимания теории не было никакого разногласия ни между различными социологическими школами, ни между ними и есте­ственными науками. О проработанной и отшлифованной теории эмпирики не имели иного представления, чем теоретики» [там же]. И при этом — ни слова о том, что, во-первых, именно М.Ве­бер был одним из тех, кто не считал естественные науки «более счастливыми», поскольку их не вызывающая сомнений утилитар­ность обеспечивала бульшую стабильность их «рыночной цене». И что, во-вторых, он был первым, предложившим рассматривать социологию как одну из наук о культуре, которая — именно по этой причине —вовсе не должна была «уподобляться» наукам о природе, заимствуя у них и свою исследовательскую методоло­гию, и способы ее философско-теоретического осмысления. И уж конечно, М. Хоркхаймер не сделал никакой оговорки относитель­но того, что М. Вебер, полностью разделяя виндельбандовски-

253

риккертовскую идею специфичности наук о культуре, а главное, причисляя к этим наукам также социологию, никак не мог при­надлежать к числу тех, у кого не было «никаких разногласий» с другими социологическими школами, а в особенности с «естест­венными науками» в понимании теории, равно как и в толковании критерия оценки ее совершенства. Впрочем, если бы М. Хорк-хаймер согласился сделать такое исключение для М.Вебера, то под вопросом оказалось бы едва ли не самое главное в его теоре­тическом построении — предложенный им способ размежевания «традиционной» и «критической» теорий.

Дело в том, что марксистский принцип «классовости» (и соот­ветственно «партийности»), который М.Хоркхаймер гипертрофи­ровал, превратив его вслед за Г. Лукачем в онтологический — «ми-рообразующий» — принцип, требовал от него соблюдения принци­па «структурного соответствия» (аналог гегелевского «тождества мышления и бытия») между «традиционной теорией», квалифи­цируемой им в качестве «буржуазной», и капитализмом, рассма­триваемым неомарксистами со времен лукачевского бестселлера «История и классовое сознание» как целый «мир» — «тоталь­ность» действительности, созданная буржуазией по своему образу и подобию. И коль скоро «традиционная теория» рассматривалась как «буржуазная», в ней во что бы то ни стало необходимо было найти черты, объединяющие всех ее представителей как «аполо­гетов капитализма». А поскольку М. Вебер сам неоднократно сви­детельствовал о своей «буржуазности», постольку в его социо­логической теории должно было быть тем больше «традицион­ности» и тем меньше того, что позволяло бы констатировать в ней благородные черты «критичности». Вот и оказался М. Вебер «при­говоренным» к «традиционной теории», несмотря на всю его кри­тичность по отношению ко всему тому, что было в ней дейст­вительно традиционного и противоречило его стремлению к тео­ретико-методологическому обновлению социологического знания.

Но была еще одна причина хоркхаймеровского «приговора» М. Веберу, на основании которого он был безвинно приговорен к «вечному поселению в Сибири» «традиционной теории». Дело в том, что каноном «критической теории» была для М. Хоркхай-мера, как и для всех неомарксистов (причем не только франк­фуртских), теория К.Маркса, взятая в том виде, в каком она бы­ла развита в Марксовой «Критике политической экономии», т.е. в «Капитале». Но как раз к марксистской теории М. Вебер, при всем уважении к ее автору как ученому, разработавшему целый ряд эвристически ценных «идеальных типов», относился весьма скептически (в особенности в связи с непреодолимым стремлением К. Маркса отождествлять их с «законами» самой исторической

254

|реальности, обнаруживая тем самым свою теоретико-познаватель-|ную некритичность и общефилософский догматизм). А это в гла-"зах М. Хоркхаймера как своего рода соавтора «критической тео­рии» (хотя и приписывавшего автору «Капитала» честь ее созда­ния, именуя себя лишь одним из его интерпретаторов) должно было априори считаться совсем уж непростительным грехом, ко­торого одного было достаточно, чтобы причислить такого грешни­ка к представителям «традиционной теории». Так что оставалось лишь проиллюстрировать этот прискорбный факт на первом же оказавшемся под рукой примере, что и не преминул сделать М. Хоркхаймер в своей статье.

Такого рода иллюстрацией и стал в этом программном хорк-хаймеровском тексте фрагмент из упомянутых выше «Критиче­ских штудий» М. Вебера, где, — критически дистанцируясь от догматического представления об «исторической необходимости», на котором покоилось, по убеждению М. Вебера, традиционное представление о научности социально-исторического знания, — он сосредоточивает центр тяжести на категории причинности. По­следняя при этом вполне сознательно соотносится им уже не с понятием «необходимости», а с понятием «возможности». Ибо в истории, как был убежден М. Вебер (полностью разделяя в этом отношении позицию основоположников баденской школы неокан­тианства), можно говорить лишь об индивидуальных, т. е. непо­вторимых и в этом смысле «случайных» событиях, которые уже невозможно подвести под какой-либо «закон», действующий со свойственной ему не-обходимостью. В этом и заключался смысл — в высшей степени критического в точном смысле слова — переворо­та, который совершался в науках о культуре благодаря усилиям В. Виндельбанда и Г. Риккерта, с одной стороны, и М. Вебера (присовокупившего к этим дисциплинам сперва «национальную экономию», а затем и социологию) — с другой.

Но таким образом, согласно М. Веберу, единственной точкой соприкосновения между естествознанием и обществознанием, сви­детельствующей об их одинаковой принадлежности к науке, ока­зывалась категория причинности, причинно-следственной связи. Хотя именно в этом же пункте обнаруживалось и их далеко иду­щее различие, сопряженное с соотнесенностью этой категории с понятием необходимости в естествознании и отсутствием такого рода соотнесенности в обществознании. И вопрос для него поэто­му вставал так: либо должна быть доказана применимость катего­рии причинности не только в науках о природе, но и в общест­вознании в самом широком смысле, включая его в круг наук о культуре, либо придется отказать ему в праве притязать на научность своих объяснений вообще. Этот вопрос и обсуждается

255

М. Вебером в полемике с известным историком Э. Майером, вы­ступившим с теоретико-методологическими размышлениями об особенностях исторического познания. А теперь посмотрим, как выглядит эта ситуация в изложении автора статьи о «традицион­ной и критической теории».

«Майер, — пишет М. Хоркхаймер, — считает невозможным, с точки зрения нашей способности дать ответ на него, и праздным вопрос о том, могла ли бы при отсутствии определенного волевого решения известных исторических персон все-таки стать фактом та война, которая была развязана ими. Вебер, напротив, хочет ука­зать на то, что в таком случае вообще невозможно историческое объяснение. Он развил, присоединяясь к теориям фон Криза и таких авторов — юристов и политэкономов, как Меркель, Лифман и Радбрух, "теорию объективной возможности". Объяснение ис­торика заключается, де, не... в возможно более полном перечис­лении всех участвующих (в исследуемом процессе. — Ю. Д.) об­стоятельств, но в акцентировании связи между определенными, интересными для исторического процесса, составными частями события и отдельным детерминирующим процессом. Эта связь, следовательно, некое суждение, что война была развязана благо­даря политике государственного мужа, сознательно преследующе­го свои цели, логически предполагает, что в случае неосуществле­ния такой политики получился бы не тот эффект, на который он рассчитывал, а какой-то иной. Если утверждают определенную историческую причину, то этим всегда подразумевается, что, в силу известных правил опыта, при наличных обстоятельствах оказались бы значимыми иные определенные следствия. При этом правила опыта суть не что иное, как (правила) формулирования нашего знания об экономических, общественных и психологиче­ских связях. С их помощью мы конструируем вероятное течение (процесса), отбрасывая или включая в рассмотрение те из этих связей, которые должны способствовать объяснению» [там же, 16]. Далее идет ссылка на то место из веберовских «Штудий», которое было здесь изложено [2, 226 слл].

А вот и хоркхаймеровское резюме вышеизложенного: «Это — оперирование условными предложениями, примененными к дан­ной ситуации. При наличии предпосылки относительно обстоя­тельств abed дблжно ожидать событие q, при выпадении d — событие г, при включении g — событие s и т. д. Такая калькуля­ция является принадлежностью логических строительных лесов исторической дисциплины, так же как и естествознания. Это -способ существования теории в традиционном смысле» [1, 17]. Так выглядит эксплицированное (причем скорее уже задним числом) обоснование того хоркхаймеровского «приговора», на ос-

256

новании которого веберовское учение было причислено к «теории в традиционном», т.е. «некритическом», «догматическом» и т.д. смысле. Однако на этом основании можно было бы зачислить в ту же категорию и самого К..Маркса, которому случалось обмол­виться в том смысле, что в теории столько же науки, сколько в ней математики (в отличие, скажем, от «буржуазного» О. Конта, высказывавшегося против применения математических методов в социологии).

Однако важно здесь иметь в виду и нечто другое, также бро­сающее тень сомнения на способ хоркхаймеровского обоснования принадлежности веберовского учения к «традиционной теории». Веберовский логический анализ причинной связи социокультурных событий, не характеризующейся «естественной» (или, как у К. Марк­са, «естеестиоенно-исторической») необходимостью в силу неповто­римости каждого из них, равно как и элементов, их составляющих, а потому выражаемой в условном суждении по принципу: «если... то», еще не дает основания квалифицировать его (анализ) как ма­тематическую «калькуляцию», что позволило бы отождествить ана­литический прием социолога М. Вебера с методологией естествоис­пытателя. И не дает не только потому, что его анализ далек от такого рода «калькуляции» уже сам по себе, в силу его чисто ло­гической структуры (которая, хотя и поддается в определенной степени математизации, но имеет качественно иную природу). Но прежде всего потому, что «события» и их «элементы», какими опе-рирует здесь М. Вебер, организованы, по его убеждению, смысло-аым, а не вещественно-телесным образом, о чем, судя по тогдашней его статье, М. Хоркхаймер еще и не подозревал. А ведь «пока в го­лове нет идеи глаза не видят фактов» (И. П. Павлов), и М. Хорк­хаймер, не представлявший в те времена никакой иной альтернати­вы марксистскому (т.е. «материалистическому») пониманию исто­рии, кроме «буржуазно-идеалистической», что называется, «в упор не видел» в цитируемых им веберовских «Штудиях» третьего ва­рианта теоретической концептуализации истории - истории, поня­той как процесс отнесения социальной реальности к культурообра-зующим ценностям. Процесс, в котором человек утверждает — и реализует свою свободу: свободу выбирать среди многих ценно­стей ту, на которую он будет ориентироваться в своей деятельности как на основополагающую, и свободу поступать в соответствии с избранной им ценностью.

И не мог М. Хоркхаймер увидеть этой новой перспективы по­нимания истории перспективы, надо сказать, ничуть не менее критической, чем марксистская (если, разумеется, не отождеств­лять критичность и революционизм), — в прочитанных им вебе­ровских «Штудиях» по той причине, что над его историческими

257

> — 3791

воззрениями полностью господствовал гегельянски-марксистский детерминизм с его идеей универсальной необходимости, опреде­ляющей общее течение как природных, так и социально-культур­ных процессов. Этот детерминизм все время ставит М. Хоркхай-мера перед перспективой «элиминирования» индивида не только из социально-исторического «процесса» в самом широком смысле (так что его уже едва ли возможно было бы отличить от кафкиан-ского «Процесса»), но из специфически культурного процесса в узком смысле, например, процесса научного открытия.

Читаем хоркхаймеровскую статью: «Как использование фи­зической природы, так и использование определенных экономи­ческих и социальных механизмов требует формования материала науки, как оно дается в процессе его упорядочивающего приспо­собления посредством гипотез. Технический прогресс буржуазного века нельзя отделить от этой функции научного производства. С одной стороны, благодаря ей факты делаются полезными для знания, которое поддается оценке при данных отношениях, с дру­гой стороны, знанию обеспечивается применимость к фактам» [там же]. А вот и вывод, который делается на основании аналогичных рассуждений уже на следующей странице: «И как влияние мате­риала на теорию, так и применение теории к материалу также яв­ляется не только имманентно научным, но одновременно общест­венным процессом. В конечном счете, отнесение гипотез к фактам осуществляется не в головах ученых, но в индустрии» [там же, 18]. В общем, в ученой голове нет, вроде бы, особой необходимо­сти: все решает за нее сам «технический прогресс буржуазного века».

Таков, в общем-то, логически неизбежный вывод, вытекающий из социологического реализма, унаследованного «критической тео­рией» от К. Маркса. И действительно: как этот вывод, так и предпосылки, лежащие в его основании, противостоят социоло­гическому номинализму М.Вебера настолько радикально, что нео­марксисты (особенно ранние) просто переставали слышать его, когда он начинал говорить о самых важных для него вещах. И они должны были проделать достаточно длительную (и столь же мучительную) эволюцию, чтобы приблизиться к пониманию резо­нов социологического номинализма, не редуцируя его к «буржуаз­ному индивидуализму» или «ложному самосознанию буржуазных ученых в либеральную эпоху» [там же, 20]. А пока причисление социальных мыслителей веберовского масштаба к представителям «традиционной теории» освобождало приверженцев «критической теории» от целого ряда «неудобных вопросов», заранее квалифи­цируя их как псевдопроблемы, порождаемые «ложным сознанием» теоретиков, изуродованных капиталистическим разделением труда.

258

Но кроме того такой способ деления социальных теоретиков на «чистых» и «нечистых» оказался функциональным для М. Хорк-хаймера и в ряде других отношений. Прежде всего он давал ему возможность просто-напросто игнорировать то, что уже было сде­лано до него исследователями, приписанными им к «традиционной теории», излагая от своего имени (то бишь от имени «критиче­ской теории») идеи, не принадлежащие ни к числу его собствен­ных открытий, ни к открытиям «основоположника критической теории». Так, например, продолжая свою критику «традиционной теории», персонифицированной в его статье сперва М.Вебером, явно близким к баденской школе неокантианства, а затем Г. Ко-геном — основоположником Марбургской школы неокантианства, М.Хоркхаймер пишет: «Дает ли открытие нового разнообразия в отдельных областях неорганической или органической природы... повод для изменения старых классификаций или для возникнове­ния новых — ответ на этот вопрос нельзя выводить из одной лишь логической ситуации. Теоретики познания вынуждены здесь обра­щаться за помощью к понятию целесообразности, лишь по види­мости имманентному их науке. Будет ли новая дефиниция пред­ложена в качестве целесообразной и как это произойдет — зависит поистине не только от требования простоты и последовательности системы, но, кроме всего прочего, также и от направления и це­лей исследования, которые невозможно ни объяснить из них са­мих, ни, в конце концов, даже просто сделать предметом обсуж­дения» [там же, 18].

