- •Isbn 5 7248 0056 X © ю. Н. Давыдов, 1998
- •Вместо предисловия Загадка веберовского « фрагментаризма»
- •4 На него он и сошлется именно в данной связи. 3 Под названием «Источники капиталистического духа». 104
- •I финансистов, откупщиков должностей и налогов и поставщиков
- •1 Так сказать, «маргинальные». 114
- •1. Категория «возможного» в структуре каузального культур-социологического анализа
- •13 А точнее было бы сказать — онтологического. 166
- •6. Предварительные результаты спора
- •1. М. Шелер как критик и интерпретатор м. Вебера
- •2. М. Вебер за одной скобкой с о. Контом
- •3. Протестантская религия и «дух» позитивизма
- •11 Или «аффирмативная», если воспользоваться терминологией г. Маркузе. 298
- •8 Выводящей за узкие рамки историко-культурного «контекста» ее генезиса. 354
- •1. Социология
- •2. Социология как религия обезбоженного сознания интеллектуала
- •5. Критические мотивы в отношении к феномену веберовского ренессанса
- •32 Одна из глав в этой моей книге написана и. Б. Роднянской [см. 33]. 418
- •6. Истоки бюрократизма нового типа. Проблема соотношения бюрократизации и обуржуазивания
- •7. Тоталитарно-бюрократическая революция
- •4 Это в голодные-то годы! 454
- •1 Боявшихся признаться самим себе в том, чего же они добивались. 468
- •1. «Час выбора», который мы проспали
- •3 Если не сталинских. 472
- •2. Нищенствующая наука — «наедине с самим собой»
- •3. Кровожадный призрак «первоначального накопления»
- •4. Накопление или расхищение?
- •5. Три сна рыночной радикал-демократии
- •12 См.: Гайдар е. Государство и эволюция. М., 1995. С. 163-164, 173-176. 498
3. Протестантская религия и «дух» позитивизма
Говоря о становлении науки нового времени, М.Шелер, конечно же, не может не отметить той роли, какую в этом процессе сыграла Реформация. Но здесь он дает волю своему антипротестантскому пафосу, тем более что тот совпадает у него с антипозитивистским пафосом вообще и антивеберовским — в особенности.
Реформация — и в этом, по Шелеру, сказалась ее «широкая социологическая и психологическая связь» с развивающейся наукой — влекла за собой радикально новую ориентацию душевной энергии людей. Если средневековая религиозность ориентировала душевную энергию человека «на божественное и божественные предметы», то Реформация, наоборот, ввела ее «в мир труда и призвания» [там же, 101], в неизмеримой степени подняв ценность вещей, имманентных миру, равно как и «мироимманент-ных» актов познания и деятельности. В этом отношении «автоно-мизацию мирской сферы в противоположность всем религиозным связям», наступившую впоследствии, следует считать, по Шелеру, более отдаленным результатом реформационного движения (хотя оно не обошлось без жесточайших гонений на науку и ученых), так же как и чуждый всякой мысли о трансцендентном «чистый мироимманентный рационализм» просветительского поколения.
Появление новой «интенции», новой «направленности на» (если пользоваться здесь феноменологической терминологией) обеспечило выполнение принципиально важного, коренного усло-
205
вия возникновения и развития научного знания. Сама мысль о возможности такого знания, с начала и до конца ориентированного на «имманентное», а не «трансцендентное», могла родиться лишь благодаря появлению этой новой «интенции» и соответствующей ей «предметности», когда душевно-духовная энергия «направилась на» такие «идеальные сущности», которые сделали бы для человеческого познания «ценным» в познавательном отношении именно предметы и явления посюстороннего мира. Причем направление мысленного взора (умо-зрения) на идеальные сущности, с одной стороны, и новый подход к «ценности» предметного мира — с другой, — это, согласно шелеровской концепции, два нерасторжимых аспекта одного и того же духовного акта.
Важно отметить, что крупнейший шаг, сделанный в эпоху Реформации по пути новой ориентации знания и соответствующей «автономизации» мирской сферы, обеспечившей возможности научного подхода к ней, не был первым в лоне западного христианства. Напротив, по убеждению Шелера, в самых глубоких основаниях христианства лежало нечто, толкавшее в этом направлении, — разумеется, при благоприятной исторической констелляции. «Христиански-юдаистский монотеизм творца и его победа над религией и метафизикой античного мира, — пишет Шелер, — несомненно, обеспечили первую фундаментальную возможность очищения природы для науки. Это освобождение природы для науки явилось освобождением столь высокого порядка, что оно, возможно, превосходит все, что до сих пор произошло в этом отношении на Западе. Спиритуальный бог воли, бог труда и творчества, которого не знали ни греки, ни римляне, ни Платон, ни Аристотель, стал — независимо от того, было ли его принятие истинным или ложным, — великим освящением мышления труда и мышления господства над вещами, подчиненными человеку; и одновременно он вызвал великое обездушивание, омертвление природы, дистанцирование от нее и ее рационализацию» [там же, 76].
Однако для того чтобы эта возможность стала действительностью, понадобился длительный исторический период, заполненный, кроме всего прочего, «сословной и классовой борьбой», которая привела в конечном счете к вытеснению с исторической арены феодалов и связанного с ними слоя созерцательно ориентированных священников, теологов и монахов городским бюргерством.
Правда, Шелер не вдается здесь в подробное изложение социальной истории, которая получала «отражение» [там же, 77] в познавательной сфере — в поступательном процессе очищения посюстороннего мира для научного рассмотрения. Он просто ссылается на исследования П. Хонигсхайма, характеризуя их как «методическое продолжение» трудов Макса Вебера и Эрнста Трёльча и
206
присоединяясь к ним в данном пункте [там же, 77]. Ссылка на «христиански-юдаистский» тип религиозности имела для Шелера большую важность в связи с необходимостью доказать, что задача по очищению природы для науки нового времени осуществлялась в лоне более широкой структуры сознания — специфически западного сознания. И, следовательно, науку нового времени нужно рассматривать как специфический продукт западноевропейского сознания, культуры, типа общества. Анализируя проблему под таким углом зрения, Шелер приходит к выводу, что христианская религиозность Запада сыграла по отношению к науке не только негативную, очистительную роль, но и роль конструктивную. «Тот факт, — пишет он, —что на Западе силы религии и точных наук и техники в общей борьбе, которую они на протяжении многих сотен лет вели против спонтанного метафизического духа, почти всегда добивались победы, —этот факт, возможно, представляет важнейшую характеристику западного типа формирования знания вообще, если брать аспект социологии знания. Она, эта характеристика, лежит в основе общей победы римского практического духа господства над созерцательным чисто теоретическим содержанием мысли... В Азии же почти повсюду... метафизика одержала победу как над религией, так и над положительной наукой. Это кажется мне важнейшим пунктом различия западной и азиатской культур» [там же, 81].
Однако этот вывод о «конструктивной» роли, сыгранной религией в процессе становления «позитивной» (а, значит, и позитивистской!) науки, вовсе не радует Шелера. И его характеристика религии в этом аспекте совсем не звучит положительно. Ему, несомненно, гораздо симпатичнее «азиатская культура», более озабоченная внутренним миром человека, чем внешним. Потому и не представляется ему безупречной роль, которую, по его мнению, сыграл «христиански-юдаистский монотеизм» в развитии науки нового времени. Гораздо больше импонировало бы Шелеру положение, при котором «свободная метафизика» смогла бы изменить (чреватое опасными последствиями) общее направление развития науки, «заданное» ей самим типом западной религиозности. Он полагает, что обусловленное социокультурными причинами принципиальное соответствие общей тенденции западного христианства, с одной стороны, и науки нового времени — с другой, оказалось гораздо более глубоким и далеко идущим, чем связь науки нового времени и метафизики этого периода. По мере того как западное христианство изменяло свою форму, все дальше и дальше отходя от средневековой религиозности, обнаруживалась — вызывающая крайнее неприятие Шелера — глубокая общность «антиметафизического» (антифилософского, антимировоззренче-
207
ского) устремления христианской религии и науки нового времени, а соответственно радикальная противоположность устремлений «позитивной науки», с одной стороны, и философского мировоззрения — с другой.
Итогом этого процесса, специфического, согласно Шелеру, именно для культуры (буржуазного) Запада явилось «двустороннее удушение» «метафизического стремления к знанию и свободной религиозной спекуляции» (т. е. к спекулятивно-философскому решению проблем религии). Удушение, осуществленное церковью, апеллирующей к откровению и все больше замыкающейся в своем догматизме, с одной стороны, и позитивной наукой, ничего не желающей знать о метафизических устремлениях человека, — с другой. Процесс, апологетом которого, по Шелеру, оказался и автор доклада о «науке как профессии и призвании». Вот почему, сделав вывод о «двустороннем удушении* метафизического, философско-мировоззренческого устремления на Западе, Шел ер считает необходимым напомнить то, что он писал в своей первой антивеберовской статье: «Лишь в свете этого становится понятным, что такие исследователи, как Вильгельм Диль-тей, Макс Вебер, Карл Ясперс (он фигурирует здесь как ученик Вебера. —Ю.Д.), идут в одном направлении со старыми позитивистами, поскольку они рассматривают предметно-содержательную метафизику как нечто превзойденное, как "только историческую категорию" человеческого мышления...» [там же, 72]. Между тем как уже «позитивизм Конта и Спенсера» — идея, которую заимствуют у Шелера как «правые», так и «левые» представители антропологической ориентации в социологии (например, Г. Мар-кузе с его «Одномерным человеком») — это не что иное как «лишь специфически западноевропейская идеология позднезападного индустриализма» [там же, 68].
«Именно несомненный исторический факт, что прогресс западного научного развития вел отнюдь не к падению церкви и «теологического духа», а только к неслыханному падению метафизики обнаруживает, — согласно Шелеру, — вопиющее заблуждение позитивистской социологии знания» [6, 155]. Однако тот же «несомненный исторический факт» делает сомнительным — в глазах Шелера —и антипозитивизм Вебера и его учеников, коль скоро он покоится на предпочтении религии философскому мировоззрению, религии, которая чувствовала (во всяком случае на Западе) свою соперницу в философии, но не в «положительной науке». Истинным, по убеждению Шелера, может быть лишь антипозитивизм, базирующийся на философски обоснованном осознании того факта, что «чисто техническое», «прагматически-утилитаристское», т.е. в конечном счете специфически западно-бур-
208
жуазное понимание науки (которому не чужда, оказывается, и христианская церковь) завело Запад в тупик, выходом из которого может быть лишь решительное изменение иерархии «высших родов знания» в пользу мировоззрения: миросозерцания, понятого как знание, «образовывающее» прежде всего самого человека и выдвигающего вместо «внешней» техники овладения миром вещей (с помощью технизированной науки) внутреннюю технику свободного «самоовладения» человека (предполагающую соответствующую науку) [там же, 140]. «Мы исходим из убеждения, — пишет Шел ер, — что на Западе и в Северной Америке на смену позитивной и природно-технической эпохе так называемого нового времени должна придти резко метафизическая и душевно-техническая (в смысле техники овладения душевными процессами. — Ю.Д.) эпоха, в Азии же за в высшей степени односторонней метафизической эпохой этой культуры должна последовать позитивно-научная и природно-техническая эпоха* [там же]. Так преобразует в конце концов Шелер контовский «закон трех стадий» социокультурного развития человечества, который — применительно к Европе — принял у него диаметрально-противоположный смысл и вектор: от «позитивно»-научной стадии — к метафизической.
Шелеровская социологическая концепция науки, ее генезиса и ее будущего принадлежит к числу тех теоретических построений, отмеченных явным преобладанием конструктивистского стремления к «замыканию системы», которые достаточно связно изложить, чтобы стали очевидными их недостатки, антиномии и парадоксы. Так что уже само изложение этой концепции, предпринятое нами, объективно оказывается и ее критикой, делающей обозримыми ее уязвимые пункты. Тем не менее есть смысл резюмировать критические результаты этого изложения, выделив их специально.
1. Обращает на себя внимание «априоризм» социологической конструкции Шелера, жестко дедуцированной из основных метафизических постулатов его идеалистической системы, а потому обреченной на то, чтобы разделить судьбу этой последней. Основные понятия социологии знания Шелера находятся не в «диалогическом», а в явно «деспотическом» отношении к той предметной сфере, которая должна быть освоена с их помощью: они предстают перед нею как «директивы», которым она, эта предметная сфера, должна неукоснительно следовать.
2. Называя свои социологические понятия, в которых осмысляется становление и развитие науки, «идеально-типическими», т.е., беря на вооружение веберовскую концепцию «идеального
209
типа», Шелер поступает, однако, с ними совсем не так, как это делал Вебер. Если Вебер конструировал свой «идеальный тип» для того, чтобы выяснить, в какой мере эмпирическая реальность приближается к этой мыслительной схеме или, наоборот, уклоняется от нее, то Шелер, напротив, поступает с «идеально-типическим» понятием так, как если бы он имел дело с самой эмпирической реальностью, более того — ее «сутью».
3. В связи с этим шелеровские социологические категории, к тому же не выверенные в ходе конкретного исследования соответствующего материала на путях «конфронтации» с эмпирической действительностью, обнаруживают тенденцию превратиться в некие «олицетворения», заставляющие вспомнить о персонажах художественных произведений. Печать такого олицетворения, сильно отдающего превращением понятия «художественный образ», лежит на всех «социальных персонажах», которых Шелер сталкивает у колыбели науки нового времени; впрочем, не только на них, но и на других непроизвольных «персонификациях» социологических понятий, заразившихся шелеровскими страстями, — например, любовью к метафизике, ненавистью к позитивизму, возрастающим недоверием к религии, влечением к «Востоку» и т. д.
4. Стремление принять в свою социологическую концепцию «высших родов знания» все, что он считал «правдой социологизма» (дюркгеймовского, леви-брюлевского и даже шпенглеровского), побуждает Шелера то и дело преступать грань, отделяющую его — «метафизически фундированную» — социологию от достаточно примитивного социоморфизма со свойственной ему метафоризаци-ей социологических понятий. Поиск «глубоко идущей структурной аналогии, существующей, — по утверждению Шелера, — между структурами содержания как знания о природе, так и знания о душе, затем метафизического и религиозного знания, с одной стороны, и строением, организацией общества, а в эпоху доминирования политики — порядком господства социальных частей — с другой» [там же, 59], очень часто побуждает его высказываться в чисто социоморфистском духе, в духе социального солипсизма.
5. Что же касается шелеровских заявлений относительно того, что «за» границами социокультурного космоса, явно подчиненного—в рамках социологии знания Шелера — принципу тождества мышления и бытия (толкуемого как отождествление социальной проекции на действительность с самой этой действительностью), существуют «предметности» («объективные сущности») сами по себе, постигаемые путем умозрения, то они могли приниматься всерьез как панацея от социологизма и релятивизма лишь теми, кто разделял вместе с ним веру в незыблемость феноменологической философии Гуссерля (периода второго тома «Логических
210
исследований») и только до тех пор, пока эта вера существовала. И в тот момент, когда она была подорвана — не без помощи самого Гуссерля, подорвавшего в ходе своих «эволюции» предпосылки феноменологического объективизма, — последователям Шелера (к тому времени уже умершего) было уже нечем защищаться от упрека в социоморфистском релятивизме и солипсизме.
6. И, наконец, — последнее по счету, но отнюдь не по значению, — в своей общефилософской схеме, сказавшейся в общей конструкции его социологии знания, Шелер слишком категорически «развел» науку и философию, что и поставило его перед лицом антиномических неразрешимых проблем. Ибо хотя ни науку нельзя свести к философии, ни философию к науке, друг без друга они существовать уже не могут.
Тем не менее нельзя оставить вне поля зрения тот факт, что в своей социологии знания вообще и социологии науки, в особенности, Шелер предложил совершенно своеобразную версию социологического антипозитивизма и антисциентизма, которая была направлена не только против «классического» позитивизма Конта и Спенсера с характерной для него идеологизацией науки, но и против не вполне освободившегося от него, по мнению Шелера, «героического сциентизма* Вебера (хотя не питавшего относительно науки уже никаких иллюзий, но и не мыслившего для себя никаких перспектив безотносительно к ней). Шелеровский антипозитивизм характеризовался одновременно и антибуржуазностью (правда, достаточно умеренной), и определенной оппозицией к религии (во всяком случае христианской), и тяготением к «незападным» социокультурным типам —черты, которые были гальванизированы в леворадикальном антисциентизме, начиная с Франкфуртской школы и кончая «контркультурной» идеологией 60 — первой половины 70-х годов.
И хотя этот вариант антипозитивизма, обеспечивавший интерес к Шелеру в леворадикальных социологических кругах, явно утрачивал свои позиции во второй половине 70-х годов, многие шелеровские идеи по-прежнему сохраняли заряд актуальности. Причем не только потому, что они вошли в идейный арсенал антропологической тенденции в западной (особенно тогдашней западногерманской) социологии, явно гальванизируемый в последнее время. Оттачиваемые в непрекращающейся внутренней полемике с Вебером и его последователями, они вновь всплывают на поверхность социологического сознания на фоне завершающегося «веберовского ренессанса» западной социологии, звуча здесь достаточно выразительным «коррективом» к нему.
Хотя, как мы могли убедиться, шелеровская социологическая концепция науки достаточно противоречива и характеризуется не
211
только вполне определенно заявленным идеализмом, но также идеологической тенденциозностью элитарно-аристократического свойства, «вопросы», заданные Шелером Веберу как мыслителю, глубже других отрефлектировавшему антиномизм XXв., и переадресовываемые теперь его нынешним последователям, по-прежнему остаются в силе.
ЛИТЕРАТУРА
1. Sprondel W. М. и. a. «Soziologie soil heisen...» Einige Einmerkun-gen zur Weber-Rezeption aus Anlass cles 80. Geburtstages von Johannes Winkelmann//KZfSS, 1980, Hft. I, S. 7; Munch R. Max Webers «Gesel-schaftsgeschichte» als Entwicklungslogik gesellschaftlicher Rationalisie-rung?//KZfSS. 1980. Bd. 32, № 4, S. 774-786.
2. Weber M. Wissenschaft als Beruf//Weber M. Gesammelte Aufsatze zur Wissenschaftslehre. Tubingen, 1951.
3. Schcler M. Weltanschauungslehre, Soziologie und Weltanschauungs-setzung//Scheler M. Shriften zur Soziologie und Weltanschauungslehre. Bd. I: Moralia. Leipzig, 1923. S. 1-25.
4. Schcler M. Probleme einer Soziologie des Wissens//Schriften des Forschungsinstituts fiir Sozialwissenschaften in K6ln, Bd. 2: Versuche zu einer Soziologie des Wissens/Hrsg. von M. Scheler. Munchen und Leipzig, 1924. S. 1-150. Probleme einer Soziologie des Wissens//Scheler M. Gesammelte Werke. Bd. 8: Die Wissensformen und Gesellschaft. Bern, 1960. S. 1-150.
5. Schcler M. Weltanschauungslehre...//M. Scheler. Moralia. Bd. I.
6. Scheler M. Zusatze aus den nachlassigen Manuskripten//Scheler M. Gesammelte Werke. Bd. 8.
7. Schcler M. Vorwort//Moralia. Bd. I.
8. Scheler M. Uber die positivistische Geschichtsphilosophie des Wissen-schaften (Dreistadiengesetz)//Moralia. Bd. I.
Глава вторая
Х.ФРАЙЕР:
КРИТИКА ВЕБЕРОВСКОГО УЧЕНИЯ
С ПОЗИЦИЙ ПРАВОГО НЕОГЕГЕЛЬЯНСТВА
1. Основная идея фрайеровской критики М.Вебера
В историю «спора о М.Вебере», который начался сразу после его смерти, достигнув в высшей степени критической ноты уже в 20-е
годы, Ханс Фрайер вошел с тезисом о наличии в веберовских работах множества «принципов образования понятий и системооб-разования» [1, 146], не поддающихся объединению. Как это ни парадоксально, но тезис, которым X. Фрайер был обязан, в свою очередь, О. Шпанну, находился в известном созвучии с утверждением К. Ясперса о «фрагментаризме» веберовского творчества, а потому мог встретить «понимание» не только в среде убежденных противников М. Вебера. Отсюда и решительность, с которой Фрайер развивал этот тезис в своей книге «Социология как наука о действительности», — тем более, что он открывал возможность ассимиляции отдельных «элементов» веберовского учения в рамках достаточно далеких от него теоретических образований. А то, что неокантиански-баденский номинализм М. Вебера достаточно далек от неогегельянского реализма X. Фрайера, было очевидно уже, так сказать, «по определению»; и чтобы облегчить для себя возможность такого рода «ассимиляций», ему нужно было доказать (или, по крайней мере, утверждать) гетерогенность различных «элементов» веберовской социологии.
Впрочем, существовал еще один, чисто философский (так сказать, миросозерцательный) мотив, побуждавший X. Фрайера усматривать у М. Вебера «несвязанность» внутренне гетерогенных методов там, где сам «объект» фрайеровской критики имел бы право так не считать. Это — гегельянский монизм X. Фрайера, с точки зрения которого уже неокантианский веберовский дуализм должен был выглядеть как неоспоримое доказательство «множественности» методов у М. Вебера: ведь еще пифагорейцы не без основания считали «двоицу» началом множественности. И там, где «монист» X. Фрайер наталкивался на такого рода дуализм в теоретико-методологических рассуждениях М. Вебера, он мог с чистой совестью «констатировать факт» веберовского «методологического плюрализма», «в упор» не видя реальных проблем, которые скрывались за (кажущейся) гетерогенностью веберовских исследовательских подходов.
Приведем несколько случаев такого рода монистических аберраций, возникавших у X. Фрайера при чтении веберовских текстов, из главы четвертой его только что упомянутой книги; глава называется: «Идеальный тип и рационализация. (Макс Вебер)». Вот один из первых, связанный с тем, что характеризуется в книге как «попытка» М.Вебера («осуществленная с большой конструктивной силой и простотой») «выстроить многообразие социальных явлений как систематику, которая начинается с социальной связи и ведет — через понятие регулярного отношения, легитимного порядка, союза и учреждения — к государству и церкви» [там же]. Согласно критику-комментатору М.Вебера, речь здесь
212
213
идет об одной из характерных веберовских тенденций: «с минимумом точно определенных понятий систематически подниматься — посредством планомерного прибавления соответствующих структурных признаков — от совершенно элементарных социологических явлений ко все более устойчивым и сложным образованиям...» [там же, 147]. Однако именно она-то и «стоит вне связи с другими системообразующими принципами» М.Вебера; «рядом» с ними (там же), а (надо полагать) не в иерархической соподчинен-ности.
Этот простейший случай методологического плюрализма М. Ве-бера внутренне сопряжен с более сложным и основополагающим: с веберовским стремлением — «с предельной резкостью» обнаружившим себя «в последних формулировках» (которыми X. Фрайер считает формулировки из незавершенного трактата «Хозяйство и общество»), где «социологии приписывается характер генерализирующей науки», — утверждать это именно «в противоположность» идиографизму исторической науки [там же]. Факт, свидетельствовавший, согласно X. Фрайеру, о сосуществовании в учении М. Ве-бера, ориентировавшегося одновременно на две научные дисциплины, двух гетерогенных методов, между которыми вибрировала веберовская мысль. Ибо в то время как одна из них — социология — требовала от М. Вебера генерализирующего, т.е. абстра-гирующе-обобщающего подхода, другая — история — предполагала конкретизирующе-индивидуализирующий подход.
Причем эта гетерогенность выступала в глазах X. Фрайера тем более резко, что «риккертовское наукоучение», оказавшее значительное влияние на М.Вебера, «было ведь, — как пишет он, ссылаясь на статью А. Вальтера, — ориентировано на старый тип науки, а именно на историческую науку школы Ранке, и не признавало социологии (в качестве исторической дисциплины. — Ю. Д.)» [там же]. Правда, хотя X. Фрайер и признает, что риккертианское «учение о методе» было не просто «известным» М. Веберу, но что «он работал» с ним, тем не менее для критического интерпретатора веберианства этот неоспоримый факт оказывается в конце концов несущественным, так как, по его словам, «М. Вебер, надежно охраняемый своим историческим инстинктом, умел уклоняться от этого учения... всюду, где оно стесняло его» [там же]. Так что, резюмирует X. Фрайер эту свою мысль (на этот раз «подтверждая» свой исходный тезис цитатой из статьи А.Вальтера), у М. Вебера «история и социология часто располагаются вместе, будучи впутанными друг в друга» [там же]. Именно — «впутанными», но не связанными логически.
Такого рода «констатации», явно приобретающие от повторения суггестивный характер, скрывающий отсутствие аналитиче-
214
ского доказательства, позволяют, однако, X. Фрайеру сделать далеко идущий вывод, согласно которому (несмотря на все «уклонения» от риккертианского идиографизма, а, вернее, именно благодаря им) фактически «исторический элемент», также «неотмыс-лимый» от социологии М. Вебера, как и от всякой социологии, понятой как наука о действительности, «сохраняется у него и в образовании понятий, и в системе социологических форм» [там же, 148]. Отсюда X. Фрайер выводит то, что он называет «логическим своеобразием социологии» М. Вебера, которое он прежде всего характеризует как «свободу по отношению ко всякому схематизирующему методологическому дуализму» [там же], давая повод понимать его так, будто под этой «свободой» он имеет в виду некое соприсутствие, все ту же «сплетенность» идиографиче-ского и номотетического подходов, не предполагающую сколько-нибудь определенной логической формулировки их взаимных отношений. «Исходный пункт всего социально-научного интереса для Вебера», согласно X. Фрайеру, — это «исторически-индивидуа-лизирующая и систематически-генерализирующая науки, (взятые) вместе» [там же].
Согласно фрайеровской критической интерпретации, для само-* го М. Вебера это «логическое своеобразие культурно-научного по-|' знания» резюмируется «в понятии идеального типа* [там же]. t Последнее «перенапрягает противоположность индивидуализирующего и генерализирующего способов мышления, с одной стороны, выделяя в индивидуальном характерологическое, а с другой — прогрессируя по пути генерализации лишь до типичности, но не до чистой общезначимости закона» [там же]. При этом X. Фрайер спешит подчеркнуть, что «первые принципиальные соображения» насчет идеального типа М. Вебер сформулировал «по существу применительно к историческому идеальному типу», имея в виду, что в истории «познание закономерных связей и типических регу-лярностей... — это лишь средство, а не цель идеально-типического образования понятий» [там же, 149]. И снова — цитата из статьи А. Вальтера, где утверждается, что исторические идеальные типы «в предельном случае едва ли отличаются от индивидуального понятия, очищенного от всех случайностей» [там же].
X. Фрайер констатирует, что М. Вебер говорит об идеальном типе применительно не только к идиографическим, но также и номотетическим наукам, «в особенности социологии». Однако, согласно фрайеровской интерпретации М. Вебера, в отличие от «научно-исторического идеального типа», который — в силу его ориентации на постижение исторически-однократного — «все еще должен представлять собой весьма сложное мыслительное образование», тот идеальный тип, который «проектирует» социология,
215
должен быть «по возможности "чистым"» [там же]. Но тогда, по мнению X. Фрайера, которое он склонен приписать М. Веберу, возникает необходимость «признать исторический элемент даже в самых общих социологических типах» [там же, 150]. В связи с этим критический интерпретатор М. Вебера, — и здесь его как раз можно считать одним из первопроходцев, за которым последовала целая толпа «переосмыслителей» веберовских категорий (в духе более или менее вульгарного социологизаторства), — стремится таким образом истолковать веберовские идеальные типы, чтобы стал очевидным их социологический подтекст, таящийся (якобы) в их логически сконструированном тексте. Задача, во всяком случае для самого X. Фрайера, заключается в том, «чтобы понять, что даже самые абстрактные и всеобщие, ибо самые рациональные, идеальные типы социологии в качестве существенного их строения несут в себе поддающееся обнаружению историческое содержание» [там же, 151].
«Историческое ядро социологических идеальных типов, — разъясняет свою мысль комментатор-критик М. Вебера, — заключается в том, что цели и ценности, на которые ориентируется, в конечном счете, деятельность человека, принципиально принимаются в них (этих типах. —Ю.Д.) как нечто данное: идеальный тип относится лишь к тем формам деятельности, каковые должны рационально расшифровываться, исходя из предпосылки определенной волевой цели» [там же]. Но «откуда мы берем» эти ценности, образующие «логическое ядро социологического идеального типа», — спрашивает Х.Фрайер. И отвечает: «из исторической действительности» [там же, 152]. Но если это действительно так, то, подводит он читателя к более общему выводу, следовательно, истинное «ядро» идеального типа (так сказать, «ядро ядра») — не логической, не интеллектуальной, не рациональной, а совсем иной — «исторической» — природы. «Стало быть, — подчеркивает X. Фрайер, тут же приписывая свой вывод М. Веберу, — не только по ее исходному материалу, но и по логической структуре образования понятий социология имеет для М. Вебера историческую природу: все ее понятия несут в себе — как бы в качестве ядра их кристаллизации — исторический факт, а именно — фактическую значимость определенных ценностей» [там же]. Итак, то, что согласно В. Виндельбанду и Г. Риккерту, должно поднимать человека над исторической стихией жизни, чтобы он мог сознательно ориентироваться в ней, осуществляя то, что М. Вебер называл «жизневедёнием» (дабы подчеркнуть активный момент формирования каждым индивидом своего «образа жизни»), теперь благодаря интерпретаторским усилиям X. Фрайера вновь погружалось в эту стихию; причем — со ссылками на все того же М. Вебера.
216
Поскольку же у «объекта» подобной интерпретации его истолкователь не мог не встретить высказывания, находящиеся в противоречии с его интерпретаторскими усилиями, ему ничего не оставалось, кроме как апеллировать к единоспасающему тезису насчет веберовского «методологического плюрализма», заключающегося (якобы) в мирном сосуществовании гетерогенных методов. Отсюда — повторяющиеся фрайеровские «несмотря»: «и несмотря на это он (Вебер. — Ю.Д.) сохраняет в силе неисторический, генерализирующий характер социологии» [там же], — подкрепляемые очередным упоминанием насчет «множества системообразующих принципов, перекрещивающихся в учении Вебера» [там же, 153]. Следствием того же «плюрализма» применяемых методов оказывается, согласно фрайеровской интерпретации, и тот факт, что веберовские «идеальные типы принципиально неупорядочены, открыто отвергают подлинную, из природы предмета вытекающую систематику...» [там же].
Впрочем, не рискуя списывать подобные вещи на счет методологической беспечности М. Вебера, — чему вряд ли мог поверить любой читатель, знакомый хотя бы с одной теоретико-методологической работой М. Вебера, — X. Фрайер ищет и более глубокие причины того, что представляется ему противоречивостью веберовского построения. И находит их в «основной насквозь номиналистической, даже прагматической тенденции» веберовского мышления [там же]. При этом он не замечает (или не хочет заметить?), что именно последовательно проведенному номинализму, теоретически отрефлектированному М. Вебером с помощью категорий, близких идиографизму баденской школы неокантианства, он и был обязан, в первую очередь, своим историзмом. А что касается «инструментального» отношения М. Вебера к используемым им теоретико-методологическим понятиям, подчеркиваемого им самим, то оно было связано прежде всего и главным образом с его стремлением не допустить гегелевски-марксовской их «субстанциа-лизации», т.е. отождествления мышления и бытия (тенденция, которой, кстати сказать, было отмечено теоретическое мышление самого X. Фрайера, двигавшегося в русле неогегельянства).
Толкуя свои «идеальные типы» как средства познания, которые недопустимо трактовать на манер автора «Капитала» (как адекватные отражения «законов» самой реальности, «слепки» с них, идентичные самой теоретически исследуемой реальности), М. Вебер противостоял гегельянской фетишизации теории. Однако при этом он восставал против такой фетишизации не активист-ски-иррационалистическим образом, как, например, тот же Фрайер, просто-напросто растворявший теорию в историческом «акте» (аналогично тому, как это делал итальянец Д.Джентиле, опере-
217
дивший его на этом пути), но именно рационалистически, не принося интеллектуальность теории в жертву обожествленной Истории. Вот почему М. Вебер так тщательно оберегал дистанцию между логической структурированностью теории и бесконечным многообразием действительности, в каждой данной «точке» и в каждый данный «момент» выступающей как нечто совершенно уникальное и неповторимое.
Он ведь лучше, чем кто-либо другой в его время, понимал, что внутренняя логическая упорядоченность каждого из идеальных типов, конструируемых «науками о культуре» (в виндельбандов-ски-риккертианском смысле этого понятия, который он существенно расширил, причислив к ним также и социологию), по сути дела есть утопический элемент в научном знании. И он нейтрализуется лишь благодаря четкому сознанию дистанции, существующей между теорией и практикой, — пониманию того, что эта утопия необходима ученому-исследователю как увеличительное стекло, микроскоп или телескоп, с помощью которого он получает возможность установить определенные тенденции в кругу изучаемых им социокультурных явлений, зафиксировать их направленность, меру их осуществимости (вероятность) и т. д.
Но если это знание ученый принимает, подобно К. Марксу, за адекватное постижение «законов» самой действительности, то, не говоря уже о том, что одним этим актом он искажает действительность, превращая уникальное, т. е. неповторимое, в «закономерное», а значит повторяемое, он грешит против самого духа научности, отдаваясь во власть утопии — с риском привести эту утопию к власти. Ибо дух научности глубочайшим образом связан с осознанием дистанции, существующей между научной теорией и действительностью, осмысляемой (т. е. мысленно упорядочиваемой) с ее помощью. С нею же, с этой дистанцией, определяемой каждым ученым именно в меру ее осознания им, связан и наиважнейший принцип, без которого наука просто-напросто не существует, отрицает саму себя как таковую: принцип объективности — убеждение в бытии исследуемого предмета безотносительно к исследовательским операциям субъекта, его изучающего, не говоря уже о несводимости этого объекта к совокупности подобных операций.
Такова исходная теоретико-познавательная позиция М. Вебе-ра. И она, как нетрудно понять, гораздо дальше от операциона-лизма и инструментализма, чем позиция самого X. Фрайера, критиковавшего М.Вебера — в конечном счете — именно за то, что нескрываемой «неупорядоченностью» своих идеальных типов тот «отвергает подлинную систематику, вытекающую из природы (исследуемого. —Ю.Д.) предмета» [там же]. Ведь утверждая —
218
на гегельянски-марксистский манер — возможность такого рода систематики, X. Фрайер возвращался к принципу тождества теоретического мышления и социальной действительности, отдавая последнюю во власть «утопии», которую М. Вебер, следуя за В. Виндельбандом и Г. Риккертом, упорно хотел удержать в пределах научной теории, «инструментализируя» и даже «прагматизи-руя» тем самым не эту теорию, а неизбежный элемент «утопии», содержащейся в ней, который она «утилизует». В каждом идеальном типе этот элемент обеспечивает ему «освещающую силу», позволяющую высветить исследуемый «предмет» с той или другой его стороны. Но поскольку, согласно веберовскому «идиографиз-му», этих сторон в предмете бесконечно много, а потому их невозможно «синтезировать» на гегелевский манер в понятии истинной «природы» исследуемого предмета, постольку и идеальные типы со свойственной каждому из них односторонностью, «располагаются друг возле друга» [там же], а не дедуцируются на пан-логический манер из умопостигаемой «природы предмета».
И еще неизвестно, где больше «инструментализма» и «прагматизма» — в стремлении оценивать значимость того или другого теоретического понятия, отправляясь от его объяснительной способности, либо, пользуясь иной терминологией, «освещающей силы», которое издревле характеризовало научные сообщества, или в попытках выводить заключение о ценности понятия в зависимости от его соответствия исходному принципу, априорно утверждаемому в качестве единственно истинного, отвечающего подлинной «природе» изучаемого предмета. А если учесть при этом, что во втором случае подлинность «природы» этого предмета сама, в свою очередь, определяется аутентичностью его исторического содержания, т. е. соответствия этого содержания практически-волевому устремлению «эпохи», то придется заключить, что второй принцип оказывается гораздо более «прагматическим», чем первый. Только здесь он скрывается за гипертрофированным (и потому онтологизированным) «прагматизмом» целой «эпохи», не желающей признавать ничего, пользуясь известной Марксовой оговоркой, «высшего в себе и самодостаточного», и уж, конечно, ничего объективного в точном смысле, т. е. независимого не только от самосознания индивида, но и от «волевого устремления» целой исторической эпохи.
Любопытно, что не успев раскритиковать М. Вебера за бросающуюся в глаза «неупорядоченность» его идеальных типов, т. е. за бессистемность его теории (по крайней мере, взятой в этом ее аспекте), X. Фрайер — буквально на другой странице! — спешит обвинить «объекта» своей критики в диаметрально противоположном, а именно в приверженности «идее абстрактной систематики»
219
[там же, 154-155]. Правда, можно было бы допустить, что впечатление противоречивости фрайеровской критики возникает здесь в связи с тем, что, говоря о «неупорядоченности» веберовских идеальных типов, критик имеет в виду «подлинную», т.е. содержательно-субстанциальную упорядоченность, в которой и отказывает веберовской концепции. А затем, опять-таки под впечатлением статьи А. Вальтера, переходит к другой проблеме — ^систематике возможного» у М.Вебера [там же, 154].
Однако в том-то и дело, что это — совсем не другая проблема, ибо типологизация социальных действий — это ведь тоже «систематика возможного» поведения людей. И принцип, на основе которого М.Вебер наводит (свой, а не тот, что хотелось бы видеть X. Фрайеру) порядок в области взаимоотношений между различными типами социального действия, совсем не является, вопреки утверждениям Вальтера /Фрайера, «вторым системообразующим принципом» [там же]. Так что и здесь не спасает интерпретатора от упреков в его собственной противоречивости дежурная ссылка на методологический «плюрализм» М.Вебера. «Тенденция ступенеобразного конструирования более сложных социальных образований из простейших» [там же, 156], за отступление от которой X. Фрайер критикует веберовскую концепцию идеальных типов, с одной стороны, и «идея абстрактной систематики возможных социальных образований», которая, по его словам, «также несомненно играет решающую роль в проекте системы М.Вебера» [там же] — с другой, акцентируют различные аспекты рассмотрения одной и той же социокультурной действительности, но не противоположные методы этого рассмотрения, различные уровни сложности предмета и соответственно сложности их анализа, но не противоположность «логической природы» аналитического инструментария, на которую так склонен намекать X. Фрайер.
Чувствуя, по-видимому, известную шаткость критической позиции по отношению к М.Веберу, последовательно придерживаясь которой пришлось бы, в конце концов, приписать ему склонность следовать одновременно двум, если не многим, логикам, X. Фрайер выдвигает идею наличия у критикуемого «объекта» еще одного уже «третьего» по счету «структурного» (т. е. методологического) принципа, который и сообщает целостность его «общей системе», обнаруживающей, если верить X. Фрайеру, такой невероятный «раздрызг» в деталях. Речь идет о «философ-ско-исторической конструкции» М.Вебера, в которой, согласно фрайеровскому предположению, «можно видеть самый глубокий слой» веберовской «систематики» [там же, 155].
220
2. Первые опыты онтологизации веберовских теоретико-методологических категорий
Начиная свое «путешествие за открытиями» в этот «самый глубокий слой» веберовской методологии, на уровне которого как бы «снимаются» противоречия других методов, входящих в нее, X.Фрайер пишет: «М.Вебер разделяет с Риккертом убеждение в том, что культурно-исторические понятия образуются посредством отнесения исторического материала к "культурным ценностям". При этом М. Вебер с самого начала ставит на место метафизического учения о ценностях, которое становится у Риккерта фундаментом исторических наук, "фактическое наличие соответствующего интереса", (т. е. поступает) позитивистским и эмпирист-ским образом (...). На место системы вечно значимых ценностей, которые суть отправной пункт исторического образования понятий, у него вступают "наши культурные ценности" и ориентированный на них "интерес" к определенным историческим предметам и их определенным чертам. Эти ценности, естественно, обусловлены временем и точкой зрения. Они изменяются соответственно эпохам, культурам, группам. Картина истории, следовательно, необходимо "изменяема вместе с содержанием культуры". Всегда наличествует лишь картина истории для нас» [1, 154-155]. Тем самым М. Вебер усилиями его интерпретатора наглухо замыкается в «историческом» (вернее — историцистском) кругу: понятия веберовской культур-социологии выводятся из отнесения «исторического материала» к ценностям культуры, однако сами эти ценности, в свою очередь, рассматриваются как исторически обусловленные и с точки зрения их собственного содержания, и с точки зрения интереса, вызываемого ими у людей. (Так что напрасно они ориентируются на них, совершенно неосновательно воспринимая их как путеводные звезды, поднимающие каждого над его ограниченной эпохой, позволяя оценить ее с высшей позиции.)
И так обстоит дело не только в рамках «исторического идеального типа», но и при переходе с этой точки зрения на позиции «систематически-социологического типа», в конструкции которого историческая обусловленность его содержания не должна, казалось бы, играть решающей роли. Хотя в этом случае и «разрыхляется влияние современных культурных ценностей» на логику «культурно-научного образования понятий», вытесняемое идеей «систематически возможного», однако в целом оно, по словам X. Фрайера, «отнюдь не изглаживается» [там же, 155]. Каналом для проникновения этого влияния в «святая святых» собственно логического процесса образования идеально-типических понятий социологической науки оказывается сама идея «правильности» и «рациональности». Ведь именно рациональность, проникающая во
221
все сферы современного общества, представляет собой наиболее характерную черту современности — ее категориальное определение.
Когда М.Вебер располагает свои типы социального действия по принципу «убывающей рациональности», он — хочет того или нет — встает, согласно Х.Фрайеру, на точку зрения этой современности, пролагая ей путь в сердцевину социологической теории. А когда вообще веберовская «систематика возможного» связывается с «методологическим основоположением», утверждающим непосредственную очевидность ценности специфического типа «правильности» и «постепенного движения познания по ступеням рациональности» [там же], это «методологическое основоположение» превращается в «объективно-философско-историческое», получает философско-историческое оправдание и в таком виде встраивается в логическую структуру идеально-типического «системообразова-ния» [там же]. Так на примере веберовской методологии Фрайер демонстрирует процесс проникновения современного духа рациональности в ее, этой методологии (вместе с ее способами типоло-гизации и систематизации), собственно логическую структуру. Процесс, в котором сама логика превратилась в инструмент утверждения вполне определенного исторического устремления.
Одним словом, «корни», из которых вырастает веберовская «система» — брать ли при этом общую «систематику» идеальных типов или типологию «форм господства», либо типологию «принципов узаконения», — «имеют философскую природу» независимо от того, «скрывал ли или отрицал» этот факт сам М.Вебер. Главную ценностную доминанту всего его социологического построения — «неудержимо прогрессирующую рационализацию всех областей культурной жизни — он утверждал всегда» [там же, 156-157]. Рациональность фигурировала у него уже не столько в логико-теоретическом смысле, сколько именно как «ценность» — и именно в этом специфическом качестве она «вполне сознательно принималась им как смыслообразующий принцип» [там же, 176]. Такой оказалась «главная ценность западного нового времени, фактически господствующая над эпохой» [там же, 158]. Осознание этого «исторического факта» стало, по утверждению X. Фрайера, той самой «генеральной линией не только его социологии религии и наукоучения, но и всей его системы», которая обеспечила целостность построения М. Вебера, каковая ему не удалась на уровне теоретико-методологическом. М.Вебер не утверждает процесс рационализации на просветительский манер как нечто безграничное и бесконфликтное; он ощущается им как нечто в высшей степени двусмысленное (что не лишает, однако, этот процесс его ценностного характера) и в то же время необратимое. И это сознание
222
М. Вебера придает всем его мыслям «их системообразующую силу» [там же], благодаря которой ему, согласно итоговому выводу X. Фрайера, удалось дать «единственный пример социологии, которая целиком ориентирована на систему, но одновременно — целиком на познание современной реальности» [там же].
Однако главный итог своего анализа веберовского учения X. Фрайер подводит не в этом параграфе, посвященном проблематике идеального типа М. Вебера, а в другом, имеющем столь же длинный, сколь и многозначительный заголовок: «Об этических науках, о действительности вообще и о требовании свободы от ценностей социологического познания (Макс Вебер)». В центре этого параграфа — фрайеровская расшифровка понятий «действительности» вообще и «науки о действительности» в особенности, взятых в отношении к веберовской социологии, вернее, под углом зрения этого отношения. Здесь мы находим ключ к пониманию всех «нюансов», которые характеризовали «подтекст» — и «сверхзадачу» — фрайеровского истолкования социологического учения М. Вебера, каковое на первый взгляд могло показаться вполне аутентичным, во всяком случае — соответствующим веберовским текстам, призванным засвидетельствовать аутентичность этой интерпретации.
Итак, что же такое эта самая «наука о действительности» — термин, который, кстати сказать, был введен в научный оборот Г. Риккертом (подвергнутым в фрайеровской книге ничуть не меньшей критике, чем «кондовый» позитивизм). Термин «наука о действительности» вовсе не означает здесь, как у Г. Риккерта, комплекса идиографических дисциплин, отправляющихся от постулата, согласно которому единственно (подлинно) реальным является именно индивидуальное, а вовсе не «всеобщее», как утверждали приверженцы гегельянской традиции, продолжавшие в этом отношении «линию» средневекового «реализма». Он, согласно утверждению X. Фрайера, «обозначает адекватную познавательную установку по отношению к (тому же) исполненному смысла событию, к которому экзистенциальным образом принадлежит сам познающий (субъект. — Ю. Д.)» [там же, 199]. А этот факт, — который, между прочим, не только был хорошо известен М. Веберу, но представлял собой для него вполне осознанную гносеологическую проблему социологии, —означал для его критика совсем не то (или, скажем мягче, не совсем то), что он означал для «предмета» его критической интерпретации.
Согласно X. Фрайеру, далеко не всякое бытие, пусть даже уникальное и неповторимое, т. е. «абсолютно» индивидуальное, является действительностью. «С высшей точки зрения, (т.е.) философски рассмотренное, действительностью становится любое
223
бытие...», но—лишь при условии, что к нему, этому «бытию», «экзистенциально принадлежит человек» [там же]. Прилагательное «любое», сбивающее здесь с толку, тут же нейтрализуется, если мы обратим внимание на два других слова из этой же фразы: «становится» и «экзистенциально». Иначе говоря, во-первых, бытие не есть «действительность», а становится ею. И «становится» не просто в силу того, что к нему принадлежит, между прочим, и человек: ведь он тоже «есть», а это и значит принадлежать бытию. Но именно и только потому, что человек принадлежит этому бытию экзистенциально. А что это означает, мы узнаем из сопоставления социологии как «науки о действительности» с «науками логоса» (т. е. традиционно-идеалистически толкуемыми «науками о духе»), с одной стороны, и «науками о природе» — с другой.