Быть может, эта критика и справедлива по отношению к Г. Когену с его стремлением построить систему знания, дедуци­руемую посредством инфинитезимального исчисления из понятия «бесконечно малого». Однако по отношению к М.Веберу, настаи­вавшему на в высшей степени значительной роли, какую играет в процессе построения теории (как, впрочем, и в любом конкретном исследовании) точка зрения ученого, выбор которой обусловлен не логически, а аксио-логически, т. е. в зависимости от предпо­читаемых им ценностей, ее никак нельзя признать справедливой. Тем более что в риккертовски-веберовском введении аксиологи­ческого мотива в «наукоучение» нельзя не почувствовать момента неосознанной полемики с когеновским дедуктивизмом, застав­ляющим вспомнить о гегелевском панлогизме (хотя и выступав­шим у Г. Когена в форме своеобразного «панматематизма»).

И в этом пункте то, что М.Хоркхаймер называл «тради­ционной теорией», оказывалось настолько глубоко расколотым — причем, именно по вопросу о «теоретичности» теории, — что уже здесь возникало сомнение в соответствии этого понятия своему собственному содержанию. Во всяком случае становилось оче-

259

видным, что обосновать единство этого понятия, ссылаясь на тож­дественность логико-методологической структуры подводимых под него «наукоучений» (пусть они персонифицируются всего-навсего двумя именами — М.Вебера и Г. Когена), никак невозможно. А коль скоро в составе того, что было названо в статье М. Хорк-хаймера «традиционной теорией», подразумевалась также и вебе-ровская теория, то для обоснования необходимости «подняться» от нее к «критической теории» было уже недостаточно констати­ровать факт «гипостазирования логоса» [там же, 20] у Г. Когена. Если же принять во внимание факт существования у М. Вебера глубоко продуманной и широко разветвленной социологической концепции «интеллектуальных слоев» (причем, не одного только буржуазного общества, как в хоркхаймеровской статье), то не придется рассматривать в качестве решающего преимущества «кри­тической теории» по отношению к веберовской «традиционной» также и ее социологизм: социологизирующую критику «отделения частичного интеллектуального процесса от целостности исто­рического праксиса» [там же, 21].

Кстати, несколько слов об идее «целостного исторического праксиса», которую М.Хоркхаймер заимствовал у Г.Лукача (вы­пустившего один из первых неомарксистских трактатов четырнад­цатью годами раньше, чем появился рассматриваемый хоркхайме-ровский трактат), так же как и идею радикальной «созерцатель­ности буржуазного сознания», которая у его последователя легла в основу толкования «традиционной теории». Первая из этих идей, первоначально извлеченная Г.Лукачем из «Капитала» К.Маркса, однако развитая в философско-историческую концепцию на пере­крестке влияний, с одной стороны, зиммелевской «Философии денег», а с другой — веберовской «Протестантской этики» (в осо­бенности второго параграфа первой статьи), была связана с ком­плексом марксистских представлений о миропреобразующей роли труда. Под влиянием Г. Зиммеля и М. Вебера она превратилась у него в идею его ^прообразующей, миросозидательной роли: ис­тория человечества предстала как история возникновения социо­культурных миров, различающихся не только социально-экономи­чески, политически и идеологически, но и «материально», т.е. с точки зрения коренной противоположности присущих этим мирам способов структурирования самой материи. Так что вышеупо­мянутая «целостность исторического праксиса» — это не что иное, как все та же тотальность конкретно-исторически существующего мира, создаваемого по своему образу и подобию общественными классами, сменяющими друг друга в качестве «субъектов» исто­рии. Об этой тотальности «космоса», возникшего в процессе ка­питалистической рационализации, носителем которой была в но-

260

вое время западноевропейская и североамериканская промышлен­ная буржуазия, говорил еще автор «Протестантской этики», вы­звав возглас одобрения даже у своего всегдашнего оппонента В. Зомбарта. Однако в хоркхаймеровской статье-трактате о тех же вещах говорится так, как если бы они были вовсе неизвестны та­ким социальным мыслителям, как М. Вебер. И это, очевидно, лишь потому, что в трактате М. Хоркхаймера ему была отведена совсем другая роль — персонифицировать «традиционную теорию».

Однако несмотря на все эти, мягко выражаясь, «неувязки» хоркхаймеровская «квалификация» М.Вебера приобрела харак­тер догмы в рамках неомарксистской «школы», сложившейся в начале 1930-х годов вокруг франкфуртского Института социаль­ных исследований, возглавляемого М. Хоркхаймером. Слишком уж от многих неудобных вопросов избавляла она молодых при­верженцев заново открываемого марксизма, которые стремились не только «критически дистанцироваться» от старшего поколения марксистов, но и самоутвердиться в качестве единственных обла­дателей «подлинно критического» мышления в эпоху «позднего капитализма». Слишком уж удобной была предложенная М. Хорк­хаймером парадигма освоения (а, вернее, присвоения) веберов-ского теоретического наследия в форме его «марксистской крити­ки», открывавшая заманчивые перспективы сообщения «второго дыхания» марксизму — жизни под знаком «нео».

Критически «разоблачать» (вскрывая «классовую подоплеку») у М. Вебера все то, что фактически подрубает самые глубокие корни марксистского вероучения, свидетельствуя о мифологично-сти этой «науки об обществе», но в то же самое время заимство­вать у него, не называя его по имени, все, что могло придать этой наукообразной мифологии вид подлинно современной теории ны­нешнего состояния мира, — таков смысл этой парадигмы, такова ее основная цель. Однако любопытно, что для достижения этой цели, — предполагавшей, как нетрудно заметить при первом же ознакомлении с хоркхаймеровским трактатом, все то же разоб­лачение «традиционной теории» за ее «буржуазную научность» или, что то же самое (в силу исходного отождествления науч­ности и буржуазности), «научную буржуазность», — нужно было прежде всего «освободить» от притязаний на научность — не только «подлинную», но и научность вообще—также и противо­полагаемую ей марксистскую теорию. Ведь только при этом усло­вии можно было получить право критиковать «традиционную теорию» — и веберовскую социологию истории как одну из ее «персонификаций» — уже за одно то, что она, несмотря на всю новизну ее подходов, не порывала с научной традицией вообще и в этом отношении в самом деле оставалась «традиционной»; хотя

261

речь шла при этом о традиции, выходившей далеко за пределы буржуазного общества и уходившей своими корнями в седую древность.

Вот откуда проистекают притязания «критической теории» на тот совершенно особый род не- и даже анти-научности, который должен обеспечить ей свердг-научную позицию, дающую возмож­ность критиковать (или, что здесь то же самое, разоблачать) лю­бую теорию, претендующую на научную строгость в определении своих исходных понятий и аккуратность в обращении с ними, за «буржуазность», то есть «созерцательность», то есть порабо-щенность «фактичностью» (опять-таки «буржуазной», вернее, уже «позднебуржуазной») и, следовательно, за буржуазную апологе­тику существующего. А коль скоро такой вывод относительно всех социальных мыслителей, причисленных к «традиционной теории», предопределен уже заранее, то, как говорится, «к черту подробно­сти»; и в конкретном доказательстве безнадежной апологетично-сти любой социальной теории, желающей оставаться в русле научной традиции, в общем-то уже нет никакой необходимости.

Важно было с самого начала отождествить любой род научно­сти с «буржуазной апологетикой», а разрыв с нею объявить под­линной «критичностью» (теоретический коррелят по-марксистски толкуемой «революционности»), — и дело в шляпе: искомая пози­ция «сверху» по отношению к научно-теоретическим исканиям в социологии XX в. была обеспечена на десятилетия вперед. Тем более что ведь и сама наука, как и всякий другой продукт человеческой деятельности, отнюдь не является чем-то совсем уж «безгрешным»1, и ее всегда есть за что критиковать, — хотя, быть может, и вовсе не за то, что она — наука, как это получилось у неомарксистов.

Однако М. Хоркхаймер в своей статье-трактате о «традицион­ной и критической теории» пытался, опираясь на весьма специ­фически истолкованного К. Маркса, обосновать право неомаркси­стов критиковать ее как раз за то, что она — наука, т. е. вырабо­танный человечеством на протяжении долгих тысячелетий способ дисциплинирования ума: наука как интеллектуальная дисципли­на — совокупность такого рода «дисциплин». А на этом основании М.Вебер—автор знаменитого доклада о науке как призвании и профессии (который можно считать его теоретическим завещани­ем, обращенным как раз к тому самому молодому поколению, к какому принадлежал и М. Хоркхаймер), подлежал неомарксист­скому критическому остракизму едва ли не в первую очередь.

Или сообщающей «безгрешность» людям, посвятившим себя ей.

262

2. Адорновский способ «критического освоения» веберовской категории рациональности * ••

Особенности критической ассимиляции перспективных идей вебе-ровского социологического учения, парадигму которой задал для франкфуртцев М. Хоркхаймер, были бы освещены далеко не пол­ностью, если бы мы ограничились рассмотрением лишь названной его работы, сколь бы программное значение для франкфуртского неомарксизма она ни имела. А потому есть смысл дополнить хорк-хаймеровский пример критикующего присвоения тех или иных понятий веберианства еще одним — адорновским, который также весьма показателен для франкфуртского способа работы с вебе-ровским теоретическим наследием. Для начала мы ограничимся лишь адорновским использованием категории рациональности, которая является основополагающей и для теоретической социо­логии М. Вебера в целом, и для того ее специального раздела, ка­ковой есть смысл выделить особо: для его социологии истории, понимаемой им как история различных социокультурных типов рациональности.

При этом следует учесть, однако, что Т. В.Адорно в своих критически утилизующих интерпретациях М. Вебера ориентиро­вался всего лишь на один социально-исторический тип рациональ­ности, а именно западноевропейский, причем рассматривая его од­новременно и слишком узко и слишком широко. Слишком узко в том смысле, что сопрягается он им только с одним типом социаль­ного действия, а именно целерациональным, а слишком широко — в том смысле, что этот тип деятельности, характеризуемый Адорно как «буржуазно-угнетательский», «буржуазно-эксплуататорский», распространяется на всю историю Запада с догомеровских времен и вплоть до «позднекапиталистической эпохи».

Благодаря этому делается следующий шаг по пути онтологи-зации веберовских — «идеально-типически» толкуемых — понятий и категорий (т. е. относящихся к теоретико-познавательному уров­ню), начало которой2 было положено уже Г. Лукачем, а затем М. Хоркхаймером. Рациональность, взятая у М. Вебера совершен­но абстрактно, как чисто формальная — таков теоретико-методо­логический смысл его понятия «формальной рациональности» — изначально фигурирует у Т. В. Адорно как синоним «буржуазно­сти». Иначе говоря, она уже в качестве «формальной» (и именно в этом качестве) берется в содержательно-социологическом зна­чении и смысле. При этом непозволительно широко используется тот факт, что в своих конкретных исследованиях М. Вебер, упот­реблявший это понятие в качестве «идеально-типического» (т. е.

! Если не учитывать то, что сделал X. Фрайер.

263

чисто инструментального, позволяющего проследить всего лишь одну из социально-исторических тенденций, отвлекаясь от мно­жества других и, конечно же, не вынося категорических суждений о «закономерностях развития» ее), не считал нужным вновь и вновь подчеркивать гипотетичность своих выводов. При исполь­зовании этого познавательного инструмента чисто марксистским способом, в основе которого лежал гегельянский принцип тожде­ства мышления и бытия, как Т. В. Адорно, так и другие неомарк­систы создавали вместо неокантиански ориентированной социоло­гии истории М. Вебера то, от чего он не уставал открещиваться: философию истории, «субстанцией* которой оказывалась «бур­жуазная рациональность».

Таким образом происходил своеобразный возврат к гегелев­скому идеализму. Правда, теперь это был весьма парадоксальный идеализм — так сказать, идеализм наизнанку. Ибо на месте преж­него — абсолютного, т. е. божественного, Разума оказывался теперь разум секуляризованный: «рациональность». Причем, секуляризо­ванный не на веберовский манер, что означало помещение этого разума в жесткие теоретико-познавательные границы, а совсем иным способом. С одной стороны, он был ограничен, ибо теперь фигурировал исключительно как «буржуазный»: «буржуазная ра­циональность». Но, с другой стороны, был признан в своей «де-миургической» (т.е. онтологической) значимости, — хотя «мир», созданный этим Демиургом, признавался как нечто скорее дья­вольское, чем божественное: «этот кошмарный, кошмарный, кош­марный мир».

Фактически Т. В. Адорно исходит из социологической схемы Вебера, осуществляя то, что можно было бы назвать ее «материа­листическим перевертыванием» с головы на ноги. Он отправляется от веберовской идеи «рациональности» гораздо более решительно, чем Вебер, настаивая на ее исторически условном — «буржуаз­ном» — характере. И если Вебер в качестве либерала рассматри­вал эту рационализацию как нечто «нейтральное»: как «судьбу» западной цивилизации, с которой необходимо считаться, тем бо­лее что она несет с собою не только отрицательные, но и положи­тельные возможности, —то радикал Адорно относится к ней прин­ципиально иным образом. Он бунтует против этой «судьбы», и по этой причине рационализация выступает в его представлении не как своеобразное единство положительных и отрицательных мо­ментов, как бы нейтрализующих друг друга, а в качестве чисто негативной субстанции, противостоящей человеческой индивиду­альности, уродующей эту индивидуальность. Веберовское понятие формальной рациональности начинает отождествляться в глазах Адорно с Марксовым понятием отчуждения, во всяком случае он

264

все чаще истолковывает ее не иначе как именно в аспекте этого понятия. И таким образом формальная рациональность получает у Адорно уже известные содержательные черты, ее формализм выступает как реальная противоположность субстанциальности че­ловека: рациональность как реальное отрицание «нерационализуе­мой» человеческой индивидуальности, как ее упрощение и иска­жение, причем не только в теории, но прежде всего на практике.

В содержательном аспекте формальная рациональность вы­ступает, по мнению Адорно, как основной принцип буржуазного общества, пребывающего в постоянной погоне за прибылью, кото­рая приводит его к абсурду — к совершенно иррациональному итогу: производству ради производства. Ради этого итога, ради этой абсурдной цели и осуществляется, оказывается, прогрессирующая рационализация человеческой природы — как внутренней, так и внешней. Иными словами, буржуазная рационализация оказыва­ется орудием, средством достижения совершенно иррациональных целей: содержанием формального рацио оказывается иррациона­лизм. А это значит, что формальная рациональность является на деле отчуждением, извращением истинной разумности, т. е. «логи­ки самого дела», которая должна быть логикой человеческого су­ществования, свободного развертывания человеческой природы, а не логикой бесконечно возрастающего производства, выступающе­го в качестве самоцели.

Но в связи с такой постановкой вопроса основной проблемой у Адорно оказывается даже не отношение формальной рациональ­ности к содержательной жизни индивидуума, взятого в качестве носителя культуры, соотносящего реалии своего существования с ценностями истинного, доброго, прекрасного и т. д., а нечто суще­ственно иное. Ибо Адорно ставит вопрос о новой фазе развития «позднебуржуазного общества», на которой веберовская «фор­мальная рациональность» продвинулась значительно дальше, чем это было в первой четверти нашего века: теперь она подчинила себе многие из тех сфер, которые Вебер еще считал нерационали­зуемыми, т. е. неутилизуемыми, поскольку они связаны с сугубо интимными проявлениями человеческой личности. Все больше из того, что Вебер считал в культуре неформализуемым и нерацио­нализуемым, было не только формализовано и рационализовано, но и включено в процесс «индустрии культуры», подчиненной принципу «технологического рационализма». По этой причине основной проблемой выступает — в концепции Адорно — отноше­ние между «природой» (как внутренней, так и внешней) индиви­да, с одной стороны, и рациональностью, включающей «индуст­рию культуры», — с другой.

Основным противоречием оказывается, таким образом, не ве-

265

беровская антиномия между «землей», рационализуемой с помо­щью науки и техники, и «небом», исполненным «войной богов», а совсем иное противоречие: между «природой» человеческой инди­видуальности и всем «рационализированным», т.е. извращенным и отчужденным, миром человека. В этой метаморфозе была из­вестная логика. Дело в том, что и принцип «рационализации», господствующий в «земном» мире, осваиваемом с помощью науки и техники, и «принцип судьбы», господствующей в «небесах», раздираемых враждой богов, — оба были отмечены у Вебера из­вестной «амбивалентностью». Каждый из них и особенно первый характеризовался как положительным, так и отрицательным мо­ментом. И стоило только (что и сделал Т. В. Адорно) несколько сместить акценты в их трактовке, как оба представали в своей чисто негативной ипостаси. В этом случае рациональность, гос­подствующая в мире освоения природы, и «судьба», господствую­щая в сфере «войны богов», оказывались одинаково враждебны­ми человеку, его индивидуальности; и первый, и второй принци­пы сливались воедино — скажем, в понятии отчуждения. Тогда оказывалось, что принцип судьбы только потому господствует в царстве идеалов и ценностей, что всепоглощающая буржуазная рациональность извратила все человеческие отношения, представив все, связанное со свободой индивида, как нечто иррациональное. И что иррациональность идеальной сферы человеческого сущест­вования есть не что иное, как следствие ложной рациональности, подчинившей себе область его материального существования и давящей на все иные измерения человеческой личности.

Словом, с какой бы стороны ни начинать истолкование вебе-ровской концепции в духе левомарксистского радикализма, оно все равно приводило к одному и тому же выводу о противоречии между природой человеческого индивида и его миром, оказав­шимся под властью принципа рациональности. Этот вывод, между прочим, таил в себе негативно ориентированные возможности, на которые, как мы помним, Макс Шелер указывал еще в связи с критикой веберовского номинализма. В сфере музыкально-социо­логической концепции Адорно, базировавшейся как раз на этом выводе, они реализовались в достаточной мере отчетливо и выра­зительно. К характеристике этой концепции мы и переходим, так как именно здесь дальше всего зашла его «рецепция».

К соответствии с новым толкованием рациональности — как капиталистического отчуждения — Адорно вводил любопытные из­менения, в частности, в веберовскую концепцию «рациональных и социологических оснований музыки». У Вебера рационализация выступала как основная закономерность музыкального развития, в особенности в европейской музыке нового времени. В общем и

266

целом она представляла собой частное выражение общего закона овладения человеком природой. В качестве историка и социолога Вебер интересовался лишь теми конкретными формами, в кото­рых осуществлялась эта рационализация музыки, — формами, связанными с социально-историческими особенностями развития музыки в Европе: с типом музыкальных инструментов, особенно­стями традиций — мелодических и гармонических, специальными задачами, которые ставились перед музыкой различными внему-зыкальными инстанциями, и т. д.

Выяснение же логики этого процесса рационализации и оцен­ка ее результатов на различных этапах исторического развития — это, по Веберу, было делом музыковедов, музыкальных критиков и эстетиков. Правда, в характеристике процесса рационализации в музыке (как и рационализации вообще) Вебер проявлял извест­ную двойственность: в одних случаях он рассматривал рациона­лизацию как всеобщую закономерность развития музыки, которая лишь более отчетливо выявилась в Европе в новое время, в дру­гих же характеризовал ее как специфически западную тенденцию, которую при желании можно было истолковать как феномен но­вейшей европейской эпохи («модерна»).

От этой вот двойственности и освобождает Вебера Адорно, для которого рационализация музыки предстает лишь как «буржу­азная» и, следовательно, отчужденная и отчуждающая. Процесс рационализации в музыке предстает у него как крайне противо­речивый, но в общем-то однозначно характеризуемый в конечном итоге знаком «минус». Подобно тому как в области внешней при­роды человека рационализация означала приумножение его про­изводственных возможностей, но одновременно подавление и вы­теснение его природных влечений, рационализация внутренней природы человека означала и увеличение возможностей господ­ства над нею, и в то же время ее искажение и извращение. Бур­жуазная рационализация, по Адорно, не вела и не могла вести к гармонии индивидуального и общественного начал человеческого существования, к синтезированию требований его природы и по­требности общества: они находились в антагонистических отноше­ниях друг с другом, и последние выступали по отношению к пер­вым как запреты. Развитие и углубление такой рационализации могло вести лишь к расширенному воспроизводству этого антаго­низма; и чем больше была рационализирована музыка, тем боль­ше она извращала и вытесняла истинные — природные — импульсы индивида, выступая как орудие такого извращения и вытеснения.

Правда, на заре буржуазного развития, когда рационализация в музыке еще только утверждала себя — в противоположность иным способам отчуждения человеческой индивидуальности, свой-

267

ственным предшествующему периоду, этот разрыв еще не давал о себе знать так остро. Иллюзия возможной гармонии индивида и общества еще не была насквозь фальшивой утопией и несла опре­деленный заряд революционного отрицания. Но как только эта иллюзия была разоблачена реальным буржуазным развитием, гармония индивида и общества, представленная в музыке, пред­стала уже не как мечта о будущем, хотя и утопическая, но тол­кающая к революционному действию, а как ложное сознание, идеология в точном смысле этого слова. Ибо реально речь шла не о достижении упомянутой гармонии, а о подавлении личности буржуазным обществом, природы индивида — буржуазной рацио­нальностью. Утопия гармонии, прикрывающая реальную дисгар­монию, имела смысл лишь как призыв к борьбе за действитель­ную гармонию, но как только она перестала быть таковым, она потеряла свой характер утопии, стала простым ханжеством: тре­бованием, осознающим свою неосуществимость.

Утопизм позиции тех, кто призывал к борьбе за реальную гармонию, оправдывал обращение к широким массам слушателей, которые также были одушевлены этой утопией: массы платили за все звонкой монетой реального революционного деяния. В ситуа­ции же, когда утопия была разоблачена и низведена на уровень сознательно или бессознательно культивируемого ложного созна­ния, обращение с нею к массам есть, согласно Т. Адорно, не что иное, как распространение этого ложного сознания, этой идеоло­гии. В искусстве, в музыке это равнозначно насильственному на­вязыванию конкретному индивидууму абстракции «всеобщего», противостоящего ему, и уже даже в утопии больше не осознавае­мого в качестве чего-то родственного ему, близкого его индивиду­альности. Музыка, продолжающая настаивать на утопии, превра­тившейся в ложное сознание, становится идеологией, теряет ха­рактер истинности. Этот характер сохраняет только та музыка, которая уже не скрывает, что принцип рационализации, которым она руководствуется — и не может не руководствоваться, противо­стоит человеческой индивидуальности как принцип эксплуатации. И пытается теперь выразить индивидуальность вопреки этому принципу, вопреки своей необходимости подчиняться ему. Впро­чем, если верить Т. Адорно, процесс становления такой музыки был длительным и сложным, и должны были пройти многие со­бытия в музыке XIX столетия, прежде чем он дошел до конца, породив «новую музыку» — истинную в точном смысле слова.

В числе этих метаморфоз Адорно, «утилизуя» веберовскую идею «WERTFREIHEIT», называет прежде всего «эмансипацию» музыки от чуждых ей «функций» (по Веберу, ценностей) религи­озного, морального, политического и т. д. характера. В ходе этой

268

эмансипации музыка, по Адорно, во-первых, освободилась для своей основной —чисто эстетической функции, во-вторых, оказа­лась один на один со своей эстетической антиномией — антиномией нерационализируемого индивидуального и формально-рациональ­ного всеобщего, наконец, в-третьих, потеряла свои прежние кон­такты с публикой, поскольку они базировались на чуждых музыке функциях, а не на эстетическом сознании специфически-музы­кальной антиномии. Не имея возможности установить контакт с публикой внутренним образом, основанным на постижении этой антиномии, музыка должна была устанавливать его внешним об­разом: в форме разрыва всяких коммуникаций с публикой, поро­ждающего напряженность отношений музыки и общества. Этот конфликт как раз и моделируется в напряженности взаимных от­ношений между индивидом и рациональным обществом, которые силится передать истинная музыка в противоположность идеоло­гической, снимающей это напряжение.

Но при этом возникал парадокс. Музыка, которая следовала своей собственной логике развития, не оглядываясь на публику («буржуазную публику») и решая свои собственные противо­речия, ассимилировалась этой самой публикой, которой импони­ровала эта музыка именно своей отверженностью, именно тем, что она представлялась жилицей иного мира. Это произошло уже с романтической музыкой, а затем — все более и более быстро — буржуазная публика воспринимала новые и новые тенденции, связанные со стремлением музыки отделиться от этой публики, противостать ей. После второй мировой войны было достигнуто полное совпадение художественной актуальности того или иного направления и его «рецепции» буржуазной публикой. Впрочем, это была «рецепция» без понимания; ибо буржуазная публика приветствовала музыку как раз за то, чего в ней было меньше всего: за ее видимость асоциальности.

Речь идет, по утверждению Т. Адорно, именно о видимости асоциальности, ибо истинная музыка, противопоставляя себя об­ществу, моделирует в своей структуре это противостояние, вбира­ет в себя свои конфликтные отношения с публикой. Асоциаль-ность музыки — это асоциальность вторичного порядка, подобно, скажем, «асоциальности» руссоизма или робинзонады; речь идет об асоциальности, выражающей определенный тип отношений, сложившихся в обществе, в частности — взаимоотношений между личностью и обществом. Эти отношения не только моделируются самим фактом напряженного противостояния музыки обществу, они вбираются музыкой в свою собственную структуру, в слож­ную структуру отношений между рациональностью музыки и ее выразительностью. И, стало быть, те, кто принимает всерьез ви-

269

димость асоциальное™ музыки, кто рассматривает эту музыку вне ее отношения к обществу, интериоризованного в ее собственной структуре, ничего в ней не понимают. А тем самым и музыка, не понятая в своем содержании, овеществляется, замыкается, пред­стает как простой рыночный «товар», потребляемый в качестве «вещи». Так, согласно выводу Т. Адорно, буржуазное общество ассимилирует искусство, представляющее собой его отрицание, — ассимилирует, низводя на уровень всех других «эстетических благ», на уровень потребительской идеологии. Искусство, которое хотело бы выступать против буржуазного общества, принудитель­но втягивается в его механизм.

Искусство, желающее тем не менее сохранить свою позицию про­тивостояния буржуазному обществу, рефлектирует по поводу всех этих противоречий, вбирает в свою структуру итоги этой рефлексии. Искусство становится своей собственной критикой: критикой самого себя, критикой своих отношений к обществу, критикой своей критики этих отношений и т. д. — как во всякой бесконечной рефлексии.

Это, впрочем, не означает возврата на субъективистские пози­ции: субъективизм не есть альтернатива анонимному объективиз­му принципа «буржуазной рационализации». Индивидуализм и связанный с ним субъективизм — это категории буржуазного об­щества, падающие вместе с «падением» самого этого общества: его вступлением в свою «позднебуржуазную» фазу — фазу «организо­ванного», «индустриального» общества. Поэтому попытка апел­лировать к субъективизму и индивидуализму была бы фальшью, прикрытием реальной ситуации, в пределах которой воля субъек­та ничего не значит — тем более что и она «программируется» ин­дустрией культуры, всей системой идеологических воздействий на индивида. Но к чему же должно взывать искусство, если оно хочет быть истинным? К тому, что останется в итоге критики «неистинного» искусства. Критика же выясняет следующее.

1. Неистинность искусства связана уже с его существованием в качестве «видимости». Ибо: а) здесь скрывается то обстоятельство, что искусство обязано своим существованием «общественному раз­делению труда — духовного и телесного», которое должно быть ра­зоблачено и выявлено в структуре искусства, произведения («раз-облачительские» реминисценции 20-х годов); б) его эстетическая «целостность» заставляет забыть, что оно «сделано», а потому оно кажется чистым воплощением духа в материи, «независимо от есте­ственных связей и их необходимого опосредствования через труд»; в) эта концепция произведения, замкнутого в самом себе, пред­стающего в виде «тотальности», есть последыш великой метафи­зической системы, философски разбитый импульс которой спасся в эстетической форме.