В «науках о духе» (которые X. Фрайер предпочитает называть «науками логоса», чтобы — в чем мы убедимся позднее — акцентировать их «познавательную установку») «мы противостоим познавательным образом связным образованиям объективного духа» [там же, 200]. «Связным» в том смысле, что они внутренне организованы и предстают перед познающим субъектом как «готовые» объекты его познавательных усилий. Для человека здесь «нет необходимости ничего решать, ибо все есть решенное формообразование» [там же], т.е. «разрешилось» в виде этого завершенного «формообразования», где уже нет становления, а есть лишь ставшее: бытие как таковое, вечное настоящее, которому нет никакой нужды в будущем. И в этом радикальное, связанное с противоположностью их «познавательной установки» отличие «наук логоса» от со?4мо-логии. Ибо «система социологии не может абстрагироваться от того, что общественная действительность протекает через настоящее и будущее», т. е. предполагает одновременно и «бытие» и «воление», т.е. устремленность к тому, что не есть настоящее, отрицает его, рвется к тому, чего еще нет (нет в качестве бытия), но что уже присутствует («есть» в качестве волевой «решимости»,
«решения воли»).
Однако если «дух» мыслить не идеалистически, как нечто на-дысторически-вневременное («вечное настоящее», как подлинное теперь), а по-новому — «как судьбически связанный» — судьбою связанный и несущий судьбу — «поток событий, влекущих человечество к избавлению или гибели, исполнению или оцепенению» [там же, 202], то и противостоящие друг другу «науки о природе» и «науки о духе» предстанут, что называется, «в ином разрезе». По их «конечному смыслу» они предстанут в качестве «науки действительности: именно самопознанием события в самосознании человека, экзистенциально принадлежащего этому событию» [там же].
224
С позиций этого — повторяем: антириккертовского толкования как самой действительности, так и науки об этой действительности — X. Фрайер и приступает к рассмотрению веберовского принципа «свободы от ценности» (известного у нас также как принцип «свободы от оценочных суждений», что уже было одной из попыток справиться с «антиномичностью» этой категории). Он пытается осмыслить структуру «познавательной установки», лежащей в основе этого принципа, выявив то, что на марксистском языке называлось бы его «социально-исторической», «социально-классовой», «социально-экономической» и т. д. и т.п. сущностью, разоблачающей «реальный смысл» этого принципа. «Сущность духа, — пишет X. Фрайер, намечая свой путь решения этой задачи, — заключается в том, что он объективируется в исполненных смысла, связных, весьма и весьма оформленных образованиях. Если познание противостоит таким образованиям, то возникает характерная познавательная установка», обладающая «особым этосом» и специфической «ценностью» [там же, 203].
«Центральной осью» познавательного процесса, исполненного такого «этоса» и ориентированного на соответствующую ему «ценность», является «отчетливая и резкая» поляризация субъекта и объекта познания [там же]. «...Перед нами, — развивает X. Фрайер излюбленную идею непреодолимой "историчности" всех интеллектуальных образований, — историческое формообразование духовно-научного мышления (т. е. мышления, имеющего своим предметом явления идеального порядка. — Ю.Д.), покоящееся на совершенно определенных мировоззренческих предпосылках и являющееся выражением определенного отношения человека к духовному миру» [там же]. Хотя, оговаривается он, дабы избежать обвинения в том, что у нас называлось в 30-х годах «вульгарным социологизмом», «основная структура этой установки познания вечна. Она вытекает из самого способа образования духовного мира» [там же].
Если в отношении к своему «объекту» в науках о духе (или «логосе») реализуется, согласно вышеприведенному фрайеровско-му рассуждению, «познавательная установка», отмеченная печатью созерцательности, то «от познавательной установки наук о природе неотмыслима техническая воля», т. е. установка на техническое овладение предметом познания [там же, 204]. Здесь рассуждение X. Фрайера движется в русле, прорытом мыслителями антропологической социально-философской ориентации и прежде всего М. Шелером. Остается, стало быть, третий вопрос — о «познавательном отношении» к своему объекту «науки о действительности» (или, если придерживаться буквалистского, но и более точного перевода: «науки действительности»), причем именно в
225
8 — 3791
специфически-фрайеровском понимании, не сводимом ни к рик-кертианскому, ни к шелеровскому, не говоря уже о традиционно позитивистском.
X. Фрайер, что вполне логично в рамках его постановки вопроса (и системы различений), предлагает решать его, вычленяя такие предметы познания, какие «не выступают ни как "природа", ни как "логос", и не являются, следовательно, адекватно постижимыми ни в естественно-научной, ни в духовно-научной установке познания» [там же]. Ибо они-то и «суть действительность» в ее фрайеровском толковании [там же]. А познавательная установка науки, ориентированной на эту действительность, есть не что иное, как «мыслящее участие (познающего субъекта. — Ю.Д.) в событии, которое находит свое аутентичное существование и свое потенциальное продолжение в воле (здесь можно сказать даже: «соизволении». — Ю.Д.) современности» [там же, 206]. При этом «всякое познание прошлых действительностей становится историческим фундированием самопознания современности, которая беременна будущим. Это волевое содержание, этот этос действительности (самой действительности, а не отношения к ней человека: ее воля и ее этос. — Ю.Д.) события становится осью установки познания» [там же]. А значит — «науки действительности суть одновременно этические науки» [там же].
И «этичны» они не только и не столько благодаря своему предметному содержанию, сколько в силу своей собственной внутренней структуры, связанной своего рода «избирательным сродством» с имманентной структурой их объекта. Ведь, собственно говоря, в их предметном содержании — «ни грана этики» (если позволить себе столь уместный здесь ленинский оборот), так как в них «не постигаются и не применяются этические нормы» [там же]. «Этичны» науки действительности в совершенно особом (так и хотелось бы сказать «пиквикском») смысле, а именно «в том смысле, что познаваемый ими объект заключает в себе волевое направление» [там же], поскольку он, если верить X. Фрайеру, обладает собственной волей (воля современности, настоящего, а, значит, настоящая воля), которая должна же иметь и определенную направленность, «вектор» своего изначального устремления. И потому «неотмыслимой задачей» становится здесь «постижение этой направленности воли, поскольку прежде всего она образует центральное содержание предмета познания, а именно его характер в качестве экзистенциальной действительности» [там же].
Сопоставляя с этим, типично экзистенциалистским, несущим на себе явные следы влияния хайдеггеровского трактата «Бытие и время» (1927) пониманием «действительности» веберовский принцип «свободы от ценности», X. Фрайер высказывает в связи с этим
226
три критических суждения. «Во-первых, — пытается он повернуть против М.Вебера результаты его исследований, — ...наука, которой принадлежит понятие свободы от всех ценностей, сама представляла в глазах М. Вебера историческую категорию» [там же, 209]. Ведь по его же наблюдениям «сократовски-платоновская, средневеково-христианская, протестантски-пуританская науки — все они имели... совсем иной смысл и другую логическую структуру» [там же]. Все они руководствовались теми или иными «целе-полаганиями», опиравшимися на соответствующие ценности, которые утратили смысл для современной науки с ее требованием «свободы от ценности». Однако, как видно из последующего рассуждения X. Фрайера, именно потому, что в этом требовании нашел адекватное выражение «дух» современной эпохи, направленность ее «воли», то есть ее «этос», —как раз это требование ценностной направленности, «свободы» по отношению к каким бы то ни было ценностям, — само уже обернулось для науки ее высшей и единственной ценностью. (Которую, надо полагать, ожидает та же судьба, что постигла все иные ценности, на какие ориентировалась наука в прошлом.)
Во-вторых, тот факт, что современная наука «освободилась» от ценностей и уже не считает себя обязанной выносить те или иные ценностные суждения, отнюдь не означает, что отныне человек якобы (как говорил М. Вебер в своем знаменитом докладе «Наука как профессия и призвание») может абсолютно свободно выбирать между различными ценностями, пребывая «в постоянном колебании» между ними, в силу чего решения, им принимаемые, «становятся ценностно релятивными». Это означает лишь, что решающее слово отныне должна говорить «совесть единичного (человека. — Ю.Д.), утвержденная на себе самой»; и требование ее «совершенно абсолютно». Только теперь ему уже нет необходимости скрываться под мнимыми научными обоснованиями [там же].
И, наконец, «третье». «Воистину Макс Вебер — последний, кто мыслил лишить науку своей функции в целостности культуры. Наука, которая в его же глазах предстает как одна из мощнейших действующих сил современной культуры, предполагает, что выполняет свой собственный закон в его чистоте. Однако наука должна признать (своей) нормой свободу от ценностей вовсе не для того, чтобы отделиться от жизни и обособиться, но из сознания ответственности перед жизнью. Ибо одна лишь рациональная наука выступает в рациональной культуре как ее полнозначный член, обладающий способностью служить ей» [там же]. Иначе говоря, «свобода от ценностей», в которой со всей возможной радикальностью выразилась именно рациональность современной науки во всей ее чистоте, превращает науку в высшую ценность рацио-
227
нальной культуры. В этом заключается и пафос науки, и ее историческая судьба, лишающая ее той самой свободы, какую она утверждает, вписывая свою судьбу, единственно возможную и «однократную», как и всякая судьба, в общую судьбу всей современной
эпохи.
Первый же вывод X. Фрайера, сделанный из этих трех его рассуждений, заключается в том, что все «здание, сооруженное из тезисов Макса Вебера, касающихся свободы от ценности в социальных науках, покоится на философско-исторических и этических основаниях» [там же]. Иначе говоря, сам этот принцип свободы от ценности представляет собой суждение ценностного порядка. И как во всяком суждении такого характера, в его основании лежит «личное убеждение, решение совести, выраженное волеизъявление»; а это значит, что «оно никогда не является научно обоснованным или подлежащим доказательству» [там же]. Впрочем, если взять это фрайеровское утверждение в контексте других его рассуждений более общего порядка, то складывается впечатление, что этот «внутренний голос» не является последней инстанцией, определяющей судьбу человека, а, стало быть, и его судьбоносные поступки. Возникает вполне обоснованное подозрение, что подобно тому как во времена восхождения великих религий голосом человеческой совести с каждым из верующих говорил сам Бог, в эпоху их упадка (в «богочуждую эпоху») тем же голосом говорил с индивидом «дух» его эпохи (ее «воление»).
Но сколь неопределенными (и даже таинственными) ни предстают в собственном теоретическом построении X. Фрайера отношения между волей индивида и «велением» эпохи, предлагающей ему ограниченный набор ценностей (без которых его совести все-таки трудно принять какое-нибудь определенное «решение»), ему достаточно часто приходится апеллировать именно к индивидуальной воле, взятой в ее «самозаконности». Правда, вынужденный (так сказать, «справедливости ради») время от времени вызывать на страницы своей книги бледную худосочную тень «индивидуальной» воли, X. Фрайер, сам того не замечая, вновь заслоняет ее «волей эпохи», так что собственного голоса воли индивида читателю так и не удается расслышать. Зато насчет «волеизъявления эпохи» у критика М. Вебера удается узнать кое-что любопытное.
Мы узнаем, например, что поскольку М. Вебер со своими методологическими требованиями все-таки находился под влиянием риккертианского наукоучения (которое «кроме исторического, индивидуализирующего способа образования понятий» знает один лишь номотетический, доминирующий в науках о природе), ему также не всегда удавалось адекватно отрефлектировать всю значимость «волеизъявления эпохи», не говоря уже о том, чтобы
228
расслышать голос индивидуально определенной воли. Во всяком случае X. Фрайер счел необходимым разъяснить М. Веберу, что действительность, в которой наша воля есть со-действующая часть, познает себя по ее (очевидно, нашей воле. — Ю.Д.) состоянию и направленности» [там же, 210]. А это, «очевидно, иное отношение предмета и познания», о котором, судя по контексту этого фрайеровского пассажа, М. Вебер не знал. «Ибо, — аргументирует свою мысль X. Фрайер, — существенное содержание нашей современной действительности мы понимаем прежде всего благодаря указаниям живущих в ней волевых сил» [там же, 210-211]. Последние же не присоединяются как нечто, привходящее извне к «материалу», обладающему своим «собственным законом движения», но «образуют его субстанцию» [там же, 211].
Поскольку же, с точки зрения М. Вебера, познание тенденции развития не включает в себя обязательств, вытекающих из нее «для отдельного водящего индивида», постольку оно должно было оказаться у него «комплексом суждений о фактах» и не предполагало «скачка» мышления в область ценностных суждений. А это значит, согласно X. Фрайеру, что «автономного индивида» лишали возможности принимать самостоятельное решение, которое невозможно без ценностных суждений. Тем не менее М. Вебер все-таки приходит к выводам ценностного характера, задаваясь вопросом о том, чту является «соответствующим времени», а чту уже «преодолено», чту имеет, а чту не имеет «конкретно-временнуе» значение. Все это присутствует «в научно-действительностном мышлении» М. Вебера не только «в возможности», но образует у него «ядро системы» [там же]. Отсюда — общее заключение X. Фрайера: «...В своем самом глубоком слое вся его система конструируется вокруг философско-исторической идеи. Как бы он ни скрывал это своими научно-теоретическими требованиями, социология Макса Вебера — это наука действительности — со всеми коррективами к понятию свободы от ценностей, вытекающей из нее в качестве следствий» [там же, 212].
Как видим, в конце концов главным аргументом в пользу онтоло-гизации веберовских теоретико-методологических понятий и превращения их в категории, выражающие «дух» (волевую направленность) современной эпохи, оказалась у X. Фрайера ссылка на ту фактическую роль, какую стала играть наука, руководствующаяся принципом рациональности как высшим и основополагающим. Если К. Маркс завершил свое превращение гегелевского панлогизма в «панматериализм» простым указанием на то, что сама наука (Логос которой, как оказалось, вовсе не случайно онтологизиро-
229
вал Гегель) превратилась в миросозидающую «производительную силу», то Х.Фрайер попытался предпринять нечто подобное в отношении неокантиански-веберовского (пан-)«методологизма».
Поскольку этот «методологизм» был результатом теоретико-познавательной рефлексии науки, уже подтвердившей законность своих давнишних притязаний на центральное место в современной культуре хотя бы тем, что едва ли не во всех сферах социокультурной жизни воцарился именно ее принцип — «рациональность», постольку представлялось тем более естественным рассматривать и эту, и другие основополагающие научные категории не в качестве теоретических, но как определения самой «действительности». Так было положено начало возвращения от неокантианского «расщепления» методологии (теории вообще) и действительности (исторической практики в самом широком смысле) к гегельянскому «тождеству» мышления и бытия, духа и природы. С тем, правда, отличием, что теперь «мышление» полностью утратило свою былую суверенность, обнаружив себя наглухо замкнутым в пределах «данной» исторической эпохи, отмеченной определенной «направленностью воли», слепком с которой оказываются волевые устремления людей, воистину принадлежащих «своему времени». Что же касается «бытия», то и оно претерпело весьма существенную метаморфозу, оказавшись полностью подчиненным становлению, причем становлению историческому, т. е. опосредованному человеческим «участием» в этом процессе возникновения, развития и смены различных «исторических эпох». Ну, а о «природе» и говорить нечего: на ее месте оказался совершенно пластичный «материал» социально-исторической практики.
Концепция, как видим, поразительно «созвучная» марксистской; и неслучайно она оказалась настолько близкой франкфуртским неомарксистам, что несмотря на их решительное неприятие фрайеровских политических установок, они далеко идущим образом ассимилировали социальную философию X. Фрайера (разумеется, предпочитая не называть «первоисточник»), в особенности — его способ «критического переосмысления» веберовских теоретико-методологических понятий. Однако на этом пути было упущено самое главное а именно ясное и отчетливое сознание М. Вебе-ром того, что все метаморфозы, которые произошли с наукой в эпоху «современности», не только не «снимают» ее гносеологическую проблематику в социально-исторической (или даже социологической), но до предела заостряют ее. Вот почему «прежний» М.Вебер оказался более современен последней четверти нашего века, чем М.Вебер «модернизированный» Х.Фрайером и пошедшими за ним неомарксистами.
230
ЛИТЕРАТУРА
1. Freyer H. Soziologie als Wirklichkeitswissenschaft. Leipzig, 1930.
2. Freyer H. Revolution von rechts. Jena, 1931.
3. Freyer H. Einleitung in d. Soziologie. Lpz., 1931.
4. Freyer H. Der politische Begriff des Volkes. NeumOnster, 1933.
Глава третья
МАКС ВЕБЕР и ЕГО БРАТ АЛЬФРЕД
t.n
1. Спор со старшим братом как импульс идейного развития Альфреда Вебера
Если бросить самый общий взгляд на идейную эволюцию А. Вебера, осаждавшуюся кристаллами его статей и книг, то трудно отделаться от мысли о его крайней впечатлительности, в результате которой он попадал под влияние то одного, то другого «властителя дум» интеллектуалов его времени [см. 1]. И в конце концов он не нашел иного способа освободиться от этих властных притязаний на его «думы», кроме попыток «синтезировать» их в рамках своих социально-философских построений [3]. Аналогичным образом он «справлялся» и с идейным влиянием своего брата Макса, который самоопределился как мировоззренчески, так и теоретико-методологически гораздо раньше Альфреда, опередив его в этом отношении больше, чем на разделявшие их четыре года. Среди этих разноречивых влияний можно отметить влияние М.Шелера и Л. Клагеса, М. Хайдеггера, а отчасти и К.Ясперса (хотя к нему у А. Вебера скорее «соревновательное» отношение). Это — если не говорить о более ранних влияниях, например, о влиянии Стефана Георге. Вот несколько примеров.
Шелеровская дихотомия у А. Вебера: витальные силы, с одной стороны, и смыслообразующие (+ клагесовский мотив: «придание смысла бессмысленному») — с другой: смыслозапечатление посредством смыслоистолкования. А вот — ницшеанское у А. Вебера: среди витальных сил у него на первом месте оказывается, в конечном счете, воля к власти, поглощающая все остальные устремления. И, наконец, его колебание между Шелером и Хайдеггером: «смыслозапечатление» в бытии — это (у А. Вебера) лишь отчасти разгадка хайдеггеровской «истины бытия». В другой своей части это придание ему смысла (Хайдеггер назвал бы это субъективизмом). Причем сам этот смысл, в свою очередь, оказывается лишь «шифром» (термин Ясперса, не используемый у А. Вебера, хотя мысль,
231
скрывающаяся за ним, та же самая) «трансценденции» — термин, общий у него с известным ясперсовским. Правда, применяется он им несколько иначе, так сказать, в более онтологическом смысле. Ведь трансцендентное у него — это не просто «запредельное», преступающее все границы, но сила, расположенная за ними. (Любопытна эволюция в веберовском толковании этой силы: колебание вокруг проблемы — находится ли она «по ту сторону добра и зла» или все-таки нет.)
Но это, конечно, не все. В общей схеме построения основополагающего труда А. Вебера «История культуры как культурсоцио-логия» [3] отчетливо прорисовываются две тенденции: а) определенное созвучие с шпенглеровским «Закатом», которого не мог не заметить А. Вебер, выпустивший свою книгу десять лет спустя после этого нашумевшего двухтомника Освальда Шпенглера (хотя А. Вебер и оговорился в «Предварительном замечании», что идея книги и ее основные моменты уже были «готовы» у него еще до первой мировой войны; то же, кстати, писал и О. Шпенглер, говоря о своей книге); 6) стремление дистанцироваться от шпенгле-ровского подхода с его радикальным «циклизмом».
Созвучие сказывается в периодизации универсальной истории соответственно «культурам»: египетской и вавилонской, китайской и индийской, еврейской и персидской, византийской, исламской и российской и, наконец, западной. «Дистанцирование» же — в том, что сами названные культуры (хотя и совпадающие в большей части своего «списочного состава», но все-таки различающиеся в деталях, правда, не столь существенных и для самого Шпенглера) подразделяются у него на группы, которые выстраиваются в некотором иерархическом соподчинении (чего не допускал автор «Заката»): «примитивные», «доисторические» культуры, с одной стороны, и «высокие культуры» — с другой; последние же, в свою очередь, подразделяются на «первичные высокие культуры» и «вторичные»; а «вторичные» — на «культуры первой ступени» и второй.
Культуры же этой последней ступени подразделяются так, что на низшей, так сказать, «предварительной» их стадии оказываются культуры Византии, Ислама и России, а на высшей, открытой для дальнейшего развития — культура запада в широком (ив известной мере метафорическом) смысле, включающем США, Австралию и Южную Африку (в силу их преимущественного англо-язычия) и исключающем значительную часть Европы, занимаемой Россией и большинством стран (в основном славянских), находящихся под ее влиянием.
О созвучиях веберовского подхода к исторической типологи-зации культур с шпенглеровским писал уже К.Ясперс в своей книге «Истоки истории и ее цель» [5] (в которой, кстати сказать,
232
обнаруживаются и некоторые веберовские «веяния»). «После первой мировой войны, — пишет Ясперс, — речь шла уже не только о закате Европы, но о закате всех культур. Появилось ощущение конца человеческого существования вообще, преобразования, охватывающего все народы и всех людей без исключения, которое ведет то ли к уничтожению, то ли к рождению нового. Это еще не было самым концом, но знание о том, что конец возможен, стало всеобщим. Одни воспринимали это с трепетом и ужасом, другие — с полным спокойствием, то с натуралистически-биологических или социологических позиций, то с метафизически субстанциальных. Настроение Клагеса, Шпенглера или Альфреда Вебера резко отличается друг от друга. Однако никто из них не сомневается в реальности кризиса, беспримерного по своему историческому значению» [там же, 241].
Здесь же, упомянув А. Вебера в одном ряду с Клагесом и Шпенглером, он говорит о «резком отличии» «настроения», побуждавшего их писать об одном и том же — о «закате всех культур». А в примечании, имевшем целью акцентировать отличие его (ясперсовской) концепции от веберовской, он явно подчеркивает черту, роднящую А. Вебера со Шпенглером, а именно тезис о «замкнутости культур», сменявших друг друга в истории. Что же касается веберовских текстов, явно релятивизирующих эту замкнутость (а, значит, отдалявших А. Вебера от Шпенглера), то один из них вообще кажется Ясперсу «фрагментом из совершенно другой исторической концепции» [там же, 282]. Что это — намек на заимствование из ясперсовской концепции «осевого времени» (ведь в названном «фрагменте» действительно речь идет о сюжете, соприкасающемся с концепцией К.Ясперса)? Но тогда не эта ли мысль побуждает Ясперса слишком уж сближать А. Вебера и О. Шпенглера? На самом же деле эта общность была скорее терминологической, чем содержательной: само слово «замкнутость» должно было означать нечто иное, чем абсолютная «зациклен-ность» культуры на себе, характеризовавшая шпенглеровское ее толкование. Действительное созвучие глубже.
Обращает на себя внимание и известная некорректность, обнаруживаемая Ясперсом при изложении общей концепции А. Вебера. «Он, — пишет Ясперс об А. Вебере, — относит великие культуры древности — египетскую и вавилонскую — вместе с ныне существующими культурами Китая и Индии к одному типу первичных, остающихся неисторическими, магически связанных культур, которым противостоят вторичные, существовавшие только на Западе культуры» [там же]. Если применительно к Китаю и Индии это и верно, то применительно к характеристике вторичных культур вообще (у А. Вебера) — нет. Ибо у А. Вебера «вторичные культуры»
233
в свою очередь подразделяются на две ступени, причем даже для «вторичных культур второй ступени» противопоставление типа «западная — незападная» является весьма относительным, поскольку он говорит о специфически «западном» развитии этой ступени лишь после 1500 г., а до того связывает с «вторичной» культурой как «Восток» (Византию, Ислам, Россию), так и Запад (рыцарское средневековье, итальянский ренессанс, культуру «северо-альпийских городов»). Здесь, как видим, также не проходит попытка приписать А. Веберу слишком резкое противоположение культур (хотя бы и по одному-единственному основанию: «западная — незападная»). Наконец, включая «локальные» культуры в лоно более общих традиций, А. Вебер каждую из них «размыкает» на свою предшественницу, чем еще раз преодолевает шпенглеровское «замыкание» культур, возводящее их к совершенно уникальным типам «прапереживания». Тут перспектива, намеченная А. Вебером, была иной.