270

2. Согласно основной предпосылке этой метафизической систе-I мы, истинное есть целое, а целое есть истина; иначе говоря, все ! права оказываются на стороне всеобщего, «тотальности» моментов, I что же касается индивида, то он и есть «момент» этой тотальности i и истинен в качестве такого момента. Однако после того как стало | очевидным, что прогресс культуры и цивилизации осуществляется | за счет подавления индивида, ценой вытеснения здоровых им­пульсов его природы, нельзя утверждать истинность целого с той же легкостью, как это делал Гегель. Логичнее утверждать проти-

| воположное: что целое не есть истинное, и истина живет не в це-I лом, а в противостоянии ему — так, как живет в этом мире | человеческая индивидуальность, отчуждаемая буржуазной рацио­нальностью. В пределах этого целого, озабоченного только од­ним — поддержанием самого себя и своего основного принципа — ! принципа рациональности, уже не может идти речи об истине: ис-| тина невыразима в рациональных формулах этого мира, она ус­кользает от них.

3. Из этого следует, что произведение, претендующее на замк­нутость, на самодовление, не является истинным. Истинным может быть лишь произведение, снимающее свою форму замкнутости и целостности, разоблачающее свою видимость самостоятельности и самодовления, короче говоря, снимающее самого себя в качестве произведения искусства. Истинным может быть лишь произведение, оспаривающее свою собственную истинность, живущее своим отри­цанием, которое должно выразить, моделировать проблематичность существования искусства в сегодняшнем мире — после «заката Ев­ропы», после Аушвица. Оно непрерывно рефлектирует по поводу каждой своей детали, каждого своего момента —с тем, чтобы истре­бить в себе всякий след субъективности, всякий след игры и види­мости, всякую иллюзию целостности и самодовления.

Искусство, понятое как свое собственное отрицание, точнее —как непрерывное отрицание своей собственной рациональности, оказы­валось, таким образом, медиумом — и моделью — «перманентной ре­волюции» против «буржуазной цивилизации» как таковой.

ЛИТЕРАТУРА

\.HorkheimerM. Traditionelle und kritische Theorie. 4 Aufsatze. S. Fischer Verlages GmbH. Frankfurt am Main, 1968.

2. Horkheimer M. Kritische Theorie. Bd. 1-2. Frankfurt am Main, 1968.

3. Adorno Th. W. Philosophic der neuen Musik. Tubingen, 1949.

4. Adorno Th. W. Prismen. Kulturkritik und Gesellschaft. Frankfurt am Main, 1955.

271

Глава первая

М. Вебер и Э. Фромм

(Антивеберовские мотивы фроммовского фрейдомарксизма)

1. Антивеберовский подтекст фроммовской

концепции социального характера.

Социальное действие или социальный характер?

Согласно определению Э.Фромма (1900-1980), социальный ха­рактер — это «совокупность черт характера, которая присутствует у большинства членов данной социальной группы и возникла в результате общих для них переживаний и общего образа жизни» [1, 230]. Оно представляет собой результат попытки марксистско­го переосмысления натуралистического истолкования характера, понятого как проявление различного рода либидонозных стремле­ний, которое предложил Фрейд.

Фрейдовская типология орального, анального и генитального характеров основывается на идее, согласно которой поведение человека является результатом природных влечений индивида. Неофрейдисты, критикуя Фрейда за биологизм, ревизуют его представления, пытаясь соединить психоаналитический и социоло­гический подходы. Э. Фромм, двигаясь, в общем, в том же русле, вносит сюда специфически марксистский мотив. Стремясь углу­бить (в духе неофрейдистски истолкованной «глубинной психоло­гии» З.Фрейда) понятие «классового сознания», введенное Марк­сом и гипертрофированное Г.Лукачем, Э.Фромм предлагает по­нятие «социального характера» как посредствующее зветю между «экономическим базисом» и «идеологической надстройкой»1. По сути дела, это — тот же самый ход мысли, который привел Г.В.Плеханова к знаменитой «пятичленной формуле», где связь между экономикой и идеологией соответствующих классов опо­средствуется «классовой психологией». Только вместо традицион­но толкуемой психологии, которую имел в виду Г. В. Плеханов, предполагается теперь неофрейдистски понятая «психология». В целом это движение внутри марксистских предпосылок.

1 «... Энгельс, — пишет Э.Фромм, — полностью соглашался с тем, что ни Маркс, ни он не показали, как экономический базис переходит в идеологическую надстройку. Я считаю, что пробел марксистской теории можно восполнить сред­ствами психоанализа, с помощью которых осуществляется связь между экономи­ческой базисной структурой и надстройкой. Одна из этих связей заключается в том, что я назвал социальным характером...» [2, 327].

272

Однако в результате такого рода операции человек предстает как прикованный к своему социальному положению не только не в меньшей, но в гораздо большей степени, чем согласно ортодок­сальному марксизму. Если у Маркса речь шла об обусловленно­сти «классового сознания» внешними детерминациями («общест­венным бытием», которое, впрочем, уже Г.Лукач расшифровал как «классовое бытие»2), то теперь эта обусловленность дополня­ется еще и внутренней детерминацией: детерминированностью на уровне «бессознательного». Индивид уже, так сказать, «по опреде­лению» оказывается тем самым «человеком одного измерения», о котором впоследствии будет писать Г. Маркузе. Абсолютное «за­мыкание» сознания человека его «классовым бытием» — операция, которую первый неомарксист Г. Лукач произвел на социально-фи­лософском уровне, — получило отныне «глубинно-психологиче­ское» закрепление. Круг «классовой обусловленности» индивида замкнулся целиком и полностью.

«Понятие социального характера является ключевым для по­нимания общественных процессов, — утверждает Э. Фромм. — Ха­рактер — в динамическом смысле аналитической психологии — это специфическая форма человеческой энергии, возникающая в про­цессе динамической адаптации человеческих потребностей к опреде­ленному образу жизни в определенном обществе. Характер опреде­ляет мысли, чувства и действия индивида» [1, 231]. А «социальный характер» выражает социальную, т. е. свойственную большинст­ву членов данной группы детерминированность «мыслей, чувств и действий» индивида. И как бы ни варьировались индивидуальные особенности членов группы, обладающей данным «социальным ха­рактером», структура личности большинства членов группы пред­ставляет собой лишь разные вариации одного и того же «"ядра", состоящего из общих черт характера» [там же, 230]. Итак, «клас­совое бытие» — классовый «образ жизни» — классовое «бессозна­тельное» — наконец, «классовое сознание» — такова цепь «классо­вых детерминаций», сковывающая индивида по рукам и ногам.

Явно полемизируя с М. Вебером (хотя и не называя его в дан­ном контексте), Э.Фромм ставит под вопрос веберовскую концеп­цию социального действия, коль скоро оно рассматривается как действие, совершаемое в здравом уме и трезвой памяти, а потому в общем и целом отмеченное печатью рациональности. Поведение (или действие), характеризуемое М. Вебером как рациональное, у Фромма фигурирует как «так называемое». По его утверждению, «...с помощью методов наблюдения, введенных психоанализом, удается установить, что и так называемое рациональное поведение в значительной степени определяется структурой личности» [там

2 Полностью замкнувшее индивида в рамках этой его «классовости».

273

же, 234], «ядром» которой, как мы помним, является «социаль-ный характер». И, как это ни парадоксально, при этом он совсем не замечает, в каком разительном контрасте это утверждение ока­зывается с его же собственной защитой свободы, т. е. салостоя-тельности и самодеятельности личности. Ведь она оказывается здесь не чем иным, как настоящей марионеткой этой бессозна­тельной «структуры»3 уже, так сказать, «по определению».

«Если рассматривать социальный характер с точки зрения его функции в общественном процессе, — развивает Э. Фромм свою излюбленную мысль о "сплошной" внутренней детерминирован­ности личности, дополняющей ее внешнюю обусловленность, — то мы должны начать с того утверждения, какое сделано по поводу функции социального характера для индивида: приспосабливаясь к социальным условиям, человек развивает в себе те черты харак­тера, которые побуждают его хотеть действовать именно так, как ему приходится действовать4. Если структура личности боль­шинства людей в данном обществе, т. е. социальный характер, приспособлена к объективным задачам, которые индивид должен выполнять в этом обществе, то психологическая энергия людей превращается в производительную силу, необходимую для функ­ционирования этого общества... Вместо подчинения открытой вла­сти человек создал в себе внутреннюю власть — совесть или долг, — которая управляет им так эффективно, как никогда не смогла бы ни одна внешняя власть. Таким образом, социальный характер интериоризирует внешнюю необходимость и тем самым мобилизу­ет человеческую энергию на выполнение задач данной социально-экономической системы» [там же, 236].

Приведенные рассуждения дают возможность понять, сколь малооригинальным был Г. Маркузе — автор «Человека одного из­мерения», вернее, насколько далеко немецкие фрейдомарксисты зашли в 30-е годы в разработке идей, поразивших воображение американских «новых левых» 60-х годов. В то же время сказан­ное здесь звучит и как вполне сознательная пародия на вебсров-ское толкование агента социального действия в качестве этически ответственной личности, поскольку ее этические аспекты оказы­ваются в изображении Фромма не чем иным, как своего рода агентурой «данной социально-экономической системы», заброшен­ной в область «бессознательного» ее функционеров. Но Э. Фромм

:> Знать о которой и «пасти» которую дано одному лишь - псомарксистски просвещенному - Психоаналитику, встающему на место Философа из платонов­ской утопии.

4 Чем это отличается от восточной мудрости: «Если не можешь любить кого хочешь, люби — кого можешь»? О свободе здесь, разумеется, ист никакой речи. Но непонятно даже и то, откуда вообще может возникнуть стремление к пей, ес­ли исходить из этих предпосылок.

274

противопоставляет свой подход не только веберовскому; он про­тивополагает его и фрейдовскому «психологическому», а также «экономическому», выросшему, по его словам, «из искажения то­го понимания истории, которое разработал Маркс» [там же, 245].

«В отличие от всех этих концепций, — пишет он, — мы пола­гаем, что и идеология и культура вообще коренятся в социальном характере (курсив мой. - Ю. Д.); сам социальный характер формируется образом жизни данного общества, но доминантные черты этого характера в свою очередь становятся созидательными силами, формирующими социальный процесс...

Тот же подход мы применили и в отношении фашизма. Низы среднего класса реагировали на экономические перемены (такие, как растущая мощь монополий и послевоенная инфляция) усиле­нием определенных черт характера, а именно садистских и мазо­хистских стремлений. Нацистская идеология еще более усилила их, а затем эти новые черты характера стали эффективными си­лами, работающими на экспансию империализма» [там же, 246].

Итак, «А»: «Социальный характер — это результат динамиче­ской адаптации человеческой природы к общественному строю. Изменения социальных явлений приводят к изменению социаль­ного характера, т. е. к появлению новых потребностей и тревог. Эти новые потребности порождают новые идеи, в то же время подготавливая людей к их восприятию. Новые идеи в свою очередь укрепляют и усиливают социальный характер и вводят человеческую деятельность в новое русло» [там же, 247]. Это, так сказать, норма.

Но вот и «не-А»: «...Когда определенному классу угрожает опасность новых экономических тенденций, этот класс реагирует на угрозу психологически и идеологически; причем психологические изменения, вызванные такой реакцией, способствуют развитию все тех же (т. е. прежних? - Ю. Д.) экономических тенденций вопреки (новым? Ю.Д.) экономическим интересам данного класса» [там же, 246). Это уже, так сказать, патология, хотя и «нормальная»: ведь класс, согласно молчаливой фроммовской предпосылке, и не мог бы реагировать иначе на «угрозу» его существованию.

В русле этой антиномии «нормального» социального характе­ра, «правильно» реагирующего на изменения в «экономическом базисе» (т. е. в точности удовлетворяющего марксистскому: «бы­тие определяет сознание»), с одной стороны, и «патологического» социального характера, бунтующего против этой экономической необходимости (а значит, и против упомянутого марксистского тезиса), с другой стороны, и движется фроммовская концепция социального характера, не находя выхода за пределы основной посылки ортодоксального марксизма.

275

2. Авторитарная личность как слепок

с авторитарного характера.

«Однотипность» Лютера, Кальвина и... Гитлера

Концепция авторитарной личности — это совокупность теоретичес­ких представлений об определенном типе личности, который рас­сматривается как основа тоталитарных режимов в силу таких приписываемых ему черт, как реакционность, консервативность, агрессивность, жажда власти, ненависть к интеллигенции, к пред­ставителям других этнических групп, стереотипность мышления, конформизм и т. д. Концепция авторитарной личности возникла первоначально в русле неомарксизма Франкфуртской школы как одна из попыток исследовать социальную почву, благоприятство­вавшую возникновению нацизма в Германии, а затем была асси­милирована леворадикальной и леволиберальной социологией 60-х годов. В оборот социальной психологии понятие авторитарной личности было введено опять-таки Э. Фроммом, но очень скоро оно было взято на вооружение такими теоретиками Франкфурт­ской школы, как Хоркхаймер, Адорно и, наконец, Маркузе.

Генетически понятие авторитарной личности возникает из про­тивоположения ее «нонконформистской» личности, представление о которой восходит к романтическому противопоставлению «гениаль­ного» художника и «косной» толпы5: «человек толпы» и стал про­тотипом авторитарной личности. Авторитарная личность — это «че­ловек толпы», названный уже в начале XXв. «человеком массы», механизм личности которого был подвергнут «глубинно-психологи­ческому» и в то же время социологическому анализу в духе нео­марксистского «фрейдомарксизма». Возникнув в результате «нало­жения» фрейдовской концепции личности (социологически переос­мысленный в духе неофрейдизма) на некоторые тенденции созна­ния, формирующегося в условиях распада традиционных, в част­ности семейных, связей, концепция авторитарной личности оконча­тельно оформляется как леворадикальный вариант осмысления со­циально-психологических тенденций, облегчивших победу фашизма в ряде европейских стран. Сторонники этой концепции связали факт победы фашизма в Италии и нацизма в Германии с появлени­ем определенных социально-психологических черт, вызванных рас­падом традиционных семейных связей (и соответствующим ослаб­лением «сверх-Я» в структуре личности); они-то и были концеп­туализированы в итоге с помощью понятия авторитарной личности. Тем самым был явно гипертрофирован социально-психологический фактор возникновения фашизма, а неофрейдистская социальная психология получила «лево»-авангардистский оттенок.