В его истолковании «первичных культур» можно усмотреть не только влияние полемического («антибратского») начала, стимулировавшего гнпертрофнрующе-онтологизирующую мысль А. Ве-бера, но и явную антитезу шпенглеровской трактовке понятия «культуры». Ведь у Шпенглера культура (в широком смысле, как в данном случае и у А. Вебера) представляет собой нечто «насквозь» иррациональное, рождаемое из единого «прапереживания» коллективной души того человеческого конгломерата, которому предстояло стать носителем этой культуры и с ее помощью утвердить себя в виде некоей (всемирноисторической) целостности. У А. Вебера же —хотел он того или нет — первичные культуры рождаются из «брака» разнородных устремлений: (а) магически-религиозного (относящегося к культуре в узком, специфически-духовном смысле), (б) практически-хозяйственного (область технически-«цивилизаторская») и, наконец, (в) социально-организаторского (где роль организующего начала, и, следовательно, «ядра» социальности играет государство как орган политического насилия). А это последнее, кстати, — опять-таки! — развитие идеи Макса Вебера об общеобразующей роли насилия, лежащего у истоков (едва ли) не всех социальных новообразований.
Это — совсем иное понимание культуры в широком смысле, чем шпенглеровское. И здесь, кстати сказать, нет никакой нужды в шпенглеровской концепции «вырождения» (окостенения, механизации) живой и органической культуры в обездушенную «цивилизацию». Культура в широком смысле (кстати, саморазделение культуры на культуру в широком и культуру в узком смысле роднит шпенглеровский подход с концепцией А. Вебера) предстает у него не столько как шпенглеровский «организм», сколько как —
234
вспомним Макса — «констелляция» — сочетание «факторов», принадлежащих различным сферам человеческого существования, каждая из которых подчинена, если брать ее как целое, своим собственным ритмам и темпам существования. И в этом смысле А. Вебер гораздо менее «монистичен» в своем представлении о целостности «культур» (как больших социокультурных «тел»), чем О. Шпенглер. К тому же и реконструирует он эту целостность совсем иначе, чем автор «Заката Европы».
Однако в гораздо большей мере влияние Макса на Альфреда сказывается в сплавлении у последнего двух идей брата: 1) идеи генезиса капитализма из духа протестантской хозяйственной этики (имплицирующего позитивную оценку самого этого акта, — не говоря о его последствиях, вернее, не углубляясь в них) и 2) идеи прогрессирующей рационализации как источника разделения труда, или его «мотора» [см. 4]. У А. Вебера акт генезиса капитализма означает одновременно радикальное разделение основных общественных функций (или сфер, как у М. Вебера, т. е. «богов»): религии (христианство), политики (государство) и экономики (капитализм), — в силу чего две последние приобрели характер «самодвижущихся» и полностью эмансипированных от нравственно-религиозного освящения и руководства («либертинаж» воли к власти — как политической, так и экономической: превращение экономики в инструмент политической воли к власти). Но тогда обламывается и тот сук, на котором, тем не менее, сидел и сам А. Вебер: идея нравственно-религиозного источника современного — западноевропейского — капитализма.
Однако на фоне всех этих заимствований тем более резко проступают разногласия братьев. Как отмечалось, уже письма М. Вебера за 1906—1908годы (опубликованные во втором томе Полного собрания его сочинений) проливали свет на процесс все дальше заходящего превращения чисто личностных расхождений, связанных с различием характеров и этических установок двух братьев, в общемировоззренческие (а затем и теоретико-методологические), равно как и наоборот, с последующей психологизацией этих установок, углублявшей их личностные расхождения. А когда эти последние, казалось бы, должны были отпасть в связи со смертью Макса, у А. Вебера они все более «сублимировались», «возгоня-ясь» в расхождения общеметодологического и общефилософского характера.
Введение в книгу «Идеи социологии государства и культур-социологии» [1], — в которой, в частности, были помещены и тексты, опубликованные еще при жизни М. Вебера (отчасти с целью подчеркнуть не только независимость автора книги от влияния его старшего брата, но и «приоритет» по отношению к нему в важ-
235
нейших вопросах), — свидетельствует о стремлении А. Вебера обобщить свои теоретико-методологические расхождения с Максом. Одним из основных объектов «полемического отношения» оказалась при этом категория причинности, которая в глазах М. Вебера была последним бастионом рационально-научного социального мышления, поскольку он сам — не без влияния своего друга Г. Риккерта (и неокантианства вообще) — явно сомневался в релевантности для социологии категории «закона». С помощью понятия «причинности» удавалось сочетать идею рациональной научности с идеей «идиографизма» в историческом блоке социальных наук, который, кстати сказать, более соответствовал и общей номиналистической установке М. Вебера, чем «реалистическому» подходу его брата. Вот почему война за отказ от приоритета принципа причинности в социально-гуманитарных науках, которую вел А. Вебер, оказывалась одновременно и борьбой против «социологического номинализма» за «социологический реализм».
Если для М. Вебера отстаивание необходимости «номиналистически-индивидуалистического» подхода в социальных науках, апеллировавшего к принципу причинности, означало одновременно защиту рациональности мышления в социально-гуманитарных науках, то у А. Вебера упор на «социологический реализм», связанный с радикальным ограничением значения принципа причинности в культурно-историческом знании, сопровождался выдвижением на первый план не- или даже антирациональных способов теоретического мышления: «интуитивное» понимание целого — против «рассудочности» понятийного постижения, пытающегося восходить к нему от более или менее четко определенных «частей». Кстати, дилемма эта определилась еще в рамках геге-левски-марксовской традиции, согласно которой целое первоначально фиксируется лишь в некотором «воззрительном представлении» о нем, реальным (т. е. логически-понятийно констатируемым) содержанием которого является лишь предельная абстракция, которая должна быть преодолена в процессе восхождения познающего мышления от абстрактного к конкретному, воспроизводящего в системе понятий всю полноту предметного содержания. Таков подход -«реалистически* ориентированного рационального мышления, отправляющегося от приоритета «всеобщего» над «индивидуальным» , который А. Вебер подверг далеко ведущей модернизации [см. 2].
В духе шеллингианства и всей последующей линии, все более решительно противостоящей просветительскому (в том числе и гегелевскому) рационализму, А. Вебер переосмысляет и принцип приоритета всеобщего по отношению к индивидуальному. Истинность «всеобщего» он связывает именно с его нерационализируе-
236
мостью, неподвластностью понятийно-четкому мышлению. Последнее третируется им в бергсонианском духе как «механистическое», омертвляющее «живую жизнь» целого, редуцируя его к безжизненным частям. Интуиция «целого» истории и ее всеохватывающих «процессов» предстает у А. Вебера не только как «альфа», но и как «омега» познания, оставляя для рационально-научного познания лишь его малозначащие «частности», не имеющие самостоятельного значения и исследуемые лишь для целей «вспомогательных».
Даже в социологии, редуцируемой в рамках его исторической культур-социологии до уровня (скорее уже частной) теории общества как определенного — социального — способа организации людей, А. Вебер утверждает безусловный приоритет целого, определяющего основные принципы его функционирования, среди которых принципу причинности нет места, как и вообще не существует «исчерпывающего каузального объяснения» [1,14]. Причинно ориентированную социологию Макса Вебера, в центре которой стоит человек как главная действующая причина социальных событий, — являющихся таковыми именно потому, что они вызываются действиями людей, находящихся в здравом уме и трезвой памяти (и поэтому вполне доступных рациональному социологическому толкованию), — его брат заменяет социологией исторических «тотальностей», или «тел», подчиняющихся «силам», не зависящим от индивидов и действующим на каждого из них как «извне», так и «изнутри», как физически-«витально», так и «душевно-духовно». Если верить А. Веберу, не индивид является обладателем этих сил, но они изначально «обладают» им, навязывая ему как цели его бытия, так и способы их осуществления.
Любопытно, что даже в рамках такого хода мысли А. Вебер ассимилирует некоторые идеи брата. Об этом свидетельствует его доклад «Социологическое понятие культуры» (1912) [см. 1]. Мысль докладчика движется здесь еще в русле рассмотрения — все более отвлеченного — принципа, различающего предметы естествознания и наук о культуре. Однако речь идет уже не столько о различении всеобщего и индивидуального (неповторимо уникального и т.д.), как у баденцев, сколько о выяснении специфики самого этого всеобщего, которое рассматривается как предмет наук о культуре, характеризующийся своей специфической «всеобщностью», что и позволяет говорить здесь о научности, хотя и особого типа. Согласно А. Веберу, всеобщность феноменов культуры имеет характер общезначимости. Но возникает она в силу «подведения» этих явлений —как в самой жизни, так и в науке — не под рассудочное «абстрактно»-всеобщее (против которого, кстати, воевал еще Гегель, отказывая ему в истинности не только в области
237
естествознания, но и в сфере научного знания вообще), а под обще-значимое, т. е. обще-ценное, относимое к определенной ценности или, точнее, системе ценностей.
Так интерпретируется у А. Вебера виндельбандовски-риккерто-вская проблематика «отнесения к ценности», явно воспринятая им от них через брата, спасавшего это понятие также и для социологии, исключенной Г. Риккертом из области «наук о культуре». Тем самым (вслед за неокантианцами и М. Вебером) утверждалась им специфичность этих наук, и в то же время удовлетворялись их притязания на общезначимость как особый род «всеобщности». Общая же тенденция — скорее созвучная М.Веберу, чем Г. Риккерту, — в разграничении не по линии различения «всеобщего» и «индивидуального», а по линии противоположения двух видов «всеобщего» — обобщающе-абстрагирующего и «уникализи-рующего», внутренне отнесенного к «личностному» познанию.
Но дело не столько в самом этом методологическом повороте, пока еще мало что нового прибавляющем к концепции М. Вебера. Главное у А. Вебера в том, что он, «трансцендируя» такой поворот, стремился вообще уйти от неокантианского «методологизма», возвращаясь на путь онтологии. Речь идет у него не о двух методах, способах подхода к одному и тому же «миру», а о конструировании двух различных «миров» из одного и того же материала «переживаний». В основе этих конструкций — две принципиально различные способности: чувство и интеллект, которые онтологи-зируются как два первоисточника «двух миров», в каковых, согласно А. Веберу, мы изначально пребываем. Психологизированная онтология, или онтологизированная психология, — вот куда он клонит, все дальше уходя от брата.
И здесь уже встает вопрос не о теоретико-методологических расхождениях, при которых оставались бы возможными отдельные точки соприкосновения А. Вебера с М. Вебером, а о «несовмести-мостях» мировоззренческого порядка, исключающих «отдельные компромиссы». Ювелирно тонкий анализ В. Шлюхтером писем Макса Вебера [см. 4, 199-222], относящихся к 1907-1908 годам, убедительно свидетельствует о глубине общемировоззренческих расхождений двух братьев. О том же свидетельствовали и куль-тур-социологические работы А. Вебера 20-х годов. Однако тем более остро встают вопросы, которые требуют особого рассмотрения, а здесь могут быть лишь поставлены. 1) Почему глубина этих расхождений не помешала братьям занимать вполне тождественную политическую позицию по отношению к происходящему в те годы в Германии (да и не только в ней) до кончины М. Вебера, — на что обращает внимание В. Шлюхтер. И 2), •— что он оставляет вне поля зрения, хотя это представляет здесь немало-
238
важный интерес, — почему подобные расхождения не помешали братьям Веберам давать во многом сходный диагноз целого ряда весьма существенных социокультурных тенденций их эпохи. И прежде всего парадоксов (ибо это был не один-единственный парадокс) рационализации современного им общества, сопровождавшейся «универсальной бюрократизацией»1?
Надо сказать, что уже сам факт констатации органической связи рационализации и бюрократизации свидетельствует о том, что рационализм М. Вебера вовсе не был просветительски прекраснодушным, — но тем не менее это был рационализм. Что же касается «антирационализма» А. Вебера, то, по-видимому, именно он делал, подчас, его более восприимчивым к пониманию негативных тенденций процессов «рационализации». И это позволяло ему в некоторых случаях опережать своего старшего брата не только в отдельных констатациях, но и в некоторых — диагностически значимых — обобщениях соответствующих фактов. Однако не стимулировался ли этот его «антирационализм» некоторыми скептическими «обертонами» рационализма М. Вебера, которые хотя и позволяют квалифицировать его как «неклассический», т. е. внутренне расколотый, тем не менее не дают основания говорить здесь об «антирационализме».
Теоретические и мировоззренческие размежевания двух братьев, оказавшихся, несмотря на то что их разделяли всего 4 года, представителями двух разных поколений, следует понимать на более широком фоне — разумеется, не только на личностно-«се-мейном» («брат мой, враг мой»), но даже и не на общем «теоретико-методологическом». Речь шла о мировоззренческой катастрофе, разделившей два столь близких хронологически, но так далеких культурно-исторически поколения. Одного — искавшего выход из нее на путях разрыва с «социологическим реализмом», и другого — быстро разочаровавшегося в возможностях этого выхода и вновь повернувшего от «социологического номинализма», отметившего, как оказалось, всего лишь начало этого кризиса, к «социологическому реализму», пытаясь найти для него новый — не контовский и не марксовский (т. е. не просветительски-прогрес-систский) — фундамент [см. 4].
2. Идеи М. Вебера в составе «системы» А. Вебера
Хотя «социологический номинализм» М. Вебера уже означал «реакцию отказа» на прежний — прогрессистский — тип миросозерцания, господствовавший в XIXв., однако то не был отказ от подспудного представления о «целях» этого — уже убиенного! —
1 Словосочетание М. Вебера.
239
прогресса. Он, как чеширский кот, исчез, но «улыбка» его осталась. Ею стали неокантиански истолкованные «ценности» — «долженствования», превращающие прогресс из «исторической необходимости», прокладывавшей свой путь «за спиной» действующих людей, не ведавших, чту они творят, в этическое требование. В обращенное к каждому отдельному человеку (и даже человечеству, коль скоро ценности рассматривались как общечеловеческие) непреложное «долженствование».
Правда, трактовка «ценностей» как воюющих друг с другом языческих «богов» (по их образу и подобию), какую М.Вебер предложил на заключительном этапе своей эволюции, опять-таки раскалывала «царство ценностей»2, казавшееся «единым и неделимым» еще Г. Риккерту, что побуждало его трудиться над построением системы ценностей.
Однако даже эта веберовская «плюрализация» царства ценностей на языческий манер не устраняла, а, подчас, наоборот, лишь углубляла идею личной ответственности индивидов за утверждение этих ценностей в повседневной жизни, превращая борьбу за них в движущую пружину номиналистически толкуемой (!) истории.
У А. Вебера же, — чье поколение формировалось под доминирующим (и с каждым годом углублявшимся, становясь все более всеобъемлющим) ощущением именно глобальности, а не локальности, и даже не «региональное™» событий, в которые оно чувствовало себя вовлеченным (чувство, которому первая мировая война сообщила характер непосредственной достоверности), — главным и определяющим стало чувство вовлеченности и «впутанно-сти», ввергнутости и заброшенности в историю. В историю как некую реальную целостность («тотальность»), возникшую до него и продолжающую «твориться» на его глазах, безотносительно не только к нему одному, но и даже ко всему человечеству с его идеалами и ценностями. Как некое «самотворение», перпетуум мобиле, за которым уже «не просматривался» никакой «разум» — ни гегелевский абсолютный, ни позитивистский специфически человеческий (т. е. «конечный»), ни даже частичный разум «рационализации», знающий «как», но не ведающий «почему», «зачем» и «куда» [см. 1].
Таким образом, постулируемый А. Вебером «социологический* (вернее, социально-исторический, универсально-исторический) реализм как исходная мировоззренческая предпосылка (а не только методологический или даже общетеоретический постулат) формировался одновременно с сознанием его иррациональности.
2 Подобно тому как веберовская дихотомия "формальной" и "субстанциальной" рациональности раскалывала просветительское царство Разума.
240
Это был процесс, радикально отличный от того, под знаком которого формировался «социологический реализм» социальной философии XVIII-XIX вв., изначально пропитанный и пронизанный просветительским рационализмом — нерефлектированной верой в общечеловеческий (если не абсолютный, как у Гегеля) разум.
Кстати сказать, это восприятие просветительского рационализма связывало двух братьев, а не разводило их, поскольку в глазах Макса Вебера замена Разума «рациональностью» была той же самой «секуляризацией», предполагавшей прежде всего его «деэтизацию»: «ценностную нейтральность». И этому процессу «нейтрализации» разума было очень легко сообщить «иррациона-листический» поворот3, повторив здесь то, что в области философии в целом сделали «философы жизни» с неокантиански секуляризованной (хотя и не деэтизированной) «разумностью», — не говоря уже о сциентистски-позитивистской ее секуляризации.
В результате как в элитарно ориентированной немецкой философии, так и в социологии истории прозвучал один и тот же возглас, аналогичный тому, что звучал и в российской — популярной: есенинской — поэзии: «Куда несет нас рок событий»? Как это выразительно засвидетельствовал А. Вебер во введении к сборнику своих статей «Идеи социологии государства и культур-социологии» [1], именно подобное чувство и побуждало его — в противоположность «номиналистическому» (в смысле средневекового представления о реальности единичного и «номинальности» всеобщего) пониманию истории, как и историчности социальной жизни людей, — утвердиться на позициях «реалистического» (в смысле опять-таки средневекового представления о реальности всеобщего и, наоборот, чистой «номинальности» единичного) понимания истории. Истории как некоей самобытной «тотальности», подчиняющейся своим имманентным законам, подчиняя им и людей, ее носителей, предстающих в этом случае как материал «исторических свершений», вершимых над ними.
Причем ставшее непонятным «куда?» могло лишь усилить ощущение непроницаемости истории, загадочности сил, образующих ее «тотальность», ее субстанциальную «плотность». Что, впрочем, —и это опять-таки засвидетельствовал сам А.Вебер своей постановкой вопроса о «месте» современной ему эпохи в общем историческом потоке, — вовсе не отменяло стремления как-то понять (рационализировать?) ее, — хотя бы и с помощью не только рационально-научных, но и вне- и сверхпонятийных способов и средств. Обрести общее видение истории как целого, отправляясь от непосредственной — и в этой непосредственности нерационализируемой в принципе — «данности» ее человеку. Истории как
Что и сделал отчасти А. Вебер.
241
"Ячрррц?- .шщуцци^Р^^Ч^^И
проявления непосредственно внятных ему в частностях, и в этом смысле «имманентных», но все-таки в целом непостижимых и потому трансцендентных сил: действующих в нем, но и через него, благодаря ему, но от него независимых.
Такова исходная интуиция А. Вебера, которая позднее вылилась в концепцию «имманентно-трансцендентного* («имманентной трансцендентности») в его большой книге «История культуры как культу р-социология» [3]. «Имманентно-трансцендентное» предстало здесь как попытка перевести на язык философских интуиции (ибо это переживание никогда не было у него артикулировано понятийно) то, что наш русский поэт назвал «роком событий», несущих человека неведомо куда, заставляя «мучиться» над его, этого «куда?», неразрешимой загадкой. «С того и мучаюсь, что не пойму...» —эти слова были написаны Есениным в 1924 г., почти одновременно со сказанными А. Вебером. Из такого вот смутного и оттого тем более тревожного «пра-переживания» (выражаясь языком О. Шпенглера), резюмируемого интуицией «имманентно-трансцендентного» , и родилась под пером А. Вебера концептуальная схема социологии всемирной истории, понятой в качестве «культур-социологии».
В ней нашло свою понятийную артикуляцию переживание, владевшее А. Вебером (заразившимся им, кстати сказать, опять-таки от его брата) еще во времена первой мировой войны. Однако именно потому, что в отличие от «социологического номиналиста» М. Вебера, всю жизнь вырабатывавшего в себе способность дистанцироваться от хаотического потока истории с помощью тончайшим образом разработанного понятийного социологического аппарата, А. Вебер не мог, а, главное, не хотел занимать такую интеллектуальную позицию по отношению к ней, его переживание «впутанности» в историю было гораздо более острым и драматичным. Это не было переживание человека, который, подобно М. Веберу, прежде всего хочет понять, участвует ли он, а если да, то как в ее «делании», в принятии тех или иных исторических решений. Ведь суть дела была именно во впутанности, ввязан-ности в историю (ощущение, достаточно точно выражаемое обиходным: «влип в историю»).
История предстает в глазах А. Вебера воистину как сплошной поток, несущий каждого отдельного человека. Хотя, как подчеркнул бы М. Вебер, им же, этим индивидом, и несомый вместе с другими людьми. И тем не менее, возразил бы А. Вебер своему брату, поток этот несут не отдельные люди, а крупные человеческие конгломераты — народы, организованные в государства. А потому возникает не только вопрос, аналогичный возгласу поэта: «Куда несет нас рок событий», — но и другой: что это за
242
«рок», вызывающий желание взглянуть ему в лицо? И поток этот тут же расшифровывается как исторический. Ведь, как сказал тот же поэт: «Лицом к лицу — лица не увидать, большое видится I на расстояньи», т.е. на дистанции. А в каждый данный момент *' это историческая дистанция, отделяющая настоящее от прошлого (ибо «будущего еще нет», как сказал бы Августин, тогда как прошлое, хотя и «ушло», но еще присутствует в нашей памяти). Ощущение вовлеченности в «поток» — «рок событий» — уже имплицирует то или иное представление об истории (историческую память). Вот исток размышлений об истории, все более широко (и отвлеченно) понимаемой, а потому превращающихся в философию истории, в осмысление ее «происхождения» и «смысла».
А. Вебер связывает возникновение философии истории с временами общего кризиса и распада: чем глубже этот кризис, тем более обобщающей должна быть философия истории, позволяю-' щая реконструировать ее как целое на фоне всеобщего «распада времен». Обращение к истории в поисках дистанции, без которой I просто «не увидать» лица современности, с которой мы всегда : сталкиваемся «лицом к лицу», сразу же превращается в стремле-I ние как-то «собрать» ее. Ибо обнаруживается, что наше совре-*' менное «ощущение истории» оказывается раздробленным точно так же, как и «чувство современности*, ввергнутой в глубочайший кризис. При этом становится очевидным и то, что в истории мы искали не только спасительную дистанцию, позволяющую про-( сто-напросто «увидеть» настоящее, но и точку опоры — для того, I чтобы выстоять перед лицом современного распада. г Вот откуда стремление «собрать воедино» историю (шекспи-^ровскую «связь времен»), «склеив» «столетий позвонки» (Мандельштам), — найдя для этого высший принцип, в свете которого можно было бы, наконец, представить историю как нечто цельное, противостоящее современному распаду и дающее (благодаря просветлению ее хаоса с помощью этого принципа) ариаднину нить для того, чтобы сориентироваться в современном хаосе. Так элементарное стремление «дистанцироваться» от современности, чтобы просто-напросто «увидать», рассмотреть ее лицо, превращается в определенное «видение» истории, высвечивающей современность.
От «распавшейся» современности — к «распавшейся» истории, и от нее — к необходимости восстановить «связь времен». А отсюда—к поискам принципа, который, позволив «собрать» вокруг него историческое прошлое, облегчил бы затем для нас (каждого из нас) экзистенциальную задачу «собирания себя» в разорванном настоящем: в «развороченном бурей быте». При этом именно «сиюминутное» сознание кризиса и распада рождает в каждом из
243
сознающих его ощущение «впутанности» в историю, совершаемую кем-то другим по отношению к нему. Но это уже начало исторического сознания: сознание «включенности» в какой-то всеобщий процесс, в «роковое» течение событий, в «поток событий».
Из такого вот самоощущения человека кризисной эпохи и возникает его (стихийный) «социологический реализм». И если, отправляясь от такого сознания, ищут какой-то высший принцип, управляющий этим потоком, то находят его, как правило, в сверхиндивидуальном — космическом — начале. Но если же речь идет об этически ориентированном (или взыскующем этики) человеке, то он, определенно, будет искать не просто безличное («космическое») начало, но начало личностное и в то же время всеобщее, универсальное. А это и есть Бог великих мировых (и каждый раз именно этически ориентированных) религий, которые со свойственной ему обстоятельностью исследовал М. Вебер.
Так что совсем не случайно первой философией истории, рожденной на почве христиански-западной культуры, А. Вебер называет учение великого христианского мыслителя Августина «О граде Божием». Оно было создано на фоне (и под глубочайшим впечатлением) развала античной культуры, — среди этих развалин, в которые предстояло вдохнуть совершенно новую жизнь с помощью (и на почве) христианской веры. Это был ответ не на вопрос о том, «чем все кончится», меланхолически задаваемый скептиками, а совсем на другой: с чего все начнется. Точнее, начинается, еще точнее — уже началось.
Рассуждая здесь в духе своего брата Макса, А. Вебер квалифицирует построение Августина именно как философию истории, так как речь здесь идет о ее мысленном упорядочивании на основе принципа, взятого не из самой «фактуры» истории (как ее эмпирически верифицируемый «закон»), а из области, располагающейся «по ту сторону» фактической истории, в данном случае из области религии, скорее даже теологии (так что здесь можно было бы говорить даже и не о философии, а о теологии истории). К такого же рода философии истории А. Вебер, естественно, относит и гегелевское построение в целом (имея в виду не только ту ее часть, которую сам Гегель назвал этим именем — в ряду других курсов своих академических лекций, рядом, скажем, с «философией права»).
Однако в отличие от его брата, который полностью согласился бы с таким пониманием философии истории, А. Вебер не просто отвергает всякую философию истории как результат изжившего себя состояния социальной науки. Он как бы «снимает» ее (в гегелевском смысле) в социологии культуры, которая ищет эмпирически верифицируемых «скреп» и связующих начал для целостного понимания исторического процесса, опираясь на понятий-
244
ный аппарат социологии. Речь идет, главным образом, о теоретической социологии вообще и в особенности — о социологии культуры (тогда еще только складывавшейся на основе достаточно активно развивавшихся в первой трети XX в. социологии религии, социологии литературы и театра, социологии живописи и архитектуры и, наконец, социологии музыки).
Причем здесь А. Вебер развивает тенденцию, опять-таки наметившуюся уже у его старшего брата (хотя и не осмысленную им во всех ее экспликациях). Речь идет об уже рассмотренном выше включении М. Вебером социологии (которую его друг школьных и студенческих лет Г. Риккерт считал еще одной из «естественнонаучных дисциплин» — с соответствующим способом образования теоретических понятий) в корпус инаук о культуре». Однако применительно к социологии М. Вебер ставил вопрос не просто об идиогра-фическом, но о номотетически-идиографическом способе образования понятий4. Следуя ему, А. Вебер достаточно последовательно пришел к отождествлению социологии, а особенно исторической, имеющей своим предметом историю, — с социологией культуры в широком смысле этого термина: социология всеобщей истории, понятая как (универсально-историческая) социология культуры.
Правда, при таком повороте дела, который был связан у него, кроме всего прочего, с более решительным (полемически акцентированным против брата) отходом от «социологического номинализма» (или, как часто предпочитают говорить вебероведы, — «методологического индивидуализма») и самоутверждением на позициях «социологического реализма» едва ли не контовско-марксовского толка, А. Вебер должен был одновременно «реабилитировать* — по крайней мере отчасти — категорию социально-исторической закономерности. Ту самую, каковой его брат Макс в свое время отказал в праве на социологическую «релевантность», сохранив для социологии одну лишь категорию причинности (детерминизма). Впрочем, закономерность была реабилитирована А. Вебером не для исторического процесса как целого, а лишь для одного из его измерений. Он считал применимой ее при анализе «цивилиза-ционных» (научно-технических) процессов, которые решительно противополагал непредсказуемым событиям, происходящим в сфере собственно культурного творчества. И здесь А. Вебер был достаточно последователен, так как без подобной реабилитации (пусть даже частичной) категории закона он не мог бы осуществить своего — «культур-социологического» — возврата к философии истории, отвергнутой его братом. А то, что это был именно возврат, — сомнений не вызывает.
4 Что и определяло своеобразие его методологической позиции как в противоположность позитивистам, так и в отличие от неокантианцев баденской школы.
245
Впрочем, и такой возврат А. Вебера был уже подготовлен, — хотя лишь в известной мере, ибо не вполне сознательно (на фоне его застарелого и зачастую агрессивного неприятия философии истории XIX в.), — идеей рациональности, заимствованной им у брата. У самого М. Вебера она толкуется как универсальная историческая тенденция, хотя и по-разному реализуемая в различных культурах. И не трудно заметить, каким образом эта идея преобразовалась в структуре универсально-исторической культур-социологии А. Вебера, оказавшись «снятой» в понятии цивилизации, которую он — подобно Шпенглеру — решительно противополагал культуре. При этом толковал он различие «цивилизации» и «культуры» не по-шпенглеровски «стадиально» (цивилизация как стадия — нисходящая — эволюции Культуры), а, если позволительно так выразиться, структурно. Цивилизация предстает у него как один из аспектов, одно из измерений исторического процесса — наряду (и одновременно) с культурным его измерением. Причем именно для цивилизационного измерения исторического процесса, являющегося, по его убеждению, «насквозь» рациональным (совпадающим с процессами рационализации отношения человека к «внешней» природе; к «природе» в качестве него самого, включая природу, данную ему изнутри — в виде «витальных влечений», и, наконец, к другим людям, воплощающим в себе единство «внешней» и «внутренней» природы), А. Вебер и сохраняет категорию закономерности и даже прогресса как закона поступательного развития.
Этот последний момент опять-таки должен был бы «развести» обоих братьев, поскольку М. Вебер с огромным сомнением относился к любому манипулированию категорией «прогресса» в социологии. Ведь он усматривал суть «парадокса рационализации», констатируемого им в связи с анализом тенденций современного (европейского) капитализма, именно в том, что этот самый «прогресс рационализации» (рациональности вообще) каждый раз ведет к «изъеданию» его собственной предпосылки самой идеи «поступательности» (или «совершенствуемости», как ее формулировали сен-симонисты вслед за своим богом и учителем): например, совершенствование производства ради расширения производства же неизбежно оказывается, по М. Веберу, разрушительной силой, воплощенным нигилизмом. И в результате рационализация как тенденция освобождения человека от природы, т. е. освободительная тенденция, все время рискует обернуться «скорлупой», исключающей его личную свободу. Порабощением того же самого человека-рационализатора самодовлеющим «производством ради производства», «прогрессирующая рационализация» которого оказывается тождественной сплошной бюрократизации
246
не только социально-технической, но и политической, и культурной среды человеческого обитания.
Впрочем, и такой «ход мысли» брата также не был чужд А. Веберу, который дал ему, быть может, даже более острый и «пронзительный» поворот, чем сам Макс Вебер. Однако даже это не побудило его отказаться от категории прогресса применительно к процессам «цивилизации» человека и человечества. Ему все еще казалось, что позитивный потенциал этого понятия не исчерпан целиком и полностью. Дело в том, что вопрос о прогрессе был нерасторжимо связан у него с другим, к которому фактически подвел его опять же М. Вебер и который стал для него центральным.
Это был вопрос о культур-социологических принципах подхода к всеобщей истории человечества, которые позволили бы понять ее как нечто целое вопреки убеждению о радикальной «гетерогенности» человечества, взятого как в диахроническом, так и в синхроническом его аспектах (что и вызывало глубокие сомнения относительно теоретической «релевантности» самого этого понятия: «А был ли мальчик-то? Может, мальчика и не было?»). Он-то и актуализировал в глазах А. Вебера вопрос о прогрессе — вопреки углублявшемуся, начиная с последней четверти прошлого века, «разочарованию в прогрессе». Ведь если нет «мальчика» — человечества как целого, то что же тогда является субстанцией «поступательного развития», о «прогрессивном развитии» чего можно вести речь? А если «мальчик» все-таки «был», то без понятия прогресса не обойтись. После смерти брата Макса, умершего в 1920 г., оба этих, как оказалось, органически взаимосвязанных вопроса крайне заострились не только для одного А. Вебера. Это и засвидетельствовал «скандал», вызванный появлением шпенглеровского «Заката Европы» — книги, продолжавшей свое триумфальное шествие по «закатившейся» Европе несмотря на то, что в каждой из европейских стран она была в высшей степени скептически воспринята «научным сообществом», включая и сообщество историков, которые констатировали множество фактических, мягко выражаясь, «неточностей» книги Шпенглера.
Как видим, сама эта постановка вопроса о культур-социологических принципах подхода к всеобщей истории человечества была завещана Альфреду Веберу именно его братом Максом. Вопрос этот встал перед ним независимо от шпенглеровского «скандала». Хотя, находясь в теоретической оппозиции к старшему брату, Альфред, с ранней юности стремившийся «догнать» (а, следовательно, и обогнать) его, не был склонен распространяться на эту тему. Боясь затеряться «в тени» своего знаменитого брата, А. Вебер гораздо чаще (и больше) говорил о том, что отличало его
247
подход от концепции Макса, чем о том, что сближало его с нею. Вернее, толкало на путь новых и новых заимствований из нее.
Не склонный в качестве социологического номиналиста (и методологического «индивидуалиста») оперировать «всеобщими» понятиями, —даже понятием «общества», которому он отказывал в предметной релевантности, — Макс Вебер с тем большим сомнением относился к понятию «человечества», не говоря уже о понятии «прогрессивного человечества», которым так любили (и любят до сих пор) оперировать приверженцы социологического реализма. Вместо этого он апеллировал к им же и отработанному в качестве центрального — культурно-исторического — понятия понятию рациональности, подчеркивая в каждом удобном случае необходимость конкретизации его содержания, обусловленного, по его убеждению, различием мировых религий и лежащих в их основании «картин мира». Различием, которое, в глазах М.Вебера, было настолько существенным, что не давало ученым права говорить о человечестве как о субстанциальном единстве, поскольку это означало бы гипостазирование чистой абстракции; а тем более - выстраивать единую «линию прогресса человечества».
Сам М. Вебер предпочитал говорить лишь о степени рационализации, осуществляемой в рамках той или иной мировой религии на базе соответствующей «картины мира». Рационализации, которая если чем и «верифицировалась», определяясь как более или, наоборот, менее успешная, то лишь мерой соответствия этим предпосылкам, каковые сами по себе были «нерациональными и не давали никаких оснований говорить при этом о «торжестве» или, наоборот, «крушении» разума вообще, т.е. о его, разума, прогрессе или регрессе. Ведь «прогресс» рациональности в рамках каждой из религиозно обусловленных «культур», претендовавших (или все еще продолжающих претендовать) на свою «всемирно-историческую роль», не мог бы, коль скоро была бы наконец достигнута его «цель», означать ничего иного, кроме рациональной экспликации иррационального содержания, таящегося в глубинах соответствующих «картин мира», получивших свое выражение в соответствующих «мировых религиях». Что же касается «всемирности» этих последних, то она означает лишь их притязание на мировое значение, которое определяет общее направление их борьбы друг с другом, не гарантируя ее результата.
В конечном счете эта идея стала определяющей и у А. Вебера, чья концепция «истории культуры как культур-социологии» оформилась на протяжении 1920-х годов, т.е. уже после смерти его брата, во внутренней полемике не столько с его воззрениями (хотя и с ними), сколько с концепцией О. Шпенглера. Ведь он принадлежал к поколению, которое отстояло гораздо дальше от
248
обоих Веберов, чем они друг от друга, поскольку их возрастная разница измерялась всего четырьмя годами. Идея культур-социологии истории, предлагаемой вместо философии истории, но не отвергаемой, как у М.Вебера, а как бы «вбираемой» ею, означает у А. Вебера попытку углубить рассмотрение исторического процесса до его понимания как некоей целостности, не совпадающей со временем существования человечества на земле. Ибо история, согласно его исходной посылке, имеет свое собственное «начало», отличное от «начала» человеческого существования на земле, равно как свою особую внутреннюю структуру и специфическую эволюцию. Ее фазы опять-таки структурно отличаются одна от другой. А это позволяет говорить о различных «типах» исторического процесса, сосуществующих друг с другом или сменяющих друг друга, но образующих целое истории лишь вместе.
О социологии истории (в отличие от философии истории, ищущей ее «смысла») у А. Вебера идет речь прежде всего потому, что реальным, фактическим содержанием исторического процесса для него является образование и взаимодействие «исторических тел» —как правило, глубоко конфликтное, предполагающее многообразные формы соперничества, взаимоподавления и войны. В структурировании этих конкретно фиксируемых «исторических тел» важную роль играют соцмо-культурные и соцыо-технические факторы, поскольку ни культура, ни техника не функционируют вне социальной среды. Но специфически культурная и собственно научно-техническая составляющие каждого из этих факторов имеют и свою самобытную фактуру, свою имманентную логику развития. И в качестве таковых они принадлежат особым областям, сферам, измерениям.
Специфически культурная составляющая факторов, участвующих в образовании «исторических тел», подчиняется особой ритмике культуры, где за периодами творческого подъема следует упадок творческих сил. Техническая (а затем научно-техническая) — логике, или разумности, цивилизации, где действительно осуществляется кумулятивное развитие. Воссоединяются же эти факторы — цивилизационные, с одной стороны, и культурные — с другой, лишь на почве третьего измерения внутренней структуры истории — собственно социального, вернее, социально-политического. Или, как предпочитает говорить А. Вебер, социально-организационного. На основе социальной организации, центром которой является государственно-полъгплческая структура, происходит структурирование хаотических человеческих конгломератов в более или менее устойчивые «исторические тела», — эти самодвижущиеся элементы (единицы) общего исторического процесса. Как видим, единственной сферой истории, подчиняющейся за-
249
кону прогресса и уже тем противостоящей однократности исторических свершений, рассыпающих ее как целое, оказывается сфера цивилизации. В этом пункте общего построения А. Вебера отчетливо прослеживается важный мотив, явно принадлежавший его брату Максу: идея «прогрессирующей рациональности» как сквозной «осм» истории. Именно она лежит в основе «цивилиза-ционного» измерения истории, опираясь на которое А. Вебер только и мог противостоять шпенглеровскому «циклизаторству», разрушающему целостность истории и лишающему историческую науку, — как и апеллирующую к ней историческую культур-социологию, — своего предмета.
Другое, не менее важное, заимствование у брата всплывает в рассуждениях А. Вебера, когда возникает вопрос о том, каким же образом происходит воссоединение первых двух факторов — культурного и цивилизационного как друг с другом, так и с третьим фактором — социально-политическим. Речь идет о понятии «констелляции» — уникальном сочетании в рамках ограниченного «пространства—времени» (М.М.Бахтин назовет его впоследствии «хронотопом») всех этих трех факторов. Сочетании, результатом которого и оказывается появление на свет некоего социально-исторического, политически организованного «тела». Будучи приуроченным к определенному «хронотопу» — «отрезку» времени, немыслимому вне определенного пространства, — неповторимое сочетание культурного, научно-технического и социального факторов получает качество «исторического тела», «впутанного» в многообразные взаимодействия с другими аналогичными «телами», встречающимися ему в рамках того же «хронотопа». Последнее — еще один аспект этой «констелляции», и вместе со всеми остальными в такой же мере участвующий в творении истории, в каком и являющийся продуктом этого «делания». Центром же истории остается «историческое тело» как активный «элемент» и в то же время «результат» взаимодействия «социо-культурных тел», волею судеб втянутых в рамку общего для них «хронотопа».
Через понятие «констелляции» А. Вебер оказался вовлеченным в русло не вполне органичной для него — неокантианской — мыслительной традиции, к которой он приобщился не без помощи своего брата (в свою очередь обязанного приобщением к ней Г. Риккерту). Ведь «историческое тело» — это не что иное, как «исторический индивидуум» Г. Риккерта и М. Вебера. Заимствованное А. Вебером из области риккертовски-веберовской гносеологии истории (теории исторического знания), это понятие было пересажено им на почву его своеобразной онтологии. «Исторический индивидуум» берется им как факт истории, сконструировавший себя (хотя и не без помощи культурно-ценностного фактора). Он
рассматривается как имеющий самостоятельное существование постигаемое без использования неокантианской процедуры «отнесения к ценности» в качестве основной и решающей Акцент на «телесности» исторического образования (вместо акцентирования его неповторимой «индивидуальности») должен был подчеркнуть здесь не столько «натуралистический» аспект рассматриваемой исторической «реалии» (хотя не обошлось и без этого - в пику неокантианству), сколько онтологический: структуру «существования» самобытного исторического факта, его объективность Но как оказалось, без неокантианских реминисценций, напоминающих о тайне происхождения понятий, заимствованных А Вебером у брата, здесь так-таки и не удалось обойтись.
ЛИТЕРАТУРА
!*•
о ^Ъ^ГАЛ- !?efn ZUF Staats" und Kultursoziologie. Karlsruhe, 1927
2. Weber A^ Kultursoziologie//Vierkandt A. (Hrsg.) Handwflrterbuch der Soziologie. Stuttgart, 1982. S. 81-90.
3. Weber A. Kulturgeschichte als Kultursoziologie. Munchen 1935
und Univer-
5. Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994.
250
РАЗДЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ
М.Вебер в зеркале неомарксистской критики
(Вторая половина 30 —40-е годы)
ВВЕДЕНИЕ
1. Начало неомарксистского спора с М.Вебером (М. Хоркхаймер)
Неомарксистская критика М. Вебера, которая в основополагающей работе М. Хоркхаймера «Традиционная и критическая теория» предстала как один из важнейших способов завоевания франк-фуртцами «жизненного пространства» на поле социологии, у непредвзятого читателя, знакомого с теоретико-методологическими «штудиями» автора «Протестантской этики», должна была вызвать ряд серьезных недоумений. Прежде всего должно было вызвать недоумение уже само причисление веберианства, формировавшегося, как мы могли уже убедиться, в далеко идущей полемике с тем, что отец-основатель Франкфуртской школы неомарксизма назвал «традиционной теорией», именно к числу теорий подобного рода. Казалось бы, уж кого-кого, а М. Вебера, одним из первых (наряду с Г. Зиммелем) осознавшего глубочайшую кризис-ность того состояния, в каком находилась именно традиционная социологическая теория, вдохновлявшаяся идеей «Прогресса» (О.Конт) и «естественно-исторической необходимости» (Маркс), и упорно пробивавшего путь к новому типу социально-гуманитарного знания, вводя социологию в круг наук о культуре, — именно его-то было труднее всего причислить к числу теоретических «традиционалистов». Наоборот, сам К. Маркс, у которого М. Хоркхаймер находит свою — не-, а, вернее, анти-традиционную — теорию, выглядит в методологическом отношении гораздо большим традиционалистом, чем М. Вебер!
И тем не менее последний фигурирует в хоркхаймеровской статье даже не просто как «один из» представителей «традиционной теории», но как «образцовый» ее представитель, на «примере» которого М. Хоркхаймер излагает свое представление о несостоятельности «традиционной теории», начиная свою критику ее основоположений с теоретико-методологической статьи М. Вебера
252
«Критические штудии из области логики наук о культуре» (посвященной, кстати сказать, полемике с историком Майером). Так что в конце концов получается, что произнося слова «традиционная теория», М. Хоркхаймер имеет в виду прежде всего автора этих «штудий», полемически направленных против того, что их автор сам в свое время относил к исчерпавшей себя теоретико-методологической традиции. А причисляя к ней М. Вебера, защитник — марксистской — «критической теории» конструирует тем самым весьма оригинально толкуемую «традиционную теорию», в которую включается ее действительный критик, но из которой исключается К. Маркс, несмотря на весь его методологический традиционализм, совершенно очевидный для методологов риккер-тиански-веберовского направления.
В связи со столь тенденциозным — расширительно-ограничительным толкованием традиционной теории в статье М. Хоркхаймера М. Вебер — последовательный критик сциентистски-позити-вистского натурализма в понимании социально-гуманитарного знания вообще и социологии (причисляемой им к наукам о культуре) в особенности — оказывается в одном ряду среди тех представителей «наук о человеке и обществе», которые, отражая общую тенденцию этих научных дисциплин, стремятся «следовать прообразу успешных естественных наук» [1, 14]. Предполагается, что к нему, как и ко всем остальным приверженцам «традиционной теории», относится и следующая тирада автора статьи: «В поздние периоды современного общества так называемые науки о духе и без того имели лишь неустойчивую рыночную цену; они должны были, плохо ли, хорошо ли, пытаться уподобиться более счастливым естественным наукам, применимость которых избавлена от всяких вопросов. Во всяком случае насчет тождественности их понимания теории не было никакого разногласия ни между различными социологическими школами, ни между ними и естественными науками. О проработанной и отшлифованной теории эмпирики не имели иного представления, чем теоретики» [там же]. И при этом — ни слова о том, что, во-первых, именно М.Вебер был одним из тех, кто не считал естественные науки «более счастливыми», поскольку их не вызывающая сомнений утилитарность обеспечивала бульшую стабильность их «рыночной цене». И что, во-вторых, он был первым, предложившим рассматривать социологию как одну из наук о культуре, которая — именно по этой причине —вовсе не должна была «уподобляться» наукам о природе, заимствуя у них и свою исследовательскую методологию, и способы ее философско-теоретического осмысления. И уж конечно, М. Хоркхаймер не сделал никакой оговорки относительно того, что М. Вебер, полностью разделяя виндельбандовски-
253
риккертовскую идею специфичности наук о культуре, а главное, причисляя к этим наукам также социологию, никак не мог принадлежать к числу тех, у кого не было «никаких разногласий» с другими социологическими школами, а в особенности с «естественными науками» в понимании теории, равно как и в толковании критерия оценки ее совершенства. Впрочем, если бы М. Хорк-хаймер согласился сделать такое исключение для М.Вебера, то под вопросом оказалось бы едва ли не самое главное в его теоретическом построении — предложенный им способ размежевания «традиционной» и «критической» теорий.
Дело в том, что марксистский принцип «классовости» (и соответственно «партийности»), который М.Хоркхаймер гипертрофировал, превратив его вслед за Г. Лукачем в онтологический — «ми-рообразующий» — принцип, требовал от него соблюдения принципа «структурного соответствия» (аналог гегелевского «тождества мышления и бытия») между «традиционной теорией», квалифицируемой им в качестве «буржуазной», и капитализмом, рассматриваемым неомарксистами со времен лукачевского бестселлера «История и классовое сознание» как целый «мир» — «тотальность» действительности, созданная буржуазией по своему образу и подобию. И коль скоро «традиционная теория» рассматривалась как «буржуазная», в ней во что бы то ни стало необходимо было найти черты, объединяющие всех ее представителей как «апологетов капитализма». А поскольку М. Вебер сам неоднократно свидетельствовал о своей «буржуазности», постольку в его социологической теории должно было быть тем больше «традиционности» и тем меньше того, что позволяло бы констатировать в ней благородные черты «критичности». Вот и оказался М. Вебер «приговоренным» к «традиционной теории», несмотря на всю его критичность по отношению ко всему тому, что было в ней действительно традиционного и противоречило его стремлению к теоретико-методологическому обновлению социологического знания.