Это противопоставление было гипертрофировано в немецком экспрессионизме 20-х годов. 276

Согласно Фромму, связывавшему возникновение авторитарной личности как с распадом патриархально-семейных связей, так и с омассовляющей урбанизацией современного общества, авторитар­ная личность страдает от невыносимого чувства свободы, одино­чества, затерянности в сложных социальных образованиях. Эти негативные чувства обостряют в ней инстинкт самосохранения и жажду самоутверждения. Воля к самореализации личности, если она не может найти выхода в «нормально»6 ориентированной со­циальной деятельности, реализуется, по мнению Э. Фромма, на путях авторитаризма с помощью самоидентификации личности с авторитетом группы, нации или государства, с харизматическим лидером или религиозным институтом. Этот авторитет и замещает у авторитарной личности авторитет отца, утрачиваемый в распа­дающихся семьях. Подавляемое при этом чувство агрессивности находит выход в ненависти и враждебности по отношению к «чу­жакам», к представителям других этнических групп. Так понятие «авторитарности» сплавляется с понятием тоталитарности.

Концепцию авторитарной личности Э. Фромм развивает в наи­более известной из его книг «Бегство от свободы», там, где он рассматривает «механизм» такого рода «бегства». «Последний, — по его словам, — состоит в тенденции отказаться от независимости своей личности, слить свое "я" с кем-нибудь или чем-нибудь внеш­ним, чтобы таким образом обрести силу, недостающую самому индивиду» [1, 124]. При этом на первое место Э.Фромм выдвига­ет именно «авторитаризм» как один из способов утверждения («вторичных») социально-психологических уз, помогающих инди­виду7 освободиться от «бремени свободы» и связанного с нею не­выносимого чувства одиночества. В подобных ситуациях, вызван­ных, согласно Фромму, распадом старых, традиционных социаль­но-психологических связей, облегчавших ему несение этого «бреме­ни», «индивид оказывается "свободным" в негативном смысле, т. е. одиноким и стоящим перед лицом чуждого и враждебного мира8. В этой ситуации "нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается". Это слова из "Братьев Карама­зовых" Достоевского» [там же, 132].

Закавыченные слова из знаменитой «Легенды о Великом ин­квизиторе» и следующая за ними прямая ссылка Фромма на ав­тора этой «Легенды» (и само произведение, идейным фокусом

6То есть в соответствии с «экономическим прогрессом», с его «объективными потребностями» и тенденциями.

7 При этом во всех случаях имеется в виду немецкий «мелкий буржуа».

8 Пользуясь довольно распространенным в его время различением (которым пользовались русские философы в начале века), он называет это «свободой от», противополагая «свободе для».

277

которого она оказалась) убедительно свидетельствуют о том, отку­да была заимствована фроммовская идея «бегства от свободы» и авторитарного характера. Но, подобно позднему Ницше, также воспринявшему от Достоевского ряд эвристически плодотворных идей, Э.Фромм включает их в систему ценностных координат, имеющих диаметрально противоположный вектор, чем тот, каким была отмечена система координат самого автора «Братьев Карама­зовых». Там, где у Достоевского речь шла о ценностях, отмечен­ных знаком плюс, у Э. Фромма (как и у его только что названно­го предшественника) стоит знак минус. И наоборот: то, что автор «Братьев Карамазовых» воспринимает как антиценность, Фромм склонен утверждать как позитивную ценность.

Это касается прежде всего веры в Бога, утверждаемой Досто­евским и отрицаемой, подобно Ницше, Э. Фроммом, причисляв­шим ее к характеристикам авторитарного сознания. Так что путь к освобождению от авторитарности (да и авторитетов вообще), который грезился Фромму, Достоевский должен был бы оценить скорее как «бегство от свободы», а не приглашение к ней. Ведь для него свобода была немыслима в принципе вне веры в Христа как высший нравственный абсолют. И обращение в эту веру для автора «Легенды о Великом инквизиторе» вовсе не означало бы, что он «связывает свою личность» с чем-то внеположенным его внутренней свободе, демонстрируя тем самым свою неспособность «быть самим собой» и свое «лихорадочное» стремление «вновь обрести уверенность, сбросив с себя бремя своего "я"» [там же]9.

Что же касается Э. Фромма, то, с его точки зрения, одним из путей достижения этой цели для личности авторитарного типа яв­ляется мазохизм, основное стремление которого (разумеется, ис­толкованное глубинно-психологически) — «избавиться от собст­венной личности, потерять себя; иными словами, избавиться от бремени свободы* [там же]. Однако «уничтожение собственного "я" и попытка за счет этого преодолеть невыносимое чувство бес­силия — это, — по Э.Фромму, —только одна сторона мазохист­ских наклонностей. Другая — это попытка превратиться в часть большего и сильнейшего целого, попытка растворится во внешней силе и стать ее частицей. Этой силой может быть другой человек, какой-либо общественный институт, бог (курсив мой. — Ю.Д.), нация, совесть (курсив мой. — Ю. Д.) или моральная необходи­мость... Индивид целиком отрекается от себя, от силы и гордости своего "я", от собственной свободы, но при этом обретает новую уверенность и новую гордость в своей причастности к той силе, к которой теперь может себя причислить» [там же, 135]. Таким об-

разом, авторитарная (т. е. «конформистская») личность достига­ет, наконец, искомой цели — сдлоотвержения. И, как видим, при таком ходе мысли всякая самоотверженность предстает как нечто весьма подозрительное и, стало быть, заслуживающее лишь разоблачения и презрения.

Другим, не менее постыдным и заслуживающим разоблачи­тельной критики способом авторитарной личности обрести уве­ренность, освободившись от груза собственного «я», является, по Э. Фромму, садизм — «стремление полностью овладеть другим человеком, превратить его в беспомощный объект своей воли, стать его абсолютным повелителем, его богом, делать с ним все, что угодно» [там же, 136]. «Сущность садизма составляет насла­ждение своим полным господством над другим человеком (или иным живым существом)» [там же]. А «самый радикальный спо­соб проявить свою власть» заключается для садиста в том, чтобы причинить страдание «объекту» своего господства. «Ибо, — согла­сно Фромму, — нет большей власти над другим человеком, чем власть причинять страдание, боль тому, кто не в состоянии себя защитить» [там же].

Но хотя «может показаться, что это стремление к неограничен­ной власти над другим человеком прямо противоположно мазохист­скому стремлению», с точки зрения «глубинно»-психологической обе тенденции внутренне родственны, ибо «происходят от одной и той же причины» [там же, 137]. И заключается она как для сади­ста, так и для мазохиста именно в «неспособности вынести изоляцию и слабость собственной личности» [там же], в патологическом «бег­стве от свободы». Их «общая цель» — «симбионизм», под которым Э. Фромм понимает «союз некоторой личности с другой личностью», когда «каждая сторона теряет целостность своего "я", так что обе они становятся в полную зависимость друг от друга» [там же]. I; Э. Фромм утверждает, что «садистско-мазохистский характер», свойственный авторитарной личности, является типичным «для огромной части низов среднего класса в Германии»|0, причем «именно в характерах этого типа нашла живейший отклик идеоло­гия нацизма» [там же, 141]. Поскольку же сам этот термин —«са­до-мазохизм» —связывается обычно с извращениями и неврозами, а в данном случае речь идет о людях, которых нельзя квалифи­цировать как больных в медицински точном смысле слова, по­стольку Э. Фромм предпочитает в соответствующих случаях гово­рить об «авторитарном» характере. «Есть, — согласно Фром­му, — еще одна причина, по которой этот термин правомочен. Фашистские системы называют себя авторитарными ввиду доми-

9Ход мысли, гораздо более близкий автору «Протестантской этики», чем Э. Фромму, так некстати помянувшего здесь Достоевского.

278

10 То есть как раз для тех, кому, по М. Веберу, и обязан своим возникновением современный — промышленный — капитализм.

279

пирующей роли воли к власти в их общественно-политической структуре. Термин "авторитарный характер" вбирает в себя и тот факт, что подобный склад характера определяет "человеческую базу" фашизма» [там же, 143].

Весьма симптоматично, что генезис этого типа характера Э.Фромм связывает с тем же самым феноменом, с каким М.Вебер сопрягает генезис «духа капитализма», а именно — с протестантиз­мом, хотя, анализируя с этой целью «психологический смысл док­трин протестантства и кальвинизма» [там же, 64], он ставит их на одну доску, не выделяя особо аскетического протестантизма, как это делал Вебер. В каком-то отношении Лютер был даже предпочти­тельнее для целей Э. Фромма, поскольку «сам он — как личность — был типичным представителем авторитарного характера» [там же], тогда как аналогичные черты характера Кальвина Фромм вынуж­ден реконструировать косвенно — лишь на основании его учения, а не прямых личных признаний, как в случае Лютера.

Но вот что касается теологии Кальвина, то она, согласно ут­верждению Э. Фромма, «ив богословском, и в психологическом плане аналогична теологии Лютера» и сыграла в англосаксонских странах ту же роль, что лютеранство в Германии [там же, 78]. «В учении Кальвина, — пишет Э. Фромм, — мы обнаруживаем, по су­ти дела, тот же психологический смысл, что и в учении Лютера... Проповедь Кальвина тоже была адресована консервативному сред­нему классу", людям, охваченным беспредельным чувством оди­ночества и страха; он выразил эти чувства в своей доктрине ни­чтожности, бессилия индивида и тщетности его усилий» [там же, 80]. А этого Э.Фромму уже достаточно, чтобы считать, что Каль­вин, как и Лютер, воплотил и в самом себе как личности, и в своей теологии «авторитарный характер», вполне тождественный тому, который нашел впоследствии — через несколько веков! — свое во­площение в характере личности Адольфа Гитлера и всех тех пред­ставителей «консервативного среднего класса» веймарской Герма­нии, которые образовали массовую базу нацистского режима12.

Согласно Э. Фромму, «враждебность и завистливость, неиз­менно характеризовавшие немецкий "средний класс" на протяже­нии нескольких веков, проявляются и в отношении к людям. Как правило, это принимает форму негодования, возмущения, которое остается характерной чертой среднего класса со времен Лютера и до Гитлера. Этот класс, в действительности завидуя богатым и

" «Квалификация», как видим, диаметрально противоположная веберовской и буквально выворачивающая наизнанку все психологические характеристики аске­тически-протестантского «этоса», рассыпанные по всему тексту «Протестантской этики».

12 Такова, если верить Э. Фромму, единая линия, соединяющая Реформацию и... нацизм.

280

сильным, способным наслаждаться жизнью, рационализировал свою неприязнь и зависть в терминах морального негодования, в убеждении, что эти высшие слои будут наказаны вечным прокля­тием» [там же, 88]13. «В то время (имеется в виду эпоха Реформа­ции в Германии. — Ю. Д.) ~ как и позднее — средний класс выра­жал свою враждебность главным образом под маской морального негодования, которое рационализировало жгучую зависть к тем, у кого были возможности наслаждаться жизнью. В наше время раз­рушительные тенденции низов среднего класса стали важным фактором в развитии нацизма, который апеллировал к этим тен­денциям и использовал их в борьбе со своими противниками» [там же, 158]. Как видим, именно тот общественный слой, который, согласно М. Веберу, обеспечил своим неустанным трудом процве­тание Западу, третируется Э. Фроммом как изначально «фашизо-идный» (если воспользоваться словоупотреблением 60-х годов).

Следует, однако, подчеркнуть, что известный «антигерманизм», скрывавшийся за фроммовским стремлением подвести под понятие «авторитарной» («фашизоидной») личности трудовой костяк не­мецкой нации, обеспечивавший основу ее политической стабильно­сти, мало-помалу испаряется из более поздних работ Фромма. В них, например в работе «Иметь или быть», вместо «зацикленное™» на авторитарно-«фашизоидной» личности мы имеем дело с более дифференцированной типологией «социальных характеров», кото­рые приобретают все более абстрактные и «глобальные» черты, уже не связанные непосредственно с историческими судьбами кон­кретных наций и народов. Утверждая теперь, что социальный ха­рактер «призван удовлетворять внутренне присущие человеку рели­гиозные потребности» [2, 140], Э.Фромм связывает различные со­циальные типы личности с соответствующими типами религиозной установки: языческой, подлинно христианской, мнимо христиан­ской и, наконец, вовсе атеистической (хотя и сохраняющей черты религиозности несмотря на отсутствие веры в Бога).

Эволюция типов характера (и соответственно типов личности) в новое время связывается отныне Э. Фроммом с вырождением подлинно христианской религиозности сперва в «индустриальную религию», а затем «религию кибернетическую». «Индустриальная религия», согласно Э.Фромму, опять-таки явно пародирующему здесь веберовскую идею протестантской хозяйственной этики, возникла «за фасадом христианской религии», укоренившись «в структуре характера современного общества» [там же, 151]. Соз­дателем этой религии опять-таки считается Лютер, установивший в Северной Европе «чисто патриархальную» форму христианства,

13 Так выглядит у него оппозиция приверженцев «этоса» продуктивности — архаически-паразитическому капитализму.

281

опиравшуюся на «бюргеров и светских князей» [там же]. «Осно­вой индустриальной религии был, — согласно Э. Фромму, — новый социальный характер» [там же], уже определенный им прежде как авторитарный. «Авторитарный, одержимый, накопительский характер, развитие которого, — согласно теперешнему взгляду Фромма, — началось в XVI в. и который продолжал преобладать в структуре характера, по крайней мере средних классов общест­ва, до конца XIXв., медленно уступал место рыночному характе­ру» [там же, 152]|4.

В связи с такой новой хронологией эволюции авторитарного характера становится уже не вполне ясно, какой же тип характера повинен в фашизме — авторитарный или «рыночный»? Вопрос, при­обретающий уже антиномические черты в связи с тем, что оба эти характера сопрягаются Э. Фроммом с разными типами религиозно­сти: в первом случае с «индустриальной», во втором — с ^киберне­тической^ религиозностью. И в конце концов Э.Фромм пытается избежать этой антиномии с помощью апелляции к марксистской концепции отчуждения. «Конечно, — соглашается он, —термин "ры­ночный характер" отнюдь не является единственным термином, описывающим этот тип личности. Для характеристики его можно было бы воспользоваться термином Маркса отчужденный харак­тер; люди с таким характером отчуждены от своего труда, от самих себя, от других людей и от природы» [там же, 156]. А поскольку под него можно подвести также и авторитарный характер, то вся фроммовская типология вновь оказывается под вопросом.