Но была еще одна причина хоркхаймеровского «приговора» М. Веберу, на основании которого он был безвинно приговорен к «вечному поселению в Сибири» «традиционной теории». Дело в том, что каноном «критической теории» была для М. Хоркхай-мера, как и для всех неомарксистов (причем не только франкфуртских), теория К.Маркса, взятая в том виде, в каком она была развита в Марксовой «Критике политической экономии», т.е. в «Капитале». Но как раз к марксистской теории М. Вебер, при всем уважении к ее автору как ученому, разработавшему целый ряд эвристически ценных «идеальных типов», относился весьма скептически (в особенности в связи с непреодолимым стремлением К. Маркса отождествлять их с «законами» самой исторической
254
|реальности, обнаруживая тем самым свою теоретико-познаватель-|ную некритичность и общефилософский догматизм). А это в гла-"зах М. Хоркхаймера как своего рода соавтора «критической теории» (хотя и приписывавшего автору «Капитала» честь ее создания, именуя себя лишь одним из его интерпретаторов) должно было априори считаться совсем уж непростительным грехом, которого одного было достаточно, чтобы причислить такого грешника к представителям «традиционной теории». Так что оставалось лишь проиллюстрировать этот прискорбный факт на первом же оказавшемся под рукой примере, что и не преминул сделать М. Хоркхаймер в своей статье.
Такого рода иллюстрацией и стал в этом программном хорк-хаймеровском тексте фрагмент из упомянутых выше «Критических штудий» М. Вебера, где, — критически дистанцируясь от догматического представления об «исторической необходимости», на котором покоилось, по убеждению М. Вебера, традиционное представление о научности социально-исторического знания, — он сосредоточивает центр тяжести на категории причинности. Последняя при этом вполне сознательно соотносится им уже не с понятием «необходимости», а с понятием «возможности». Ибо в истории, как был убежден М. Вебер (полностью разделяя в этом отношении позицию основоположников баденской школы неокантианства), можно говорить лишь об индивидуальных, т. е. неповторимых и в этом смысле «случайных» событиях, которые уже невозможно подвести под какой-либо «закон», действующий со свойственной ему не-обходимостью. В этом и заключался смысл — в высшей степени критического в точном смысле слова — переворота, который совершался в науках о культуре благодаря усилиям В. Виндельбанда и Г. Риккерта, с одной стороны, и М. Вебера (присовокупившего к этим дисциплинам сперва «национальную экономию», а затем и социологию) — с другой.
Но таким образом, согласно М. Веберу, единственной точкой соприкосновения между естествознанием и обществознанием, свидетельствующей об их одинаковой принадлежности к науке, оказывалась категория причинности, причинно-следственной связи. Хотя именно в этом же пункте обнаруживалось и их далеко идущее различие, сопряженное с соотнесенностью этой категории с понятием необходимости в естествознании и отсутствием такого рода соотнесенности в обществознании. И вопрос для него поэтому вставал так: либо должна быть доказана применимость категории причинности не только в науках о природе, но и в обществознании в самом широком смысле, включая его в круг наук о культуре, либо придется отказать ему в праве притязать на научность своих объяснений вообще. Этот вопрос и обсуждается
255
М. Вебером в полемике с известным историком Э. Майером, выступившим с теоретико-методологическими размышлениями об особенностях исторического познания. А теперь посмотрим, как выглядит эта ситуация в изложении автора статьи о «традиционной и критической теории».
«Майер, — пишет М. Хоркхаймер, — считает невозможным, с точки зрения нашей способности дать ответ на него, и праздным вопрос о том, могла ли бы при отсутствии определенного волевого решения известных исторических персон все-таки стать фактом та война, которая была развязана ими. Вебер, напротив, хочет указать на то, что в таком случае вообще невозможно историческое объяснение. Он развил, присоединяясь к теориям фон Криза и таких авторов — юристов и политэкономов, как Меркель, Лифман и Радбрух, "теорию объективной возможности". Объяснение историка заключается, де, не... в возможно более полном перечислении всех участвующих (в исследуемом процессе. — Ю. Д.) обстоятельств, но в акцентировании связи между определенными, интересными для исторического процесса, составными частями события и отдельным детерминирующим процессом. Эта связь, следовательно, некое суждение, что война была развязана благодаря политике государственного мужа, сознательно преследующего свои цели, логически предполагает, что в случае неосуществления такой политики получился бы не тот эффект, на который он рассчитывал, а какой-то иной. Если утверждают определенную историческую причину, то этим всегда подразумевается, что, в силу известных правил опыта, при наличных обстоятельствах оказались бы значимыми иные определенные следствия. При этом правила опыта суть не что иное, как (правила) формулирования нашего знания об экономических, общественных и психологических связях. С их помощью мы конструируем вероятное течение (процесса), отбрасывая или включая в рассмотрение те из этих связей, которые должны способствовать объяснению» [там же, 16]. Далее идет ссылка на то место из веберовских «Штудий», которое было здесь изложено [2, 226 слл].
А вот и хоркхаймеровское резюме вышеизложенного: «Это — оперирование условными предложениями, примененными к данной ситуации. При наличии предпосылки относительно обстоятельств abed дблжно ожидать событие q, при выпадении d — событие г, при включении g — событие s и т. д. Такая калькуляция является принадлежностью логических строительных лесов исторической дисциплины, так же как и естествознания. Это -способ существования теории в традиционном смысле» [1, 17]. Так выглядит эксплицированное (причем скорее уже задним числом) обоснование того хоркхаймеровского «приговора», на ос-
256
новании которого веберовское учение было причислено к «теории в традиционном», т.е. «некритическом», «догматическом» и т.д. смысле. Однако на этом основании можно было бы зачислить в ту же категорию и самого К..Маркса, которому случалось обмолвиться в том смысле, что в теории столько же науки, сколько в ней математики (в отличие, скажем, от «буржуазного» О. Конта, высказывавшегося против применения математических методов в социологии).
Однако важно здесь иметь в виду и нечто другое, также бросающее тень сомнения на способ хоркхаймеровского обоснования принадлежности веберовского учения к «традиционной теории». Веберовский логический анализ причинной связи социокультурных событий, не характеризующейся «естественной» (или, как у К. Маркса, «естеестиоенно-исторической») необходимостью в силу неповторимости каждого из них, равно как и элементов, их составляющих, а потому выражаемой в условном суждении по принципу: «если... то», еще не дает основания квалифицировать его (анализ) как математическую «калькуляцию», что позволило бы отождествить аналитический прием социолога М. Вебера с методологией естествоиспытателя. И не дает не только потому, что его анализ далек от такого рода «калькуляции» уже сам по себе, в силу его чисто логической структуры (которая, хотя и поддается в определенной степени математизации, но имеет качественно иную природу). Но прежде всего потому, что «события» и их «элементы», какими опе-рирует здесь М. Вебер, организованы, по его убеждению, смысло-аым, а не вещественно-телесным образом, о чем, судя по тогдашней его статье, М. Хоркхаймер еще и не подозревал. А ведь «пока в голове нет идеи глаза не видят фактов» (И. П. Павлов), и М. Хоркхаймер, не представлявший в те времена никакой иной альтернативы марксистскому (т.е. «материалистическому») пониманию истории, кроме «буржуазно-идеалистической», что называется, «в упор не видел» в цитируемых им веберовских «Штудиях» третьего варианта теоретической концептуализации истории - истории, понятой как процесс отнесения социальной реальности к культурообра-зующим ценностям. Процесс, в котором человек утверждает — и реализует свою свободу: свободу выбирать среди многих ценностей ту, на которую он будет ориентироваться в своей деятельности как на основополагающую, и свободу поступать в соответствии с избранной им ценностью.
И не мог М. Хоркхаймер увидеть этой новой перспективы понимания истории перспективы, надо сказать, ничуть не менее критической, чем марксистская (если, разумеется, не отождествлять критичность и революционизм), — в прочитанных им веберовских «Штудиях» по той причине, что над его историческими
257
> — 3791
воззрениями полностью господствовал гегельянски-марксистский детерминизм с его идеей универсальной необходимости, определяющей общее течение как природных, так и социально-культурных процессов. Этот детерминизм все время ставит М. Хоркхай-мера перед перспективой «элиминирования» индивида не только из социально-исторического «процесса» в самом широком смысле (так что его уже едва ли возможно было бы отличить от кафкиан-ского «Процесса»), но из специфически культурного процесса в узком смысле, например, процесса научного открытия.
Читаем хоркхаймеровскую статью: «Как использование физической природы, так и использование определенных экономических и социальных механизмов требует формования материала науки, как оно дается в процессе его упорядочивающего приспособления посредством гипотез. Технический прогресс буржуазного века нельзя отделить от этой функции научного производства. С одной стороны, благодаря ей факты делаются полезными для знания, которое поддается оценке при данных отношениях, с другой стороны, знанию обеспечивается применимость к фактам» [там же]. А вот и вывод, который делается на основании аналогичных рассуждений уже на следующей странице: «И как влияние материала на теорию, так и применение теории к материалу также является не только имманентно научным, но одновременно общественным процессом. В конечном счете, отнесение гипотез к фактам осуществляется не в головах ученых, но в индустрии» [там же, 18]. В общем, в ученой голове нет, вроде бы, особой необходимости: все решает за нее сам «технический прогресс буржуазного века».
Таков, в общем-то, логически неизбежный вывод, вытекающий из социологического реализма, унаследованного «критической теорией» от К. Маркса. И действительно: как этот вывод, так и предпосылки, лежащие в его основании, противостоят социологическому номинализму М.Вебера настолько радикально, что неомарксисты (особенно ранние) просто переставали слышать его, когда он начинал говорить о самых важных для него вещах. И они должны были проделать достаточно длительную (и столь же мучительную) эволюцию, чтобы приблизиться к пониманию резонов социологического номинализма, не редуцируя его к «буржуазному индивидуализму» или «ложному самосознанию буржуазных ученых в либеральную эпоху» [там же, 20]. А пока причисление социальных мыслителей веберовского масштаба к представителям «традиционной теории» освобождало приверженцев «критической теории» от целого ряда «неудобных вопросов», заранее квалифицируя их как псевдопроблемы, порождаемые «ложным сознанием» теоретиков, изуродованных капиталистическим разделением труда.
258
Но кроме того такой способ деления социальных теоретиков на «чистых» и «нечистых» оказался функциональным для М. Хорк-хаймера и в ряде других отношений. Прежде всего он давал ему возможность просто-напросто игнорировать то, что уже было сделано до него исследователями, приписанными им к «традиционной теории», излагая от своего имени (то бишь от имени «критической теории») идеи, не принадлежащие ни к числу его собственных открытий, ни к открытиям «основоположника критической теории». Так, например, продолжая свою критику «традиционной теории», персонифицированной в его статье сперва М.Вебером, явно близким к баденской школе неокантианства, а затем Г. Ко-геном — основоположником Марбургской школы неокантианства, М.Хоркхаймер пишет: «Дает ли открытие нового разнообразия в отдельных областях неорганической или органической природы... повод для изменения старых классификаций или для возникновения новых — ответ на этот вопрос нельзя выводить из одной лишь логической ситуации. Теоретики познания вынуждены здесь обращаться за помощью к понятию целесообразности, лишь по видимости имманентному их науке. Будет ли новая дефиниция предложена в качестве целесообразной и как это произойдет — зависит поистине не только от требования простоты и последовательности системы, но, кроме всего прочего, также и от направления и целей исследования, которые невозможно ни объяснить из них самих, ни, в конце концов, даже просто сделать предметом обсуждения» [там же, 18].
Быть может, эта критика и справедлива по отношению к Г. Когену с его стремлением построить систему знания, дедуцируемую посредством инфинитезимального исчисления из понятия «бесконечно малого». Однако по отношению к М.Веберу, настаивавшему на в высшей степени значительной роли, какую играет в процессе построения теории (как, впрочем, и в любом конкретном исследовании) точка зрения ученого, выбор которой обусловлен не логически, а аксио-логически, т. е. в зависимости от предпочитаемых им ценностей, ее никак нельзя признать справедливой. Тем более что в риккертовски-веберовском введении аксиологического мотива в «наукоучение» нельзя не почувствовать момента неосознанной полемики с когеновским дедуктивизмом, заставляющим вспомнить о гегелевском панлогизме (хотя и выступавшим у Г. Когена в форме своеобразного «панматематизма»).
И в этом пункте то, что М.Хоркхаймер называл «традиционной теорией», оказывалось настолько глубоко расколотым — причем, именно по вопросу о «теоретичности» теории, — что уже здесь возникало сомнение в соответствии этого понятия своему собственному содержанию. Во всяком случае становилось оче-
259
видным, что обосновать единство этого понятия, ссылаясь на тождественность логико-методологической структуры подводимых под него «наукоучений» (пусть они персонифицируются всего-навсего двумя именами — М.Вебера и Г. Когена), никак невозможно. А коль скоро в составе того, что было названо в статье М. Хорк-хаймера «традиционной теорией», подразумевалась также и вебе-ровская теория, то для обоснования необходимости «подняться» от нее к «критической теории» было уже недостаточно констатировать факт «гипостазирования логоса» [там же, 20] у Г. Когена. Если же принять во внимание факт существования у М. Вебера глубоко продуманной и широко разветвленной социологической концепции «интеллектуальных слоев» (причем, не одного только буржуазного общества, как в хоркхаймеровской статье), то не придется рассматривать в качестве решающего преимущества «критической теории» по отношению к веберовской «традиционной» также и ее социологизм: социологизирующую критику «отделения частичного интеллектуального процесса от целостности исторического праксиса» [там же, 21].
Кстати, несколько слов об идее «целостного исторического праксиса», которую М.Хоркхаймер заимствовал у Г.Лукача (выпустившего один из первых неомарксистских трактатов четырнадцатью годами раньше, чем появился рассматриваемый хоркхайме-ровский трактат), так же как и идею радикальной «созерцательности буржуазного сознания», которая у его последователя легла в основу толкования «традиционной теории». Первая из этих идей, первоначально извлеченная Г.Лукачем из «Капитала» К.Маркса, однако развитая в философско-историческую концепцию на перекрестке влияний, с одной стороны, зиммелевской «Философии денег», а с другой — веберовской «Протестантской этики» (в особенности второго параграфа первой статьи), была связана с комплексом марксистских представлений о миропреобразующей роли труда. Под влиянием Г. Зиммеля и М. Вебера она превратилась у него в идею его ^прообразующей, миросозидательной роли: история человечества предстала как история возникновения социокультурных миров, различающихся не только социально-экономически, политически и идеологически, но и «материально», т.е. с точки зрения коренной противоположности присущих этим мирам способов структурирования самой материи. Так что вышеупомянутая «целостность исторического праксиса» — это не что иное, как все та же тотальность конкретно-исторически существующего мира, создаваемого по своему образу и подобию общественными классами, сменяющими друг друга в качестве «субъектов» истории. Об этой тотальности «космоса», возникшего в процессе капиталистической рационализации, носителем которой была в но-
260
вое время западноевропейская и североамериканская промышленная буржуазия, говорил еще автор «Протестантской этики», вызвав возглас одобрения даже у своего всегдашнего оппонента В. Зомбарта. Однако в хоркхаймеровской статье-трактате о тех же вещах говорится так, как если бы они были вовсе неизвестны таким социальным мыслителям, как М. Вебер. И это, очевидно, лишь потому, что в трактате М. Хоркхаймера ему была отведена совсем другая роль — персонифицировать «традиционную теорию».
Однако несмотря на все эти, мягко выражаясь, «неувязки» хоркхаймеровская «квалификация» М.Вебера приобрела характер догмы в рамках неомарксистской «школы», сложившейся в начале 1930-х годов вокруг франкфуртского Института социальных исследований, возглавляемого М. Хоркхаймером. Слишком уж от многих неудобных вопросов избавляла она молодых приверженцев заново открываемого марксизма, которые стремились не только «критически дистанцироваться» от старшего поколения марксистов, но и самоутвердиться в качестве единственных обладателей «подлинно критического» мышления в эпоху «позднего капитализма». Слишком уж удобной была предложенная М. Хоркхаймером парадигма освоения (а, вернее, присвоения) веберов-ского теоретического наследия в форме его «марксистской критики», открывавшая заманчивые перспективы сообщения «второго дыхания» марксизму — жизни под знаком «нео».
Критически «разоблачать» (вскрывая «классовую подоплеку») у М. Вебера все то, что фактически подрубает самые глубокие корни марксистского вероучения, свидетельствуя о мифологично-сти этой «науки об обществе», но в то же самое время заимствовать у него, не называя его по имени, все, что могло придать этой наукообразной мифологии вид подлинно современной теории нынешнего состояния мира, — таков смысл этой парадигмы, такова ее основная цель. Однако любопытно, что для достижения этой цели, — предполагавшей, как нетрудно заметить при первом же ознакомлении с хоркхаймеровским трактатом, все то же разоблачение «традиционной теории» за ее «буржуазную научность» или, что то же самое (в силу исходного отождествления научности и буржуазности), «научную буржуазность», — нужно было прежде всего «освободить» от притязаний на научность — не только «подлинную», но и научность вообще—также и противополагаемую ей марксистскую теорию. Ведь только при этом условии можно было получить право критиковать «традиционную теорию» — и веберовскую социологию истории как одну из ее «персонификаций» — уже за одно то, что она, несмотря на всю новизну ее подходов, не порывала с научной традицией вообще и в этом отношении в самом деле оставалась «традиционной»; хотя
261
речь шла при этом о традиции, выходившей далеко за пределы буржуазного общества и уходившей своими корнями в седую древность.
Вот откуда проистекают притязания «критической теории» на тот совершенно особый род не- и даже анти-научности, который должен обеспечить ей свердг-научную позицию, дающую возможность критиковать (или, что здесь то же самое, разоблачать) любую теорию, претендующую на научную строгость в определении своих исходных понятий и аккуратность в обращении с ними, за «буржуазность», то есть «созерцательность», то есть порабо-щенность «фактичностью» (опять-таки «буржуазной», вернее, уже «позднебуржуазной») и, следовательно, за буржуазную апологетику существующего. А коль скоро такой вывод относительно всех социальных мыслителей, причисленных к «традиционной теории», предопределен уже заранее, то, как говорится, «к черту подробности»; и в конкретном доказательстве безнадежной апологетично-сти любой социальной теории, желающей оставаться в русле научной традиции, в общем-то уже нет никакой необходимости.
Важно было с самого начала отождествить любой род научности с «буржуазной апологетикой», а разрыв с нею объявить подлинной «критичностью» (теоретический коррелят по-марксистски толкуемой «революционности»), — и дело в шляпе: искомая позиция «сверху» по отношению к научно-теоретическим исканиям в социологии XX в. была обеспечена на десятилетия вперед. Тем более что ведь и сама наука, как и всякий другой продукт человеческой деятельности, отнюдь не является чем-то совсем уж «безгрешным»1, и ее всегда есть за что критиковать, — хотя, быть может, и вовсе не за то, что она — наука, как это получилось у неомарксистов.
Однако М. Хоркхаймер в своей статье-трактате о «традиционной и критической теории» пытался, опираясь на весьма специфически истолкованного К. Маркса, обосновать право неомарксистов критиковать ее как раз за то, что она — наука, т. е. выработанный человечеством на протяжении долгих тысячелетий способ дисциплинирования ума: наука как интеллектуальная дисциплина — совокупность такого рода «дисциплин». А на этом основании М.Вебер—автор знаменитого доклада о науке как призвании и профессии (который можно считать его теоретическим завещанием, обращенным как раз к тому самому молодому поколению, к какому принадлежал и М. Хоркхаймер), подлежал неомарксистскому критическому остракизму едва ли не в первую очередь.
Или сообщающей «безгрешность» людям, посвятившим себя ей.
262
2. Адорновский способ «критического освоения» веберовской категории рациональности * ••
Особенности критической ассимиляции перспективных идей вебе-ровского социологического учения, парадигму которой задал для франкфуртцев М. Хоркхаймер, были бы освещены далеко не полностью, если бы мы ограничились рассмотрением лишь названной его работы, сколь бы программное значение для франкфуртского неомарксизма она ни имела. А потому есть смысл дополнить хорк-хаймеровский пример критикующего присвоения тех или иных понятий веберианства еще одним — адорновским, который также весьма показателен для франкфуртского способа работы с вебе-ровским теоретическим наследием. Для начала мы ограничимся лишь адорновским использованием категории рациональности, которая является основополагающей и для теоретической социологии М. Вебера в целом, и для того ее специального раздела, каковой есть смысл выделить особо: для его социологии истории, понимаемой им как история различных социокультурных типов рациональности.
При этом следует учесть, однако, что Т. В.Адорно в своих критически утилизующих интерпретациях М. Вебера ориентировался всего лишь на один социально-исторический тип рациональности, а именно западноевропейский, причем рассматривая его одновременно и слишком узко и слишком широко. Слишком узко в том смысле, что сопрягается он им только с одним типом социального действия, а именно целерациональным, а слишком широко — в том смысле, что этот тип деятельности, характеризуемый Адорно как «буржуазно-угнетательский», «буржуазно-эксплуататорский», распространяется на всю историю Запада с догомеровских времен и вплоть до «позднекапиталистической эпохи».
Благодаря этому делается следующий шаг по пути онтологи-зации веберовских — «идеально-типически» толкуемых — понятий и категорий (т. е. относящихся к теоретико-познавательному уровню), начало которой2 было положено уже Г. Лукачем, а затем М. Хоркхаймером. Рациональность, взятая у М. Вебера совершенно абстрактно, как чисто формальная — таков теоретико-методологический смысл его понятия «формальной рациональности» — изначально фигурирует у Т. В. Адорно как синоним «буржуазности». Иначе говоря, она уже в качестве «формальной» (и именно в этом качестве) берется в содержательно-социологическом значении и смысле. При этом непозволительно широко используется тот факт, что в своих конкретных исследованиях М. Вебер, употреблявший это понятие в качестве «идеально-типического» (т. е.
! Если не учитывать то, что сделал X. Фрайер.
263
чисто инструментального, позволяющего проследить всего лишь одну из социально-исторических тенденций, отвлекаясь от множества других и, конечно же, не вынося категорических суждений о «закономерностях развития» ее), не считал нужным вновь и вновь подчеркивать гипотетичность своих выводов. При использовании этого познавательного инструмента чисто марксистским способом, в основе которого лежал гегельянский принцип тождества мышления и бытия, как Т. В. Адорно, так и другие неомарксисты создавали вместо неокантиански ориентированной социологии истории М. Вебера то, от чего он не уставал открещиваться: философию истории, «субстанцией* которой оказывалась «буржуазная рациональность».
Таким образом происходил своеобразный возврат к гегелевскому идеализму. Правда, теперь это был весьма парадоксальный идеализм — так сказать, идеализм наизнанку. Ибо на месте прежнего — абсолютного, т. е. божественного, Разума оказывался теперь разум секуляризованный: «рациональность». Причем, секуляризованный не на веберовский манер, что означало помещение этого разума в жесткие теоретико-познавательные границы, а совсем иным способом. С одной стороны, он был ограничен, ибо теперь фигурировал исключительно как «буржуазный»: «буржуазная рациональность». Но, с другой стороны, был признан в своей «де-миургической» (т.е. онтологической) значимости, — хотя «мир», созданный этим Демиургом, признавался как нечто скорее дьявольское, чем божественное: «этот кошмарный, кошмарный, кошмарный мир».