Наряду с Фроммом еще в 30-е годы включается в разработку концепции авторитарной личности М. Хоркхаймер, что нашло свое отражение в вышедшей под его редакцией коллективной ра­боте «Исследования авторитета и семьи» (1936), где, как писал впоследствии Адорно, «общая структура тоталитарного характе­ра» уже описывается с помощью понятий этой концепции. Про­должая работу в этом направлении после войны, Адорно (вместе с Э. Френкель-Брунсвик, Д.Левинсоном и Р. Санфордом) выпуска­ет в 1950г. книгу «Авторитарная личность», где концепция авто­ритарной личности не только развивалась теоретически, но и обосновывалась с помощью результатов конкретного эмпириче-

ского исследования

15

И Как видим, веберовская схема буквально переворачивается здесь вверх но­гами: «рыночный характер», который связывался в ней с капиталистической ар­хаикой, оказался у Фромма гораздо предпочтительнее современного — промыш­ленного, «делающего свои деньги» не из денег, как это типично для архаического спекулятивно-ростовщического капитализма, а путем организации массового про­изводства товаров и услуг.

15 Адорновское переименование фроммовского «авторитарного» характера в «тоталитарный» было своеобразным ответом франкфуртского неомарксизма на

282

ЛИТЕРАТУРА

1. Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990.

2. Фромм Э. Душа человека. М., 1992.

>: ft..1.

. •, 36Ж .

Глава вторая ^

«ФОРМАЛЬНАЯ РАЦИОНАЛЬНОСТЬ», ТОЛКУЕМАЯ КАК «СУМАСШЕСТВИЕ РАЗУМА»

1. «Диалектика просвещения» как сатира на веберовскую социологию истории рациональности

Важнейшим «неомарксистским» произведением интеллектуальной романистики, очертившим магический круг идей и образов, ин­туиции и ассоциаций, за пределы которого уже не выходила Франкфуртская школа ни на рубеже 40 —50-х, ни в 50 —60-е годы, по праву можно считать «Диалектику просвещения» Хоркхаймера и Адорно —книгу, написанную ими в 1944г. в США и опублико­ванную в 1947г. в Амстердаме [1]. К этому основополагающему труду франкфуртской социальной философии и философии исто­рии' непосредственно примыкают книга Макса Хоркхаймера «По­мрачение разума» и Адорно — «Философия новой музыки» [2; 3]; вторая из них, как известно, уже в рукописи была прочитана Т. Манном и была использована им — в виде весьма значительного числа раскавыченных цитат — в «Докторе Фаустусе» (идеями и образами адорновского труда пользовался манновский черт, пы­тавшийся соблазнить молодого композитора Адриана Леверкю-на)2. Однако и в последующих работах Хоркхаймера и Адорно «мифологемы» и «философемы» «Диалектики просвещения» об-

вызон, каким оказывалась для него проблема тоталитаризма, артикулируемая теоретически скорее в русле социологической традиции, восходящей к всбсров-ской концепции бюрократии, чем в русле фрсйдомарксистского 4социо-психоло-гизма», наиболее ярко представленного именно нсофрсйлистом-«расстригой» Фроммом.

1 В этом качестве предстала на завершающем этапе своей эволюции «крити­ческая теория» Франкфуртской школы, долгое время «дистанцировавшаяся» и от первой и — в особенности — от второй.

2 Факт весьма симптоматичный, характеризующий «парадигму» того способа, каким франкфуртский «неомарксизм» воздействовал на художественную литера­туру. Подробнее об этом см.: Давыдов Ю. Н. Черт Адриана Лсвсркюпа//Вопр. литературы. 1965. № 9.

283

разуют глубинный пласт, определяющий внутреннее движение мы­сли. Идеи этой книги были ассимилированы Г. Маркузе, чьи рабо­ты и доклады имели большой резонанс в Западной Германии во вто­рой половине 60-х годов. Наконец, некоторые из них перекочевали уже на рубеже 60 —70-х годов в идеологию * контркультуры». Все это и делает необходимым подробный анализ системы «идей-образов», образующих основное содержание названной книги.

В каком-то отношении «Диалектика просвещения» сопостави­ма со шпенглеровским «Закатом Европы», появившимся сразу же после первой мировой войны, хотя и написанным несколько раньше [4]. Подобно Шпенглеру, восчувствовавшему «закат» ев­ропейской («фаустовской») культуры накануне мировой импе­риалистической войны, авторы «Диалектики просвещения» вновь подняли вопрос о «конце» этой культуры — теперь она называ­лась культурой «буржуазного просвещения» — на исходе второй мировой войны-'. Причем теперь идея «конца» была сфокусирова­на не столько на проблеме культуры Запада, сколько на вопросе об индивидуальности — этой носительнице всех прежних форм («эксплуататорски-угнетательской», по мнению авторов книги) культуры и цивилизации; под сомнение ставилась сама возмож­ность существования индивида в наш век — век сверхмощных го­сударств и «тотальной заорганизованности» людей; век глобальных войн и лагерей массового уничтожения; век индустриального «про­изводства сознания» и целенаправленно организуемых «массовых психозов».

В этой картине «нашего века», на фоне которой в «Диалекти­ке просвещения» утверждается окончательное «поражение куль­туры» и гибель индивидуальности, бросается в глаза полное от­сутствие светлых тонов: все утопает во мраке ночи — ночи, насту­пившей «после заката Европы» (выражение Адорно). И это не случайное впечатление: нечто аналогичное переживали авторы «Диалектики просвещения» и хотели передать это ощущение читателям. Дело в том, что Хоркхаймер и Адорно принадлежали к поколению западноевропейской буржуазной интеллигенции, вос­принявшей ницшеанскую «смерть Бога» как утрату всех положи­тельных идеалов — абсолютов. Поэтому ими с гораздо большей «непосредственной достоверностью» переживалось то, чего они не хотят, нежели то, чего же они, собственно, хотят, что утвер-

•' Однако в отличие от консервативно настроенного Шпснглсра здесь идея «конца культуры» была подана в леворадикальном ключе, заставляющем вспом­нить дадаистов 10 —20-х годов. Как мы убедимся, эта ассоциация возникает здесь не случайно: Адорно воспринимает себя в качестве продолжателя дадаистской антикультурной традиции, воспринятой им в годы идейного становления. В 50 — 60-с годы он активно пробивает дорогу этой традиции, актуализируя ее примени­тельно к новой ситуации, в литературно-художественную жизнь ФРГ.

284

ждают, — позиция, превращенная впоследствии Хоркхаймером и Адорно в теоретическую программу их «школы»4. И в конце кон­цов место (то самое «святое место», которое не бывает «пусто») позитивного абсолюта занял в их сознании «негативный абсо­лют»: его символом стал у них Освенцим — это высшее, предель­ное, абсолютно достоверное воплощение всего, отрицаемого ими в XX столетии. В свете этого «негативного абсолюта» и оценивали авторы «Диалектики просвещения» все то, что они считали ее ис­торически необходимым результатом — современную западную культуру и принцип индивидуальности, составляющий, по мысли Хоркхаймера и Адорно, самое глубокое ее основание. Поскольку же свет «негативного абсолюта» — это «отрицательный» свет, т. е. отрицание всякого света, картина, возникшая в потрясенном соз­нании этих мыслителей, не могла нести в себе никакого светлого начала; она по необходимости должна была оказаться даже не «серым, написанным по серому» (картина, создаваемая гегелев­ской «совой Минервы»), но «черным, написанным на черном».

Согласно убеждению этих идеологов Франкфуртской школы, «человечество, вместо того чтобы вступить в истинно человеческое состояние, погрузилось в новый вид варварства» [1,1]. Олицетво­рением этого варварства является для франкфуртских теоретиков не только фашизм, но и вся «позднекапиталистическая» эпоха, его породившая. Ибо она, по мнению Хоркхаймера и Адорно, из­начально характеризовалась «фашизоидностью», т.е. внутренним тяготением к фашистской перспективе — и никакой иной. Эта эпоха рисуется ими как период полного торжества насильственных и то­талитарных тенденций и соответственно полного и окончательного поражения индивида и апеллирующей к нему культуры. С начала «позднекапиталистической» эпохи (в «Диалектике просвещения» оно точно не датируется, но, по-видимому, совпадает у «франк-фуртцев» с началом XXв.) и вплоть до ее конца, который теряется в туманной дали, индивиду и его культуре — если верить Хоркхай-меру и Адорно — суждено «парадоксальное» существование: суще­ствование в момент ликвидации, на границе бытия и небытия. То, что это так, не вызывает у них никаких сомнений: такой вывод представляется им столь же достоверным, сколь достоверным был факт существования фашизма и гитлеровских лагерей смерти. (Устранение этого «факта» в результате разгрома гитлеровской Германии не побудило авторов «Диалектики просвещения» пере­смотреть свой вывод; они были убеждены, что коль скоро сохранился «поздний капитализм», место одной разгромленной формы «тота-

4 «Ее базис, — писал Хоркхаймер о "критической теории" Франкфуртской школы, — образует убеждение, что мы не в состоянии дать представление о доб­ре, абсолюте, однако можем указать, отчего мы страдаем, что требует измене­ния...» (Horkheimer M. Gedenkenworte [см. 5]).

285

литаризма» неизбежно должна занять другая.) Поэтому вопрос для Хоркхаймера и Адорно заключается не в том, чтобы аргументиро­вать и обосновать этот вывод, а совсем в другом — в том, чтобы с точки зрения этого вывода «понять» всю предшествующую историю человечества (по крайней мере — европейского). Иначе говоря, вы­вод, представлявшийся само собой разумеющимся в свете «негативного абсолюта», теперь проецировался на всю прошлую ис­торию: ее предстояло судить не только с учетом, но более того — на основе этого вывода; так возникла философия истории Франкфурт­ской школы — история западного индивида и его культуры, уви­денная с вершины «негативного абсолюта».

В качестве представителей натурализма, очень близкого фей-ербаховскому, франкфуртские теоретики, склонные к идеализации «матушки-природы», готовы были видеть самый глубокий — мета­физический — источник всех человеческих бед в подавлении и уг­нетении этой последней — как «вне», так и «внутри» человека. В качестве наследников идейного капитала немецкого «истинного социализма», близких по своим установкам к социальной филосо­фии молодого Вагнера («брутализированной» с помощью Ницше — автора «Рождения трагедии из духа музыки»), они усматривали изначальную причину подавления и угнетения «матушки-природы» в «акте индивидуализации» человека, представляющем собою не­обходимую форму его выделения из природы. Наконец, в качестве мыслителей, которые при всем этом хотели считать себя также и марксистами (и даже «единственно истинными» марксис­тами), Хоркхаймер и Адорно стремились истолковать этот «акт индивидуализации» человека, сопровождающийся, по их убежде­нию, возникновением эксплуататорского отношения и к природе и к другому человеку, как всемирноисторический акт становления самого принципа буржуазности, из которого должен был вырасти капитализм. Так выглядели основные мировоззренческие посыл­ки, на основе которых была развита концепция «диалектики про­свещения», давшей название книге Хоркхаймера и Адорно. В свою очередь сама эта концепция должна была продемонстриро­вать непреложность исторического движения по пути от первого же «акта индивидуализации» человека, выделившегося с его помо­щью из природного (точнее было бы сказать — социо-природного) целого, до «адова огня» печей Освенцима, символизирующего окончательный крах индивида и его тысячелетней культуры.

В самых общих чертах эта концепция выглядит следующим образом. Первоначально — авторы «Диалектики просвещения» да­ют понять, что в эпоху матриархата (протекавшую под знаком «материнского», т.е. природного начала) — человек пребывал в нерасторжимом единстве со своим родом, который, в свою оче-

286

редь, представлял собой нечто тождественное природе. Это был золотой век воистину счастливого существования людей, за кото­рое они платили полным отсутствием индивидуально-личностного начала — самости (Selbst)5. Универсальным отношением человека к природным явлениям и процессам, да и к своим собратьям (которых он не противополагает природным вещам) было в те времена «миметическое» отношение —отношение подражания, упо­добления. Уподобляясь тому, от чего он зависел и от чего ждал милости и покровительства, первобытный человек еще раз утвер­ждал свою причастность целому, свое единство с ним. Существо­вание в рамках этого социо-космического целого не сопровожда­лось, — как это и полагается в «золотом веке», — переживанием времени; прошлое и настоящее еще не различались, история еще не возникла. Первым историческим актом и должно было стать выделение индивида из матриархально-родового, т. е. природного, целого — актом, с которого начинается у Хоркхаймера и Адорно авантюра «просвещения», его роковая диалектика. Причем уже гомеровский Одиссей являл собою вполне сформировавшийся «прообраз буржуазного индивидуализма» [там же, 50].

Пока человек чувствовал свое родство с природой, его отно­шение к природным вещам было, согласно авторам «Диалектики просвещения», миметическим — отношением уподобления. По­скольку же это чувство утратилось, на его место встало другое отношение — стремление к овладению природой, стремление силой взять то, что раньше ожидалось как милость, т. е. насильственное отношение, имеющее форму одиссеевского «хитроумия», форму подавления, угнетения и эксплуатации. Но для того чтобы овла­деть природой, выступившей теперь в качестве «внешней», чело­век должен был прежде всего овладеть природой в себе самом — потоком своих чувств и переживаний, динамикой своих влечений, которые и внутри него должны были предстать как нечто «внеш­нее». «Внешнее»... чему? —Тому же самому человеку, но высту­пающему также и как «не-природа». Человек, следовательно, раскололся: на «природное» в нем самом и нечто «не-природное», истинно человеческое. Это и есть его «самость»: она возникла в момент откола индивида от социо-космического целого и одно­временно с его собственным расколом: раздвоением на центриро­ванное в себе «я» и отличную от него «внутреннюю природу». И чем более глубоким становился раскол между индивидом и «внешней» природой, выступающей отныне как нечто, все более «чуждое» ему, тем более драматичной становилась коллизия меж­ду «я» и «внутренней природой», тем более раздвоенным оказы-

Мотив, который к концу 60-х голов из высоких сфер «интеллектуальной ли­тературы» перешел в поп-искусство.