Фактически Т. В. Адорно исходит из социологической схемы Вебера, осуществляя то, что можно было бы назвать ее «материалистическим перевертыванием» с головы на ноги. Он отправляется от веберовской идеи «рациональности» гораздо более решительно, чем Вебер, настаивая на ее исторически условном — «буржуазном» — характере. И если Вебер в качестве либерала рассматривал эту рационализацию как нечто «нейтральное»: как «судьбу» западной цивилизации, с которой необходимо считаться, тем более что она несет с собою не только отрицательные, но и положительные возможности, —то радикал Адорно относится к ней принципиально иным образом. Он бунтует против этой «судьбы», и по этой причине рационализация выступает в его представлении не как своеобразное единство положительных и отрицательных моментов, как бы нейтрализующих друг друга, а в качестве чисто негативной субстанции, противостоящей человеческой индивидуальности, уродующей эту индивидуальность. Веберовское понятие формальной рациональности начинает отождествляться в глазах Адорно с Марксовым понятием отчуждения, во всяком случае он
264
все чаще истолковывает ее не иначе как именно в аспекте этого понятия. И таким образом формальная рациональность получает у Адорно уже известные содержательные черты, ее формализм выступает как реальная противоположность субстанциальности человека: рациональность как реальное отрицание «нерационализуемой» человеческой индивидуальности, как ее упрощение и искажение, причем не только в теории, но прежде всего на практике.
В содержательном аспекте формальная рациональность выступает, по мнению Адорно, как основной принцип буржуазного общества, пребывающего в постоянной погоне за прибылью, которая приводит его к абсурду — к совершенно иррациональному итогу: производству ради производства. Ради этого итога, ради этой абсурдной цели и осуществляется, оказывается, прогрессирующая рационализация человеческой природы — как внутренней, так и внешней. Иными словами, буржуазная рационализация оказывается орудием, средством достижения совершенно иррациональных целей: содержанием формального рацио оказывается иррационализм. А это значит, что формальная рациональность является на деле отчуждением, извращением истинной разумности, т. е. «логики самого дела», которая должна быть логикой человеческого существования, свободного развертывания человеческой природы, а не логикой бесконечно возрастающего производства, выступающего в качестве самоцели.
Но в связи с такой постановкой вопроса основной проблемой у Адорно оказывается даже не отношение формальной рациональности к содержательной жизни индивидуума, взятого в качестве носителя культуры, соотносящего реалии своего существования с ценностями истинного, доброго, прекрасного и т. д., а нечто существенно иное. Ибо Адорно ставит вопрос о новой фазе развития «позднебуржуазного общества», на которой веберовская «формальная рациональность» продвинулась значительно дальше, чем это было в первой четверти нашего века: теперь она подчинила себе многие из тех сфер, которые Вебер еще считал нерационализуемыми, т. е. неутилизуемыми, поскольку они связаны с сугубо интимными проявлениями человеческой личности. Все больше из того, что Вебер считал в культуре неформализуемым и нерационализуемым, было не только формализовано и рационализовано, но и включено в процесс «индустрии культуры», подчиненной принципу «технологического рационализма». По этой причине основной проблемой выступает — в концепции Адорно — отношение между «природой» (как внутренней, так и внешней) индивида, с одной стороны, и рациональностью, включающей «индустрию культуры», — с другой.
Основным противоречием оказывается, таким образом, не ве-
265
беровская антиномия между «землей», рационализуемой с помощью науки и техники, и «небом», исполненным «войной богов», а совсем иное противоречие: между «природой» человеческой индивидуальности и всем «рационализированным», т.е. извращенным и отчужденным, миром человека. В этой метаморфозе была известная логика. Дело в том, что и принцип «рационализации», господствующий в «земном» мире, осваиваемом с помощью науки и техники, и «принцип судьбы», господствующей в «небесах», раздираемых враждой богов, — оба были отмечены у Вебера известной «амбивалентностью». Каждый из них и особенно первый характеризовался как положительным, так и отрицательным моментом. И стоило только (что и сделал Т. В. Адорно) несколько сместить акценты в их трактовке, как оба представали в своей чисто негативной ипостаси. В этом случае рациональность, господствующая в мире освоения природы, и «судьба», господствующая в сфере «войны богов», оказывались одинаково враждебными человеку, его индивидуальности; и первый, и второй принципы сливались воедино — скажем, в понятии отчуждения. Тогда оказывалось, что принцип судьбы только потому господствует в царстве идеалов и ценностей, что всепоглощающая буржуазная рациональность извратила все человеческие отношения, представив все, связанное со свободой индивида, как нечто иррациональное. И что иррациональность идеальной сферы человеческого существования есть не что иное, как следствие ложной рациональности, подчинившей себе область его материального существования и давящей на все иные измерения человеческой личности.
Словом, с какой бы стороны ни начинать истолкование вебе-ровской концепции в духе левомарксистского радикализма, оно все равно приводило к одному и тому же выводу о противоречии между природой человеческого индивида и его миром, оказавшимся под властью принципа рациональности. Этот вывод, между прочим, таил в себе негативно ориентированные возможности, на которые, как мы помним, Макс Шелер указывал еще в связи с критикой веберовского номинализма. В сфере музыкально-социологической концепции Адорно, базировавшейся как раз на этом выводе, они реализовались в достаточной мере отчетливо и выразительно. К характеристике этой концепции мы и переходим, так как именно здесь дальше всего зашла его «рецепция».
К соответствии с новым толкованием рациональности — как капиталистического отчуждения — Адорно вводил любопытные изменения, в частности, в веберовскую концепцию «рациональных и социологических оснований музыки». У Вебера рационализация выступала как основная закономерность музыкального развития, в особенности в европейской музыке нового времени. В общем и
266
целом она представляла собой частное выражение общего закона овладения человеком природой. В качестве историка и социолога Вебер интересовался лишь теми конкретными формами, в которых осуществлялась эта рационализация музыки, — формами, связанными с социально-историческими особенностями развития музыки в Европе: с типом музыкальных инструментов, особенностями традиций — мелодических и гармонических, специальными задачами, которые ставились перед музыкой различными внему-зыкальными инстанциями, и т. д.
Выяснение же логики этого процесса рационализации и оценка ее результатов на различных этапах исторического развития — это, по Веберу, было делом музыковедов, музыкальных критиков и эстетиков. Правда, в характеристике процесса рационализации в музыке (как и рационализации вообще) Вебер проявлял известную двойственность: в одних случаях он рассматривал рационализацию как всеобщую закономерность развития музыки, которая лишь более отчетливо выявилась в Европе в новое время, в других же характеризовал ее как специфически западную тенденцию, которую при желании можно было истолковать как феномен новейшей европейской эпохи («модерна»).
От этой вот двойственности и освобождает Вебера Адорно, для которого рационализация музыки предстает лишь как «буржуазная» и, следовательно, отчужденная и отчуждающая. Процесс рационализации в музыке предстает у него как крайне противоречивый, но в общем-то однозначно характеризуемый в конечном итоге знаком «минус». Подобно тому как в области внешней природы человека рационализация означала приумножение его производственных возможностей, но одновременно подавление и вытеснение его природных влечений, рационализация внутренней природы человека означала и увеличение возможностей господства над нею, и в то же время ее искажение и извращение. Буржуазная рационализация, по Адорно, не вела и не могла вести к гармонии индивидуального и общественного начал человеческого существования, к синтезированию требований его природы и потребности общества: они находились в антагонистических отношениях друг с другом, и последние выступали по отношению к первым как запреты. Развитие и углубление такой рационализации могло вести лишь к расширенному воспроизводству этого антагонизма; и чем больше была рационализирована музыка, тем больше она извращала и вытесняла истинные — природные — импульсы индивида, выступая как орудие такого извращения и вытеснения.
Правда, на заре буржуазного развития, когда рационализация в музыке еще только утверждала себя — в противоположность иным способам отчуждения человеческой индивидуальности, свой-
267
ственным предшествующему периоду, этот разрыв еще не давал о себе знать так остро. Иллюзия возможной гармонии индивида и общества еще не была насквозь фальшивой утопией и несла определенный заряд революционного отрицания. Но как только эта иллюзия была разоблачена реальным буржуазным развитием, гармония индивида и общества, представленная в музыке, предстала уже не как мечта о будущем, хотя и утопическая, но толкающая к революционному действию, а как ложное сознание, идеология в точном смысле этого слова. Ибо реально речь шла не о достижении упомянутой гармонии, а о подавлении личности буржуазным обществом, природы индивида — буржуазной рациональностью. Утопия гармонии, прикрывающая реальную дисгармонию, имела смысл лишь как призыв к борьбе за действительную гармонию, но как только она перестала быть таковым, она потеряла свой характер утопии, стала простым ханжеством: требованием, осознающим свою неосуществимость.
Утопизм позиции тех, кто призывал к борьбе за реальную гармонию, оправдывал обращение к широким массам слушателей, которые также были одушевлены этой утопией: массы платили за все звонкой монетой реального революционного деяния. В ситуации же, когда утопия была разоблачена и низведена на уровень сознательно или бессознательно культивируемого ложного сознания, обращение с нею к массам есть, согласно Т. Адорно, не что иное, как распространение этого ложного сознания, этой идеологии. В искусстве, в музыке это равнозначно насильственному навязыванию конкретному индивидууму абстракции «всеобщего», противостоящего ему, и уже даже в утопии больше не осознаваемого в качестве чего-то родственного ему, близкого его индивидуальности. Музыка, продолжающая настаивать на утопии, превратившейся в ложное сознание, становится идеологией, теряет характер истинности. Этот характер сохраняет только та музыка, которая уже не скрывает, что принцип рационализации, которым она руководствуется — и не может не руководствоваться, противостоит человеческой индивидуальности как принцип эксплуатации. И пытается теперь выразить индивидуальность вопреки этому принципу, вопреки своей необходимости подчиняться ему. Впрочем, если верить Т. Адорно, процесс становления такой музыки был длительным и сложным, и должны были пройти многие события в музыке XIX столетия, прежде чем он дошел до конца, породив «новую музыку» — истинную в точном смысле слова.
В числе этих метаморфоз Адорно, «утилизуя» веберовскую идею «WERTFREIHEIT», называет прежде всего «эмансипацию» музыки от чуждых ей «функций» (по Веберу, ценностей) религиозного, морального, политического и т. д. характера. В ходе этой
268
эмансипации музыка, по Адорно, во-первых, освободилась для своей основной —чисто эстетической функции, во-вторых, оказалась один на один со своей эстетической антиномией — антиномией нерационализируемого индивидуального и формально-рационального всеобщего, наконец, в-третьих, потеряла свои прежние контакты с публикой, поскольку они базировались на чуждых музыке функциях, а не на эстетическом сознании специфически-музыкальной антиномии. Не имея возможности установить контакт с публикой внутренним образом, основанным на постижении этой антиномии, музыка должна была устанавливать его внешним образом: в форме разрыва всяких коммуникаций с публикой, порождающего напряженность отношений музыки и общества. Этот конфликт как раз и моделируется в напряженности взаимных отношений между индивидом и рациональным обществом, которые силится передать истинная музыка в противоположность идеологической, снимающей это напряжение.
Но при этом возникал парадокс. Музыка, которая следовала своей собственной логике развития, не оглядываясь на публику («буржуазную публику») и решая свои собственные противоречия, ассимилировалась этой самой публикой, которой импонировала эта музыка именно своей отверженностью, именно тем, что она представлялась жилицей иного мира. Это произошло уже с романтической музыкой, а затем — все более и более быстро — буржуазная публика воспринимала новые и новые тенденции, связанные со стремлением музыки отделиться от этой публики, противостать ей. После второй мировой войны было достигнуто полное совпадение художественной актуальности того или иного направления и его «рецепции» буржуазной публикой. Впрочем, это была «рецепция» без понимания; ибо буржуазная публика приветствовала музыку как раз за то, чего в ней было меньше всего: за ее видимость асоциальности.
Речь идет, по утверждению Т. Адорно, именно о видимости асоциальности, ибо истинная музыка, противопоставляя себя обществу, моделирует в своей структуре это противостояние, вбирает в себя свои конфликтные отношения с публикой. Асоциаль-ность музыки — это асоциальность вторичного порядка, подобно, скажем, «асоциальности» руссоизма или робинзонады; речь идет об асоциальности, выражающей определенный тип отношений, сложившихся в обществе, в частности — взаимоотношений между личностью и обществом. Эти отношения не только моделируются самим фактом напряженного противостояния музыки обществу, они вбираются музыкой в свою собственную структуру, в сложную структуру отношений между рациональностью музыки и ее выразительностью. И, стало быть, те, кто принимает всерьез ви-
269
димость асоциальное™ музыки, кто рассматривает эту музыку вне ее отношения к обществу, интериоризованного в ее собственной структуре, ничего в ней не понимают. А тем самым и музыка, не понятая в своем содержании, овеществляется, замыкается, предстает как простой рыночный «товар», потребляемый в качестве «вещи». Так, согласно выводу Т. Адорно, буржуазное общество ассимилирует искусство, представляющее собой его отрицание, — ассимилирует, низводя на уровень всех других «эстетических благ», на уровень потребительской идеологии. Искусство, которое хотело бы выступать против буржуазного общества, принудительно втягивается в его механизм.
Искусство, желающее тем не менее сохранить свою позицию противостояния буржуазному обществу, рефлектирует по поводу всех этих противоречий, вбирает в свою структуру итоги этой рефлексии. Искусство становится своей собственной критикой: критикой самого себя, критикой своих отношений к обществу, критикой своей критики этих отношений и т. д. — как во всякой бесконечной рефлексии.
Это, впрочем, не означает возврата на субъективистские позиции: субъективизм не есть альтернатива анонимному объективизму принципа «буржуазной рационализации». Индивидуализм и связанный с ним субъективизм — это категории буржуазного общества, падающие вместе с «падением» самого этого общества: его вступлением в свою «позднебуржуазную» фазу — фазу «организованного», «индустриального» общества. Поэтому попытка апеллировать к субъективизму и индивидуализму была бы фальшью, прикрытием реальной ситуации, в пределах которой воля субъекта ничего не значит — тем более что и она «программируется» индустрией культуры, всей системой идеологических воздействий на индивида. Но к чему же должно взывать искусство, если оно хочет быть истинным? К тому, что останется в итоге критики «неистинного» искусства. Критика же выясняет следующее.
1. Неистинность искусства связана уже с его существованием в качестве «видимости». Ибо: а) здесь скрывается то обстоятельство, что искусство обязано своим существованием «общественному разделению труда — духовного и телесного», которое должно быть разоблачено и выявлено в структуре искусства, произведения («раз-облачительские» реминисценции 20-х годов); б) его эстетическая «целостность» заставляет забыть, что оно «сделано», а потому оно кажется чистым воплощением духа в материи, «независимо от естественных связей и их необходимого опосредствования через труд»; в) эта концепция произведения, замкнутого в самом себе, предстающего в виде «тотальности», есть последыш великой метафизической системы, философски разбитый импульс которой спасся в эстетической форме.
270
2. Согласно основной предпосылке этой метафизической систе-I мы, истинное есть целое, а целое есть истина; иначе говоря, все ! права оказываются на стороне всеобщего, «тотальности» моментов, I что же касается индивида, то он и есть «момент» этой тотальности i и истинен в качестве такого момента. Однако после того как стало | очевидным, что прогресс культуры и цивилизации осуществляется | за счет подавления индивида, ценой вытеснения здоровых импульсов его природы, нельзя утверждать истинность целого с той же легкостью, как это делал Гегель. Логичнее утверждать проти-
| воположное: что целое не есть истинное, и истина живет не в це-I лом, а в противостоянии ему — так, как живет в этом мире | человеческая индивидуальность, отчуждаемая буржуазной рациональностью. В пределах этого целого, озабоченного только одним — поддержанием самого себя и своего основного принципа — ! принципа рациональности, уже не может идти речи об истине: ис-| тина невыразима в рациональных формулах этого мира, она ускользает от них.
3. Из этого следует, что произведение, претендующее на замкнутость, на самодовление, не является истинным. Истинным может быть лишь произведение, снимающее свою форму замкнутости и целостности, разоблачающее свою видимость самостоятельности и самодовления, короче говоря, снимающее самого себя в качестве произведения искусства. Истинным может быть лишь произведение, оспаривающее свою собственную истинность, живущее своим отрицанием, которое должно выразить, моделировать проблематичность существования искусства в сегодняшнем мире — после «заката Европы», после Аушвица. Оно непрерывно рефлектирует по поводу каждой своей детали, каждого своего момента —с тем, чтобы истребить в себе всякий след субъективности, всякий след игры и видимости, всякую иллюзию целостности и самодовления.
Искусство, понятое как свое собственное отрицание, точнее —как непрерывное отрицание своей собственной рациональности, оказывалось, таким образом, медиумом — и моделью — «перманентной революции» против «буржуазной цивилизации» как таковой.
ЛИТЕРАТУРА
\.HorkheimerM. Traditionelle und kritische Theorie. 4 Aufsatze. S. Fischer Verlages GmbH. Frankfurt am Main, 1968.
2. Horkheimer M. Kritische Theorie. Bd. 1-2. Frankfurt am Main, 1968.
3. Adorno Th. W. Philosophic der neuen Musik. Tubingen, 1949.
4. Adorno Th. W. Prismen. Kulturkritik und Gesellschaft. Frankfurt am Main, 1955.
271
Глава первая
М. Вебер и Э. Фромм
(Антивеберовские мотивы фроммовского фрейдомарксизма)
1. Антивеберовский подтекст фроммовской
концепции социального характера.
Социальное действие или социальный характер?
Согласно определению Э.Фромма (1900-1980), социальный характер — это «совокупность черт характера, которая присутствует у большинства членов данной социальной группы и возникла в результате общих для них переживаний и общего образа жизни» [1, 230]. Оно представляет собой результат попытки марксистского переосмысления натуралистического истолкования характера, понятого как проявление различного рода либидонозных стремлений, которое предложил Фрейд.
Фрейдовская типология орального, анального и генитального характеров основывается на идее, согласно которой поведение человека является результатом природных влечений индивида. Неофрейдисты, критикуя Фрейда за биологизм, ревизуют его представления, пытаясь соединить психоаналитический и социологический подходы. Э. Фромм, двигаясь, в общем, в том же русле, вносит сюда специфически марксистский мотив. Стремясь углубить (в духе неофрейдистски истолкованной «глубинной психологии» З.Фрейда) понятие «классового сознания», введенное Марксом и гипертрофированное Г.Лукачем, Э.Фромм предлагает понятие «социального характера» как посредствующее зветю между «экономическим базисом» и «идеологической надстройкой»1. По сути дела, это — тот же самый ход мысли, который привел Г.В.Плеханова к знаменитой «пятичленной формуле», где связь между экономикой и идеологией соответствующих классов опосредствуется «классовой психологией». Только вместо традиционно толкуемой психологии, которую имел в виду Г. В. Плеханов, предполагается теперь неофрейдистски понятая «психология». В целом это движение внутри марксистских предпосылок.
1 «... Энгельс, — пишет Э.Фромм, — полностью соглашался с тем, что ни Маркс, ни он не показали, как экономический базис переходит в идеологическую надстройку. Я считаю, что пробел марксистской теории можно восполнить средствами психоанализа, с помощью которых осуществляется связь между экономической базисной структурой и надстройкой. Одна из этих связей заключается в том, что я назвал социальным характером...» [2, 327].
272
Однако в результате такого рода операции человек предстает как прикованный к своему социальному положению не только не в меньшей, но в гораздо большей степени, чем согласно ортодоксальному марксизму. Если у Маркса речь шла об обусловленности «классового сознания» внешними детерминациями («общественным бытием», которое, впрочем, уже Г.Лукач расшифровал как «классовое бытие»2), то теперь эта обусловленность дополняется еще и внутренней детерминацией: детерминированностью на уровне «бессознательного». Индивид уже, так сказать, «по определению» оказывается тем самым «человеком одного измерения», о котором впоследствии будет писать Г. Маркузе. Абсолютное «замыкание» сознания человека его «классовым бытием» — операция, которую первый неомарксист Г. Лукач произвел на социально-философском уровне, — получило отныне «глубинно-психологическое» закрепление. Круг «классовой обусловленности» индивида замкнулся целиком и полностью.
«Понятие социального характера является ключевым для понимания общественных процессов, — утверждает Э. Фромм. — Характер — в динамическом смысле аналитической психологии — это специфическая форма человеческой энергии, возникающая в процессе динамической адаптации человеческих потребностей к определенному образу жизни в определенном обществе. Характер определяет мысли, чувства и действия индивида» [1, 231]. А «социальный характер» выражает социальную, т. е. свойственную большинству членов данной группы детерминированность «мыслей, чувств и действий» индивида. И как бы ни варьировались индивидуальные особенности членов группы, обладающей данным «социальным характером», структура личности большинства членов группы представляет собой лишь разные вариации одного и того же «"ядра", состоящего из общих черт характера» [там же, 230]. Итак, «классовое бытие» — классовый «образ жизни» — классовое «бессознательное» — наконец, «классовое сознание» — такова цепь «классовых детерминаций», сковывающая индивида по рукам и ногам.
Явно полемизируя с М. Вебером (хотя и не называя его в данном контексте), Э.Фромм ставит под вопрос веберовскую концепцию социального действия, коль скоро оно рассматривается как действие, совершаемое в здравом уме и трезвой памяти, а потому в общем и целом отмеченное печатью рациональности. Поведение (или действие), характеризуемое М. Вебером как рациональное, у Фромма фигурирует как «так называемое». По его утверждению, «...с помощью методов наблюдения, введенных психоанализом, удается установить, что и так называемое рациональное поведение в значительной степени определяется структурой личности» [там
2 Полностью замкнувшее индивида в рамках этой его «классовости».
273
же, 234], «ядром» которой, как мы помним, является «социаль-ный характер». И, как это ни парадоксально, при этом он совсем не замечает, в каком разительном контрасте это утверждение оказывается с его же собственной защитой свободы, т. е. салостоя-тельности и самодеятельности личности. Ведь она оказывается здесь не чем иным, как настоящей марионеткой этой бессознательной «структуры»3 уже, так сказать, «по определению».
«Если рассматривать социальный характер с точки зрения его функции в общественном процессе, — развивает Э. Фромм свою излюбленную мысль о "сплошной" внутренней детерминированности личности, дополняющей ее внешнюю обусловленность, — то мы должны начать с того утверждения, какое сделано по поводу функции социального характера для индивида: приспосабливаясь к социальным условиям, человек развивает в себе те черты характера, которые побуждают его хотеть действовать именно так, как ему приходится действовать4. Если структура личности большинства людей в данном обществе, т. е. социальный характер, приспособлена к объективным задачам, которые индивид должен выполнять в этом обществе, то психологическая энергия людей превращается в производительную силу, необходимую для функционирования этого общества... Вместо подчинения открытой власти человек создал в себе внутреннюю власть — совесть или долг, — которая управляет им так эффективно, как никогда не смогла бы ни одна внешняя власть. Таким образом, социальный характер интериоризирует внешнюю необходимость и тем самым мобилизует человеческую энергию на выполнение задач данной социально-экономической системы» [там же, 236].
Приведенные рассуждения дают возможность понять, сколь малооригинальным был Г. Маркузе — автор «Человека одного измерения», вернее, насколько далеко немецкие фрейдомарксисты зашли в 30-е годы в разработке идей, поразивших воображение американских «новых левых» 60-х годов. В то же время сказанное здесь звучит и как вполне сознательная пародия на вебсров-ское толкование агента социального действия в качестве этически ответственной личности, поскольку ее этические аспекты оказываются в изображении Фромма не чем иным, как своего рода агентурой «данной социально-экономической системы», заброшенной в область «бессознательного» ее функционеров. Но Э. Фромм
:> Знать о которой и «пасти» которую дано одному лишь - псомарксистски просвещенному - Психоаналитику, встающему на место Философа из платоновской утопии.
4 Чем это отличается от восточной мудрости: «Если не можешь любить кого хочешь, люби — кого можешь»? О свободе здесь, разумеется, ист никакой речи. Но непонятно даже и то, откуда вообще может возникнуть стремление к пей, если исходить из этих предпосылок.
274
противопоставляет свой подход не только веберовскому; он противополагает его и фрейдовскому «психологическому», а также «экономическому», выросшему, по его словам, «из искажения того понимания истории, которое разработал Маркс» [там же, 245].