287

вался сам индивид. Отношение «я» к миру внутренней чувст­венности и витальности становилось столь же насильственным и угнетательским, как и его отношение к «внешней» природе, равно как и к другим людям — этим носителям телесно-природного на­чала. «Пробуждение субъекта, — читаем мы в "Диалектике про­свещения", — покупалось ценой признания власти как принципа всех отношений» [там же, 15]. А это значит, по Хоркхаймеру и Адорно, что субъект пробуждается как буржуазный субъект; его «самость» выступает как носитель буржуазно-эксплуататорского принципа «воли к власти». Так выглядит у них принцип «овла­дения природой», лежащий, согласно М.Веберу, в основе христи­ански-западной цивилизации.

Парадоксальность этого принципа заключается, однако, в том, что чем больше «овладевает» человек природой (включая и «при­роду» внутри него самого), тем более чуждой она оказывается для него, тем резче «отчуждается* она от него: насилие не рож­дает близости, не восстанавливает родства. Субъект, «я», самость выступает как абсолютный господин над чем-то столь же абсо­лютно чуждым ему, запредельным для его холодной похоти вла­ствования. Но именно в этой своей непоколебимой «внешности» и «чуждости» природа пробуждает в человеке древний ужас, — аналогичный тому, который испытывал первобытный человек в присутствии всего необычного, выходящего за привычный круг его повседневного опыта. Но если дикарь умел «заклинать» этот ужас на путях миметического «уподобления» ужасному, стремясь таким образом «породниться» с ним, то индивид, выделившийся из природной целостности, поступает диаметрально противополож­ным образом: его способ «заклятия» ужасного — это «удвоение природы в видимости и сущности, действии и силе» [там же, 21]. Таким образом поступают и миф, и наука, которые одинаково возникают из страха и оба выражают в своем «раздваивающем» устремлении, еще больше отчуждающем их от природы, общую тенденцию просвещения [там же]. Впрочем, на этих путях дости­гается, если верить авторам «Диалектики просвещения», лишь мни­мое «заклятие» древнего ужаса: ужасное лишь удаляется — вместе с удалением природы от человека, но не преодолевается. Однако тем большим становится страх «самости», все время боящейся «упасть обратно» в «ту чистую природу, от которой она отчуж­дала себя с таким невыразимым напряжением и которая именно потому внушает ей невыразимый ужас» [там же, 37]. Это — тот самый страх, который человек испытывает перед безумием; воз­можность сойти с ума представлялась грекам едва ли не самой страшной из подстерегающих его опасностей; не случайно они го­ворили: «если боги хотят наказать человека, то они отнимают у

288

него разум», —это первое из ужасных наказаний, приходивших на ум древним.

Этот ужас, по утверждению Хоркхаймера и Адорно, и побуж­дает человека двигаться по стезе насильственного овладения при­родой с помощью сначала мифа — например, олимпийской мифо­логии древних, которая оказывается, таким образом, одной из первых форм («буржуазного») просвещения, затем — науки и техники, которые стали играть роль новой мифологии, в такой же мере «просветляющей», в какой и затемняющей природу, засты­вающую в отчужденных формах как нечто столь же бессмыслен­ное, сколь и безвыходное. Как гончие псы, преследуют они жи­вую природу, чтобы превратить ее в мертвую, в чистый материал для созидания «второй природы», представляющей собою не что иное, как проекцию «похоти властвования», которой одержима «самость», а в этой проекции — не что иное, как застывший ужас, окаменевший страх «самости» перед угрозой растворения в том, что представляется ей природным хаосом, бессмысленной стихией и т. д., — ибо только такой — воистину ужасный — лик оборачи­вает изнасилованная природа к своей насильнице. В связи с этим авторы «Диалектики просвещения» прибегают к чисто фрейдов­ским ходам мысли, рассматривая отношение «буржуазного я» («самости») к «просвещаемой» им природе по аналогии с отно­шением садиста к своей жертве, который ненавидит ее тем боль­ше, чем больше страданий ей приносит, проецируя на нее свои страхи. Источник же этого извращенного отношения Хоркхаймер и Адорно видят в том, что («буржуазный») индивид стал лич­ностью, т. е. «самостью», лишь ценой принесения в жертву своей природы — как «внешней», так и «внутренней»: отсюда ненависть индивида-«самости» ко всему природному, отсюда — его паранои­дальное стремление видеть в любом проявлении живой природы «происки враждебных сил». Так выглядит в хоркхаймеровски-адорновском «переосмыслении» веберовская идея «расколдова-ния» природы и мира вообще.

В результате мы приходим (вместе с авторами «Диалектики просвещения») к несколько парадоксальному выводу: оказывает­ся, что западный человек и его культура претерпевают аннигили­рующее их воздействие со стороны «позднекапиталистического общества»... по их собственной вине: ибо это общество обязано своим появлением на свет им же самим — и никому другому. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы заметить совершенно опреде­ленную тенденцию «Диалектики просвещения» переадресовать возмущение, которое вызывает «позднекапиталистическая» дей­ствительность, направив его на — всю! — западноевропейскую культуру, начиная с Гомера.

289

10 — 3791

Таким образом, вся история западной культуры и цивилиза­ции, начиная с гомеровских времен, предстает в ней как история сумасшествия разума. То, что у М. Вебера трактовалось как про­цесс рационализации, здесь предстает как одно сплошное безумие.

В чем заключается это сумасшествие? Прежде всего и глав­ным образом в том, что разум отделился от природы. Отделив­шись, он обособился от нее; обособившись — противопоставил себя ей; противопоставив — не мог уже установить к ней никакого отношения, кроме отношения «овладения», господства над нею. Но отношение «господства» уже предполагало восприятие приро­ды как врага разума: овладевать природой, господствовать над нею означало преследовать природу в качестве враждебной силы. А преследовать — это значит, в силу «амбивалентности», т. е. дву­смысленности чувства, владеющего преследующим (см. Фрейда, за которым следуют здесь авторы «Диалектики просвещения»), бояться преследуемого, заражаться «бредом преследования» и т. д. Иначе говоря, уже в изначальном акте отделения и обособления разума от природы заложена неизбежность «фобии», начинаю­щейся с «боязни соприкосновения» с природой и кончающейся жесточайшим преследованием ее везде, где чувствуется хотя бы косвенное ее проявление, хотя бы еле заметный ее след. И чем более жестоко преследует разум природу, тем более злобной и ко­варной рисуется она его воображению: результат «бессознатель­ной проекции» агрессивности помраченного разума на объект его агрессии - природу [там же, 120, 201, 205, 209]. Так пародирует­ся здесь веберовская идея культуротворческой функции аскезы и все связанное с протестантской аскетикой.

В какой бы связи ни упоминалась культура в «Диалектике про­свещения» (и в других работах этих франкфуртских теоретиков), она рассматривается ими лишь в одном — негативном —аспекте. Речь идет о подавлении природы (и всего природного, всего, напомина­ющего природу и т. д.) в самом человеке и в качестве человека, о совокупности средств и методов, инструментов и «технологий», по­ставляемых обществом, с помощью которых индивид осуществляет господство над самим собою: распадается с самим собою, подавля­ет и эксплуатирует себя. Культура, если верить Адорно и Хоркхай-меру, это и есть, собственно говоря, весь «универсум» средств, ме­тодов и «технологий» — сперва по преимуществу идеальных («субли­мированных»), а потом все более и более вещественных («десубли-мированных», воздействующих прямо на нервно-физиологический субстрат индивида), — с помощью которых человек реализует свою сумасшедшую «волю к власти» в отношении к самому себе: чтобы, «овладев собою», с тем большей силой ринуться в борьбу за гос­подство над другими людьми и «внешней» природой.

290

В основе же процесса «самоовладения» человека, осуществля­емого на коварных путях и перепутьях культуры, лежит, если ве­рить авторам «Диалектики просвещения», чисто религиозный ме­ханизм обожествления именно того — и как раз того! — что при­несено в жертву, предано закланию: то, чем пожертвовано, чего уже не существует в действительности (и с чем поэтому прими­рились враждебные ему силы), обожествляется в символической форме — в виде идеализованного «образа». Хоркхаймер и Адорно, повторяя здесь Фрейда — автора «Тотема и табу», дают понять, что именно так обстоит дело в религии, особенно христианской (ей больше всего достается в «Диалектике просвещения»), «сублими­рующей» и в этом виде сохраняющей на долгие века реальный обряд человеческого жертвоприношения. Причем в западной куль­туре этот обряд повторяется миллионы и миллионы раз в реаль­ном процессе «культивирования» отдельных индивидов.

Каждый из людей вынужден приносить «добровольную жерт­ву»: он жертвует непосредственностью своих естественных побуж­дений, витальных влечений, инстинктивных порывов в пользу того, что считает высшим в себе, — в пользу своего «я», а вернее — того, что является эгоистическим центром этого «я», его заостренной вершиной: в пользу «самости». Чем больше связываются эти побу­ждения, влечения и порывы рациональными соображениями (вра­щающимися главным образом вокруг вопроса о «самосохранении»), чем более опосредствуются они всепроникающей «самостью», чем чаще, следовательно, прекрасное мгновенье приносится в жертву трезвой (и тусклой в своей безнадежной «трезвенности») мысли о будущем, тем больше обожествляется символическая «идеализация» всего этого: принцип «я», становящийся принципом духовной «возгонки» всего природно-естественного. «Я» воспринимается те­перь как нечто прочное и устойчивое в противоположность «бес-субстанциальной» хаотичности инстинктивных порывов и виталь­ных влечений индивида; тогда как «субстанциальность» этого «я» на самом деле есть лишь «видимость» [там же; ср. 6], т. е., соглас­но франкфуртскому словоупотреблению, «идеология».

«В классовом обществе», развивают Хоркхаймер и Адорно свою основную мысль, враждебность «самости» всему тому, что было принесено ей в жертву, сопровождалась, с одной стороны, новы­ми и новыми преследованиями остатков природного, сохранивших­ся в ней самой, а с другой — «отрицанием природы» в других лю­дях (и в качестве других людей) [1, 61], которые превращались, таким образом, в чистый материал господства. Такое «отрицание природы», выливающееся, в конечном счете, в самое тривиальное истребление сперва десятков, затем сотен тысяч, наконец — мил­лионов людей, есть «ядро» всякой «цивилизаторской рациональ-

291

ности» [там же], всякого «культивирования», отправляющегося от «самости» как от своего основополагающего принципа.

«Господство человека над самим собой», являющееся основа­нием его «самости», потенциально всегда есть, по утверждению франкфуртских теоретиков, «уничтожение субъекта, в интересах которого оно осуществляется» [там же, 62]; ибо «субъект» — это не «я» и не «самость», а наоборот, то, что вытесняется и подав­ляется ими: естественные влечения, инстинкты и побуждения чело­века, взятые во всей их «природности», тождественности природ­ному целому. Что же касается культуры, поставляющей человеку «идеологические обоснования» необходимости и неизбежности это­го господства, снабжающей его всесторонне разработанными ме­тодами (включая чисто «технологические») обеспечения такового, то она оказывается не чем иным, как развернутым на тысячелетия ритуалом принесения в жертву природного начала в самом че­ловеке, в качестве человека и вокруг человека (в виде природного окружения). И вся история культуры и цивилизации (авторы «Диалектики просвещения» не различают эти понятия) есть «ис­тория интроверсии», овнутрения человеком этой жертвы, «исто­рия отказа» [там же] — отказа от прямого и непосредственного удовлетворения витальных влечений.

Так разоблачается «подноготная» веберовской идеи трудовой аскезы. Все, что писалось в связи с этим в «Протестантской этике» М.Вебера, проецируется теперь на историю западной цивилизации, начиная с догомеровских времен. Сатирическое «заострение» основ­ных тем веберовского труда, осуществленное с помощью фрейдо-марксистского психоанализа, не вызывает здесь никаких сомнений.

Таков «неомарксистский» подтекст темы «авторитарной лично­сти» и «конформизма», которая была одной из ведущих тем за­падногерманской литературы, драматургии и кинематографии 60-х годов. Мы можем констатировать, что франкфуртцы не только раньше других неомарксистов ввели эту тему в научный6 оборот, но и дали ей специфическую социально-философскую трактовку, в «сопровождении» которой проблематика «авторитарного харак­тера» и «конформизма» и вошла в литературно-художественную жизнь ФРГ.

6 Ср. Authoritarian Personality, by Th.W. Adorno, Else Frcnkel-Brunswik, Daniel J. Levinson, R.Nevitt Sanford (Studies in Prejudice, cd. by Max Horkhcimer and Samuel 1 H.Flowerman, Vol. I). Ср. также работу Э.Фромма «Бегство от свободы», которой, в свою очередь, предшествовали хоркхаймеровские «Штудии об авторите­те и семье» (1937).

292

2. Всепроникающая рациональность

и тоталитаризм «позднебуржуазной культуры» ч*-.'

Своей конечной точки процесс «буржуазного просвещения» мира достигает, согласно концепции франкфуртских философов, в гит-

|леровских лагерях смерти. В «Негативной диалектике» (1966) Адорно, где до конца договаривается то, что в данной связи еще не было договорено в «Диалектике просвещения», Освенцим уже без всяких оговорок рассматривается как фатально необходимый, единственно возможный и самый непосредственный итог западной

| культуры, развивавшейся исключительно за счет подавления при­родного начала в человеке. Освенцим, воплощающий в адорнов-ской «негативной диалектике» роль «негативного абсолюта», за­свидетельствовал, согласно Адорно, справедливость ницшеанского

' «бог — умер» (получившего, как известно, лево-анархистское про­должение в серии дадаистских бунтов против культуры еще в двадцатые годы).

«Бог» - это в данном случае вся европейская культура с ее аб­солютами и ценностями. Она, если верить автору «Негативной диа­лектики», пришла к концу, обнаружив — именно в этой своей точке — не только свою полнейшую несостоятельность перед лицом фашистского варварства [7, 357], но даже более того — свое внут­реннее родство с бесчеловечностью гитлеровцев [там же, 356-357]: ибо, стремясь к уничтожению целых народов, гитлеровцы лишь

(осуществляли изначальную «антиприродную» интенцию культуры Запада. Адорно проводит совершенно прозрачную параллель между «идеалистической» западной культурой, «в лагерях» которой «сго­рел без утешения» природный субстрат человека: «соматический,

[чувственный слой живого» [там же, 356], с одной стороны, и нацист-

(скими лагерями уничтожения, где то же самое совершалось на деле,

"в материальной действительности, — с другой.

Согласно адорновской концепции7, люди, привыкшие к подав­лению природы в самих себе, т. е. к самоподавлению, неизбежно становятся послушным орудием подавления других (и даже испы­тывают якобы бессознательное удовольствие от такого подавле­ния); так, «агрессия», направленная во внутрь (на «моральное самоусовершенствование» человека, которое неизменно вызывало подозрения франкфуртцев), оказывается подходящей и в качестве инструмента «внешней» агрессии", в особенности против тех, кто в меньшей мере склонен к такому самоподавлению и, следователь-

7 Разработанная совместно с Хоркхаймсром, она была положена в основу назван­ного труда «Авторитарная личность», созданного иод руководством Адорно. Ср. [8].

" Это опять-таки одна из навязчивых идей западногерманской литературы 60-х годов.

293

но, по адорновской логике, должен вызывать тайную зависть «за­комплексованного» агрессора. Таков источник «конформизма», ко­торый активно использовали национал-социалисты для осуществ­ления своих чудовищных целей: он, если согласиться с автором «Негативной диалектики», вытекает из глубин «идеалистической» (и в своем идеализме — бесчеловечной) культуры Запада. Ибо эта культура, «идеологизируемая» с помощью идеалистической мета­физики (апеллирующей, в свою очередь, к религиозным абсолю­там), занималась не чем иным, как «возжиганием» бедной «физи­ческой экзистенции» в высших интересах [там же, 357], т. е. в интересах Истины, Добра и Красоты, не имеющих, по Адорно, никакого отношения к «вот этой» конкретной индивидуальности, кроме угнетательски-эксплуататорского (подобно любой всеобщ­ности — все равно, материальная она или духовно-идеальная).

А коль скоро подобное, согласно адорновской логике, «сожже­ние» физической экзистенции удается осуществить в отношении к индивидам (а именно это удалось сделать культуре Запада по от­ношению к европейцам), последних становится тем легче убедить в необходимости принести в жертву — на алтарь «Высших Ценно­стей» — целые народы и расы: в качестве «интеграции физической смерти» [там же] западная культура не могла не стать носитель­ницей гибели для представителей иных культур, — таков общий вывод, к которому автор «Негативной диалектики» неуклонно ведет своего читателя.

Вот почему разговор о культуре в «Негативной диалектике» ведется автором книги на фоне его детских воспоминаний о «живодерне» [там же, 356], где сдирали шкуру с убитых собак, а главное — о том «завораживающем» впечатлении, которое произ­водил на него зловонный запах собачьих трупов. Ребенку, по Адорно, еще дано знать, что означает этот запах; это же знание — знание того, что означает культура, покоящаяся на истреблении всего живого ради «Высших Принципов» (например, принципа чистоты и стерильности, ради которого собак пускают на мы­ло) — непосредственно давалось ребенку и в том ужасе, который он испытывал, встретившись с повозкой «собачников». Что же касается взрослых, то они «уже не понимают» глубокого смысла своих детских переживаний, и в этом — «триумф культуры и ее неудача» [там же, 357]. Они, как и вся их культура, испытывают одно лишь отвращение ко всякой вони; но это происходит совсем не потому, что дурно пахнет падаль, а потому, что «воняет» сама культура, «ибо ее замок, как говорится в одном великолепном от­рывке у Брехта, создан из собачьего дерьма» [там же]. Культура, согласно франкфуртскому теоретику, не только потерпела пора­жение, не только пришла к своему концу, но и насквозь протухла

294

как давно разложившийся труп, что и было доказано явлением «негативного абсолюта» — Освенцима. И «тот, кто высказывается за сохранение (этой) радикально виновной и паршивой культуры, превращается, — по категорическому адорновскому утвержде­нию, — в ее сообщника...» [там же, 358], в пособника ее чудо­вищных преступлений9.

Дальше, как говорится, в отрицании культуры идти уже неку­да. А ведь это — совсем не случайный стилистический оборот Адор­но, любившего, как известно, «говорить красиво». Речь идет о последовательном развитии идеи, сформулированной еще в «Диа­лектике просвещения», а затем по-разному варьировавшейся на протяжении более двух десятков лет и обраставшей все новой, все более изощренной аргументацией. Еще в 1950г., сразу же по­сле возвращения из эмиграции, Адорно со всей категоричностью заявил о бессмысленности, вредности и пагубности идеи восста­новления западной культуры(!), разгромленной национал-социа­листами в Германии. «Перед лицом культурного ренессанса совре­менной Германии», рассуждает франкфуртский философ в одной из первых статей этого периода, вспоминается вопрос, заданный еще ницшеанским Заратустрой: «неужели смерть бога осталась неизвестной»? [9, 23] — неужели немцы не пришли еще к убеж­дению в том, что «культура в традиционном смысле — мертва» [там же]; что она представляет собою безжизненную сумму «обра­зовательных благ», упорядоченных и каталогизированных в це­лях их более удобной доставки «потребителю» и отданных в рас­поряжение рынка «сбыта» [там же].

Увлечение культурными ценностями в послевоенной Германии, утверждает Адорно, несет в себе нечто от «опасного и двусмыс­ленного» самоутешения немцев, от их стремления укрыться в сво­ем «провинциализме» [там же] от реальных процессов истории, которые, как утверждает автор статьи, давно уже покончили с культурой, превратившейся в пустой анахронизм [там же] или реакционный пережиток.

В общем, выходит, что нацисты, уничтожавшие культуру, толь­ко приводили в исполнение приговор, уже вынесенный ей исто­рией. Это и было, по Адорно, засвидетельствовано тем, что куль­тура не выдержала варварского натиска гитлеровцев. И, следова­тельно, пытаться реставрировать, возродить из руин, воскресить из мертвой «казненную» культуру — это значит тщетно пытаться изменить исторический приговор, не подлежащий обжалованию.

«Кто хотел бы сегодня ссылаться на вечные ценности культу-

9 В приведенном адорновском рассуждении особенно выразительно фиксируют­ся не столько теоретические, сколько эмоционально-образные, настроенческие корни «мифологемы», лежащей в его основании.

295

ры, — категорически утверждает франкфуртский теоретик, — тот уже оказался бы перед лицом опасности сделать из культуры но­вый род "земли и крови" (Blut und Boden)» [там же, 24], — иначе говоря, уподобился бы национал-социалистам(!). Сам же Адорно больше склонен относиться к культуре, пережившей день своих официальных похорон (все равно — считать ли им день, когда Ницше произнес свое «Бог умер», или день, когда запылали печи Освенцима), согласно ницшеанскому «толкни падающего». По­этому ему импонирует безоговорочно отрицательное отношение к культуре, которое после первой мировой войны утвердил экспрес­сионизм, считавший ее силой абсолютно враждебной человеку и предпринявший, по адорновскому выражению, «грандиозную» по­пытку «сбить» с сознания индивида «все цепи конвенций и ове­ществления», чтобы помочь ему придти к «чистому выражению* своего «я» [там же, 26].

Адорно выражает сожаление, что в Западной Германии первого пятилетия после второй мировой войны нет «ничего, что можно было бы сравнить с силой и непоколебимостью этого (экспрессио­нистского. — Ю.Д.) стремления» [там же]. Между тем, именно экспрессионизм представляется франкфуртскому философу тем — антикультурным — устремлением, который мог бы довести до конца исполнение исторического приговора, вынесенного культу­ре, — точно так же, как он делал это после первой мировой вой­ны, освобождая сознание индивида, «оказавшегося одиноким в очерствевшем мире» [там же], от последних остатков, последних пут изолгавшейся культурной традиции.

Иной задачи, иной перспективы этот философ не мыслит: дух и его единственно живое проявление в XX столетии — авангардист­ское искусство (искусство универсального отрицания) должны по­вернуться против культуры «в традиционном смысле»; ибо вся она стала «идеалистической», т.е. «ложной», а значит — «идеологич-ной». А тем самым дух должен повернуть и против самого себя: он должен «перечеркнуть» себя, разоблачив всю «иллюзорность» сво­его дистанцирования от природы, весь «идеологизм» своих притя­заний на какое бы то ни было (пусть даже относительно) самостоя­тельное значение. Экспрессионизм, собственно, тем и привлекает Адорно, потому и выступает в его глазах в качестве единственно истинной «модели» искусства XXв., да и философии, всякой ду­ховной деятельности вообще, что он есть воплощение духа, учинившего перманентную революцию против себя, объявившего

S ч ч о 1Л

себе что-то вроде «тотальной воины» — воины на уничтожение'".

10 В ланном случае мы можем констатировать, что Адорно не просто примкнул к процессу возрождения экспрессионистской традиции, наметившемуся в ФРГ уже в 50-е годы, но возглавил его, двигаясь здесь буквально «впереди прогресса».

296

Так вот, развивая впоследствии именно эту мысль, Адорно — уже в «Негативной диалектике» — утверждает, что культура, «ре­ставрировавшая» себя после второй мировой войны, едва-едва за­лечившая тягчайшие раны, нанесенные ей европейским фашизмом и национал-социализмом, «целиком стала идеологией» [7, 357] — в смысле «лживого», «извращенного» и «превращенного» созна­ния. Тем самым замкнулся круг ее существования, которое с са­мого начала было отмечено печатью двусмысленности и неистин­ности: культура стала в действительности тем, чем изначально была в возможности, в потенции; то, чем она была «в себе», всплыло теперь на поверхность и стало очевидным для всех, имеющих глаза, чтобы видеть.

Возникнув в результате отделения духа от природы, духовной активности от «телесного труда» [там же, 358], культура, по Адорно, неизменно стояла на страже этого расщепления, открыв­шего роковую перспективу истории европейского человечества; тем самым она неизменно оказывалась слугою (возникавшей из этого расщепления) воли к власти, с неизбежностью воспроизво­дящей эксплуатацию человека человеком. Причем если сперва — и очень долгое время —культура Запада осуществляла эту функ­цию, так сказать, «бессознательно» и невольно, будучи абсолютно уверенной в своем праве на обособленное существование, то после ницшеанского «Бог умер», она не обладает уже этой верой, а по­тому совершенно сознательно служит порядку вещей, который, в свою очередь, заинтересован в этом ее неистинном существовании и всячески поддерживает ее, используя в своих корыстных целях, в целях «самосохранения».

Согласно дадаистам и экспрессионистам, подтверждением фак­та «смерти культуры» явилась первая мировая война. Согласно мнению их последователя (превратившего их авангардистские ни­гилистические программы в отправную точку для построения фи­лософии культуры, вернее — «антикультуры») Адорно, фашизм и вторая мировая война подтвердили этот факт еще более убеди­тельно — так, что не признавать его могут либо заведомые глуп­цы, либо отъявленные мерзавцы, либо, наконец, люди, оказавшие­ся под совершенно магическим влиянием массовой «индустрии культуры» — того, чем культура «в традиционном смысле» неизбе­жно должна была стать после своего превращения в «идеологию» и даже «пропаганду» — эту технику сознательного манипулирова­ния бессознательным [10, 128]. Отсюда — чрезвычайно большое место, которое занимает в рассуждениях Адорно, как и всех дру­гих ведущих теоретиков Франкфуртской школы, проблема «куль­турной индустрии» или, иначе, «индустрии сознания».

Круг вопросов, которые франкфуртцы связывали с названной

297

проблемой, был очерчен Хоркхаймером вместе с Адорно опять-таки уже в «Диалектике просвещения» (одним из первых набро­сков концепции «индустрии культуры», как она предстала в этой книге, можно считать статью Хоркхаймера «Новое искусство и массовая культура», опубликованную в 1941 г.) [11]. Согласно их мнению, не успел «умереть» бог, т. е. вера в абсолютность абсо­лютов и ценность ценностей, как его место заняла «индустрия со­знания», успешно заменившая религию и метафизику в их основ­ной (и единственно реальной, согласно франкфуртским теорети­кам) функции — функции «легитимации», узаконения господства [1, 128; ср. 12]. И вместе с тем либерально-буржуазные рассуж­дения о высших ценностях и идеалах культуры «в традиционном смысле» изменили свое фактическое содержание, превратившись в способ защиты «индустрии культуры» и осуществляемого ею контроля над мыслями и поведением людей.

Если уже культура «в традиционном смысле» вызывала у франкфуртцев либо подозрительное (культура прошлого), либо открыто неприязненное (современная культура Запада, слившая­ся с идеалистической метафизикой) [7, 357] отношение, то «куль­турная индустрия» способна вызвать у них лишь яростные него­дующие филиппики, сравнимые с инвективами библейских проро­ков по адресу общества, «лежащего во зле». Многое в этих сри-липпиках явно заимствовано из модных «антиутопий» 30—40-х годов и представляет собою простое перенесение в настоящее «позднекапиталистического общества» того, что авторы антиуто­пий рисовали как дело более или менее отдаленного будущего.

«Индустрия культуры» представляется Хоркхаймеру и Адор­но не просто полной заменой древней мифологии, средневековой религии или «культурной метафизики» нового времени; дело в том, что в ней не только до конца осознается (и, так сказать, « рационализируется » ) идеологически-легитимирующая'' функция всех этих исторически исчерпанных форм духовного пособниче­ства угнетению и воле к власти, но оно связывается, наконец, с новейшей техникой массового производства. Культурная «идеоло­гия» сплавляется с самой современной технологией, более того, целиком превращается в эту технологию — научно выверенное средство манипуляции сознанием и поведением масс.

Эту функцию, если верить франкфуртским теоретикам, «инду­стрия сознания» выполняет тем более легко, что ее продукция — кино, радио, печать и т. д. — находится в полном соответствии со всем предметным миром, со всем миром человеческих взаимоот­ношений, созданным «буржуазной цивилизацией». Ведь этот мир, так же, как и «идеологический мир», создаваемый в лоне «инду-