«В отличие от всех этих концепций, — пишет он, — мы полагаем, что и идеология и культура вообще коренятся в социальном характере (курсив мой. - Ю. Д.); сам социальный характер формируется образом жизни данного общества, но доминантные черты этого характера в свою очередь становятся созидательными силами, формирующими социальный процесс...
Тот же подход мы применили и в отношении фашизма. Низы среднего класса реагировали на экономические перемены (такие, как растущая мощь монополий и послевоенная инфляция) усилением определенных черт характера, а именно садистских и мазохистских стремлений. Нацистская идеология еще более усилила их, а затем эти новые черты характера стали эффективными силами, работающими на экспансию империализма» [там же, 246].
Итак, «А»: «Социальный характер — это результат динамической адаптации человеческой природы к общественному строю. Изменения социальных явлений приводят к изменению социального характера, т. е. к появлению новых потребностей и тревог. Эти новые потребности порождают новые идеи, в то же время подготавливая людей к их восприятию. Новые идеи в свою очередь укрепляют и усиливают социальный характер и вводят человеческую деятельность в новое русло» [там же, 247]. Это, так сказать, норма.
Но вот и «не-А»: «...Когда определенному классу угрожает опасность новых экономических тенденций, этот класс реагирует на угрозу психологически и идеологически; причем психологические изменения, вызванные такой реакцией, способствуют развитию все тех же (т. е. прежних? - Ю. Д.) экономических тенденций вопреки (новым? Ю.Д.) экономическим интересам данного класса» [там же, 246). Это уже, так сказать, патология, хотя и «нормальная»: ведь класс, согласно молчаливой фроммовской предпосылке, и не мог бы реагировать иначе на «угрозу» его существованию.
В русле этой антиномии «нормального» социального характера, «правильно» реагирующего на изменения в «экономическом базисе» (т. е. в точности удовлетворяющего марксистскому: «бытие определяет сознание»), с одной стороны, и «патологического» социального характера, бунтующего против этой экономической необходимости (а значит, и против упомянутого марксистского тезиса), с другой стороны, и движется фроммовская концепция социального характера, не находя выхода за пределы основной посылки ортодоксального марксизма.
275
2. Авторитарная личность как слепок
с авторитарного характера.
«Однотипность» Лютера, Кальвина и... Гитлера
Концепция авторитарной личности — это совокупность теоретических представлений об определенном типе личности, который рассматривается как основа тоталитарных режимов в силу таких приписываемых ему черт, как реакционность, консервативность, агрессивность, жажда власти, ненависть к интеллигенции, к представителям других этнических групп, стереотипность мышления, конформизм и т. д. Концепция авторитарной личности возникла первоначально в русле неомарксизма Франкфуртской школы как одна из попыток исследовать социальную почву, благоприятствовавшую возникновению нацизма в Германии, а затем была ассимилирована леворадикальной и леволиберальной социологией 60-х годов. В оборот социальной психологии понятие авторитарной личности было введено опять-таки Э. Фроммом, но очень скоро оно было взято на вооружение такими теоретиками Франкфуртской школы, как Хоркхаймер, Адорно и, наконец, Маркузе.
Генетически понятие авторитарной личности возникает из противоположения ее «нонконформистской» личности, представление о которой восходит к романтическому противопоставлению «гениального» художника и «косной» толпы5: «человек толпы» и стал прототипом авторитарной личности. Авторитарная личность — это «человек толпы», названный уже в начале XXв. «человеком массы», механизм личности которого был подвергнут «глубинно-психологическому» и в то же время социологическому анализу в духе неомарксистского «фрейдомарксизма». Возникнув в результате «наложения» фрейдовской концепции личности (социологически переосмысленный в духе неофрейдизма) на некоторые тенденции сознания, формирующегося в условиях распада традиционных, в частности семейных, связей, концепция авторитарной личности окончательно оформляется как леворадикальный вариант осмысления социально-психологических тенденций, облегчивших победу фашизма в ряде европейских стран. Сторонники этой концепции связали факт победы фашизма в Италии и нацизма в Германии с появлением определенных социально-психологических черт, вызванных распадом традиционных семейных связей (и соответствующим ослаблением «сверх-Я» в структуре личности); они-то и были концептуализированы в итоге с помощью понятия авторитарной личности. Тем самым был явно гипертрофирован социально-психологический фактор возникновения фашизма, а неофрейдистская социальная психология получила «лево»-авангардистский оттенок.
Это противопоставление было гипертрофировано в немецком экспрессионизме 20-х годов. 276
Согласно Фромму, связывавшему возникновение авторитарной личности как с распадом патриархально-семейных связей, так и с омассовляющей урбанизацией современного общества, авторитарная личность страдает от невыносимого чувства свободы, одиночества, затерянности в сложных социальных образованиях. Эти негативные чувства обостряют в ней инстинкт самосохранения и жажду самоутверждения. Воля к самореализации личности, если она не может найти выхода в «нормально»6 ориентированной социальной деятельности, реализуется, по мнению Э. Фромма, на путях авторитаризма с помощью самоидентификации личности с авторитетом группы, нации или государства, с харизматическим лидером или религиозным институтом. Этот авторитет и замещает у авторитарной личности авторитет отца, утрачиваемый в распадающихся семьях. Подавляемое при этом чувство агрессивности находит выход в ненависти и враждебности по отношению к «чужакам», к представителям других этнических групп. Так понятие «авторитарности» сплавляется с понятием тоталитарности.
Концепцию авторитарной личности Э. Фромм развивает в наиболее известной из его книг «Бегство от свободы», там, где он рассматривает «механизм» такого рода «бегства». «Последний, — по его словам, — состоит в тенденции отказаться от независимости своей личности, слить свое "я" с кем-нибудь или чем-нибудь внешним, чтобы таким образом обрести силу, недостающую самому индивиду» [1, 124]. При этом на первое место Э.Фромм выдвигает именно «авторитаризм» как один из способов утверждения («вторичных») социально-психологических уз, помогающих индивиду7 освободиться от «бремени свободы» и связанного с нею невыносимого чувства одиночества. В подобных ситуациях, вызванных, согласно Фромму, распадом старых, традиционных социально-психологических связей, облегчавших ему несение этого «бремени», «индивид оказывается "свободным" в негативном смысле, т. е. одиноким и стоящим перед лицом чуждого и враждебного мира8. В этой ситуации "нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается". Это слова из "Братьев Карамазовых" Достоевского» [там же, 132].
Закавыченные слова из знаменитой «Легенды о Великом инквизиторе» и следующая за ними прямая ссылка Фромма на автора этой «Легенды» (и само произведение, идейным фокусом
6То есть в соответствии с «экономическим прогрессом», с его «объективными потребностями» и тенденциями.
7 При этом во всех случаях имеется в виду немецкий «мелкий буржуа».
8 Пользуясь довольно распространенным в его время различением (которым пользовались русские философы в начале века), он называет это «свободой от», противополагая «свободе для».
277
которого она оказалась) убедительно свидетельствуют о том, откуда была заимствована фроммовская идея «бегства от свободы» и авторитарного характера. Но, подобно позднему Ницше, также воспринявшему от Достоевского ряд эвристически плодотворных идей, Э.Фромм включает их в систему ценностных координат, имеющих диаметрально противоположный вектор, чем тот, каким была отмечена система координат самого автора «Братьев Карамазовых». Там, где у Достоевского речь шла о ценностях, отмеченных знаком плюс, у Э. Фромма (как и у его только что названного предшественника) стоит знак минус. И наоборот: то, что автор «Братьев Карамазовых» воспринимает как антиценность, Фромм склонен утверждать как позитивную ценность.
Это касается прежде всего веры в Бога, утверждаемой Достоевским и отрицаемой, подобно Ницше, Э. Фроммом, причислявшим ее к характеристикам авторитарного сознания. Так что путь к освобождению от авторитарности (да и авторитетов вообще), который грезился Фромму, Достоевский должен был бы оценить скорее как «бегство от свободы», а не приглашение к ней. Ведь для него свобода была немыслима в принципе вне веры в Христа как высший нравственный абсолют. И обращение в эту веру для автора «Легенды о Великом инквизиторе» вовсе не означало бы, что он «связывает свою личность» с чем-то внеположенным его внутренней свободе, демонстрируя тем самым свою неспособность «быть самим собой» и свое «лихорадочное» стремление «вновь обрести уверенность, сбросив с себя бремя своего "я"» [там же]9.
Что же касается Э. Фромма, то, с его точки зрения, одним из путей достижения этой цели для личности авторитарного типа является мазохизм, основное стремление которого (разумеется, истолкованное глубинно-психологически) — «избавиться от собственной личности, потерять себя; иными словами, избавиться от бремени свободы* [там же]. Однако «уничтожение собственного "я" и попытка за счет этого преодолеть невыносимое чувство бессилия — это, — по Э.Фромму, —только одна сторона мазохистских наклонностей. Другая — это попытка превратиться в часть большего и сильнейшего целого, попытка растворится во внешней силе и стать ее частицей. Этой силой может быть другой человек, какой-либо общественный институт, бог (курсив мой. — Ю.Д.), нация, совесть (курсив мой. — Ю. Д.) или моральная необходимость... Индивид целиком отрекается от себя, от силы и гордости своего "я", от собственной свободы, но при этом обретает новую уверенность и новую гордость в своей причастности к той силе, к которой теперь может себя причислить» [там же, 135]. Таким об-
разом, авторитарная (т. е. «конформистская») личность достигает, наконец, искомой цели — сдлоотвержения. И, как видим, при таком ходе мысли всякая самоотверженность предстает как нечто весьма подозрительное и, стало быть, заслуживающее лишь разоблачения и презрения.
Другим, не менее постыдным и заслуживающим разоблачительной критики способом авторитарной личности обрести уверенность, освободившись от груза собственного «я», является, по Э. Фромму, садизм — «стремление полностью овладеть другим человеком, превратить его в беспомощный объект своей воли, стать его абсолютным повелителем, его богом, делать с ним все, что угодно» [там же, 136]. «Сущность садизма составляет наслаждение своим полным господством над другим человеком (или иным живым существом)» [там же]. А «самый радикальный способ проявить свою власть» заключается для садиста в том, чтобы причинить страдание «объекту» своего господства. «Ибо, — согласно Фромму, — нет большей власти над другим человеком, чем власть причинять страдание, боль тому, кто не в состоянии себя защитить» [там же].
Но хотя «может показаться, что это стремление к неограниченной власти над другим человеком прямо противоположно мазохистскому стремлению», с точки зрения «глубинно»-психологической обе тенденции внутренне родственны, ибо «происходят от одной и той же причины» [там же, 137]. И заключается она как для садиста, так и для мазохиста именно в «неспособности вынести изоляцию и слабость собственной личности» [там же], в патологическом «бегстве от свободы». Их «общая цель» — «симбионизм», под которым Э. Фромм понимает «союз некоторой личности с другой личностью», когда «каждая сторона теряет целостность своего "я", так что обе они становятся в полную зависимость друг от друга» [там же]. I; Э. Фромм утверждает, что «садистско-мазохистский характер», свойственный авторитарной личности, является типичным «для огромной части низов среднего класса в Германии»|0, причем «именно в характерах этого типа нашла живейший отклик идеология нацизма» [там же, 141]. Поскольку же сам этот термин —«садо-мазохизм» —связывается обычно с извращениями и неврозами, а в данном случае речь идет о людях, которых нельзя квалифицировать как больных в медицински точном смысле слова, постольку Э. Фромм предпочитает в соответствующих случаях говорить об «авторитарном» характере. «Есть, — согласно Фромму, — еще одна причина, по которой этот термин правомочен. Фашистские системы называют себя авторитарными ввиду доми-
9Ход мысли, гораздо более близкий автору «Протестантской этики», чем Э. Фромму, так некстати помянувшего здесь Достоевского.
278
10 То есть как раз для тех, кому, по М. Веберу, и обязан своим возникновением современный — промышленный — капитализм.
279
пирующей роли воли к власти в их общественно-политической структуре. Термин "авторитарный характер" вбирает в себя и тот факт, что подобный склад характера определяет "человеческую базу" фашизма» [там же, 143].
Весьма симптоматично, что генезис этого типа характера Э.Фромм связывает с тем же самым феноменом, с каким М.Вебер сопрягает генезис «духа капитализма», а именно — с протестантизмом, хотя, анализируя с этой целью «психологический смысл доктрин протестантства и кальвинизма» [там же, 64], он ставит их на одну доску, не выделяя особо аскетического протестантизма, как это делал Вебер. В каком-то отношении Лютер был даже предпочтительнее для целей Э. Фромма, поскольку «сам он — как личность — был типичным представителем авторитарного характера» [там же], тогда как аналогичные черты характера Кальвина Фромм вынужден реконструировать косвенно — лишь на основании его учения, а не прямых личных признаний, как в случае Лютера.
Но вот что касается теологии Кальвина, то она, согласно утверждению Э. Фромма, «ив богословском, и в психологическом плане аналогична теологии Лютера» и сыграла в англосаксонских странах ту же роль, что лютеранство в Германии [там же, 78]. «В учении Кальвина, — пишет Э. Фромм, — мы обнаруживаем, по сути дела, тот же психологический смысл, что и в учении Лютера... Проповедь Кальвина тоже была адресована консервативному среднему классу", людям, охваченным беспредельным чувством одиночества и страха; он выразил эти чувства в своей доктрине ничтожности, бессилия индивида и тщетности его усилий» [там же, 80]. А этого Э.Фромму уже достаточно, чтобы считать, что Кальвин, как и Лютер, воплотил и в самом себе как личности, и в своей теологии «авторитарный характер», вполне тождественный тому, который нашел впоследствии — через несколько веков! — свое воплощение в характере личности Адольфа Гитлера и всех тех представителей «консервативного среднего класса» веймарской Германии, которые образовали массовую базу нацистского режима12.
Согласно Э. Фромму, «враждебность и завистливость, неизменно характеризовавшие немецкий "средний класс" на протяжении нескольких веков, проявляются и в отношении к людям. Как правило, это принимает форму негодования, возмущения, которое остается характерной чертой среднего класса со времен Лютера и до Гитлера. Этот класс, в действительности завидуя богатым и
" «Квалификация», как видим, диаметрально противоположная веберовской и буквально выворачивающая наизнанку все психологические характеристики аскетически-протестантского «этоса», рассыпанные по всему тексту «Протестантской этики».
12 Такова, если верить Э. Фромму, единая линия, соединяющая Реформацию и... нацизм.
280
сильным, способным наслаждаться жизнью, рационализировал свою неприязнь и зависть в терминах морального негодования, в убеждении, что эти высшие слои будут наказаны вечным проклятием» [там же, 88]13. «В то время (имеется в виду эпоха Реформации в Германии. — Ю. Д.) ~ как и позднее — средний класс выражал свою враждебность главным образом под маской морального негодования, которое рационализировало жгучую зависть к тем, у кого были возможности наслаждаться жизнью. В наше время разрушительные тенденции низов среднего класса стали важным фактором в развитии нацизма, который апеллировал к этим тенденциям и использовал их в борьбе со своими противниками» [там же, 158]. Как видим, именно тот общественный слой, который, согласно М. Веберу, обеспечил своим неустанным трудом процветание Западу, третируется Э. Фроммом как изначально «фашизо-идный» (если воспользоваться словоупотреблением 60-х годов).
Следует, однако, подчеркнуть, что известный «антигерманизм», скрывавшийся за фроммовским стремлением подвести под понятие «авторитарной» («фашизоидной») личности трудовой костяк немецкой нации, обеспечивавший основу ее политической стабильности, мало-помалу испаряется из более поздних работ Фромма. В них, например в работе «Иметь или быть», вместо «зацикленное™» на авторитарно-«фашизоидной» личности мы имеем дело с более дифференцированной типологией «социальных характеров», которые приобретают все более абстрактные и «глобальные» черты, уже не связанные непосредственно с историческими судьбами конкретных наций и народов. Утверждая теперь, что социальный характер «призван удовлетворять внутренне присущие человеку религиозные потребности» [2, 140], Э.Фромм связывает различные социальные типы личности с соответствующими типами религиозной установки: языческой, подлинно христианской, мнимо христианской и, наконец, вовсе атеистической (хотя и сохраняющей черты религиозности несмотря на отсутствие веры в Бога).
Эволюция типов характера (и соответственно типов личности) в новое время связывается отныне Э. Фроммом с вырождением подлинно христианской религиозности сперва в «индустриальную религию», а затем «религию кибернетическую». «Индустриальная религия», согласно Э.Фромму, опять-таки явно пародирующему здесь веберовскую идею протестантской хозяйственной этики, возникла «за фасадом христианской религии», укоренившись «в структуре характера современного общества» [там же, 151]. Создателем этой религии опять-таки считается Лютер, установивший в Северной Европе «чисто патриархальную» форму христианства,
13 Так выглядит у него оппозиция приверженцев «этоса» продуктивности — архаически-паразитическому капитализму.
281
опиравшуюся на «бюргеров и светских князей» [там же]. «Основой индустриальной религии был, — согласно Э. Фромму, — новый социальный характер» [там же], уже определенный им прежде как авторитарный. «Авторитарный, одержимый, накопительский характер, развитие которого, — согласно теперешнему взгляду Фромма, — началось в XVI в. и который продолжал преобладать в структуре характера, по крайней мере средних классов общества, до конца XIXв., медленно уступал место рыночному характеру» [там же, 152]|4.
В связи с такой новой хронологией эволюции авторитарного характера становится уже не вполне ясно, какой же тип характера повинен в фашизме — авторитарный или «рыночный»? Вопрос, приобретающий уже антиномические черты в связи с тем, что оба эти характера сопрягаются Э. Фроммом с разными типами религиозности: в первом случае с «индустриальной», во втором — с ^кибернетической^ религиозностью. И в конце концов Э.Фромм пытается избежать этой антиномии с помощью апелляции к марксистской концепции отчуждения. «Конечно, — соглашается он, —термин "рыночный характер" отнюдь не является единственным термином, описывающим этот тип личности. Для характеристики его можно было бы воспользоваться термином Маркса отчужденный характер; люди с таким характером отчуждены от своего труда, от самих себя, от других людей и от природы» [там же, 156]. А поскольку под него можно подвести также и авторитарный характер, то вся фроммовская типология вновь оказывается под вопросом.
Наряду с Фроммом еще в 30-е годы включается в разработку концепции авторитарной личности М. Хоркхаймер, что нашло свое отражение в вышедшей под его редакцией коллективной работе «Исследования авторитета и семьи» (1936), где, как писал впоследствии Адорно, «общая структура тоталитарного характера» уже описывается с помощью понятий этой концепции. Продолжая работу в этом направлении после войны, Адорно (вместе с Э. Френкель-Брунсвик, Д.Левинсоном и Р. Санфордом) выпускает в 1950г. книгу «Авторитарная личность», где концепция авторитарной личности не только развивалась теоретически, но и обосновывалась с помощью результатов конкретного эмпириче-
ского исследования
15
И Как видим, веберовская схема буквально переворачивается здесь вверх ногами: «рыночный характер», который связывался в ней с капиталистической архаикой, оказался у Фромма гораздо предпочтительнее современного — промышленного, «делающего свои деньги» не из денег, как это типично для архаического спекулятивно-ростовщического капитализма, а путем организации массового производства товаров и услуг.
15 Адорновское переименование фроммовского «авторитарного» характера в «тоталитарный» было своеобразным ответом франкфуртского неомарксизма на
282
ЛИТЕРАТУРА
1. Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990.
2. Фромм Э. Душа человека. М., 1992.
>: ft..1.
. •, 36Ж .
Глава вторая ^
«ФОРМАЛЬНАЯ РАЦИОНАЛЬНОСТЬ», ТОЛКУЕМАЯ КАК «СУМАСШЕСТВИЕ РАЗУМА»
1. «Диалектика просвещения» как сатира на веберовскую социологию истории рациональности
Важнейшим «неомарксистским» произведением интеллектуальной романистики, очертившим магический круг идей и образов, интуиции и ассоциаций, за пределы которого уже не выходила Франкфуртская школа ни на рубеже 40 —50-х, ни в 50 —60-е годы, по праву можно считать «Диалектику просвещения» Хоркхаймера и Адорно —книгу, написанную ими в 1944г. в США и опубликованную в 1947г. в Амстердаме [1]. К этому основополагающему труду франкфуртской социальной философии и философии истории' непосредственно примыкают книга Макса Хоркхаймера «Помрачение разума» и Адорно — «Философия новой музыки» [2; 3]; вторая из них, как известно, уже в рукописи была прочитана Т. Манном и была использована им — в виде весьма значительного числа раскавыченных цитат — в «Докторе Фаустусе» (идеями и образами адорновского труда пользовался манновский черт, пытавшийся соблазнить молодого композитора Адриана Леверкю-на)2. Однако и в последующих работах Хоркхаймера и Адорно «мифологемы» и «философемы» «Диалектики просвещения» об-
вызон, каким оказывалась для него проблема тоталитаризма, артикулируемая теоретически скорее в русле социологической традиции, восходящей к всбсров-ской концепции бюрократии, чем в русле фрсйдомарксистского 4социо-психоло-гизма», наиболее ярко представленного именно нсофрсйлистом-«расстригой» Фроммом.
1 В этом качестве предстала на завершающем этапе своей эволюции «критическая теория» Франкфуртской школы, долгое время «дистанцировавшаяся» и от первой и — в особенности — от второй.
2 Факт весьма симптоматичный, характеризующий «парадигму» того способа, каким франкфуртский «неомарксизм» воздействовал на художественную литературу. Подробнее об этом см.: Давыдов Ю. Н. Черт Адриана Лсвсркюпа//Вопр. литературы. 1965. № 9.
283
разуют глубинный пласт, определяющий внутреннее движение мысли. Идеи этой книги были ассимилированы Г. Маркузе, чьи работы и доклады имели большой резонанс в Западной Германии во второй половине 60-х годов. Наконец, некоторые из них перекочевали уже на рубеже 60 —70-х годов в идеологию * контркультуры». Все это и делает необходимым подробный анализ системы «идей-образов», образующих основное содержание названной книги.
В каком-то отношении «Диалектика просвещения» сопоставима со шпенглеровским «Закатом Европы», появившимся сразу же после первой мировой войны, хотя и написанным несколько раньше [4]. Подобно Шпенглеру, восчувствовавшему «закат» европейской («фаустовской») культуры накануне мировой империалистической войны, авторы «Диалектики просвещения» вновь подняли вопрос о «конце» этой культуры — теперь она называлась культурой «буржуазного просвещения» — на исходе второй мировой войны-'. Причем теперь идея «конца» была сфокусирована не столько на проблеме культуры Запада, сколько на вопросе об индивидуальности — этой носительнице всех прежних форм («эксплуататорски-угнетательской», по мнению авторов книги) культуры и цивилизации; под сомнение ставилась сама возможность существования индивида в наш век — век сверхмощных государств и «тотальной заорганизованности» людей; век глобальных войн и лагерей массового уничтожения; век индустриального «производства сознания» и целенаправленно организуемых «массовых психозов».
В этой картине «нашего века», на фоне которой в «Диалектике просвещения» утверждается окончательное «поражение культуры» и гибель индивидуальности, бросается в глаза полное отсутствие светлых тонов: все утопает во мраке ночи — ночи, наступившей «после заката Европы» (выражение Адорно). И это не случайное впечатление: нечто аналогичное переживали авторы «Диалектики просвещения» и хотели передать это ощущение читателям. Дело в том, что Хоркхаймер и Адорно принадлежали к поколению западноевропейской буржуазной интеллигенции, воспринявшей ницшеанскую «смерть Бога» как утрату всех положительных идеалов — абсолютов. Поэтому ими с гораздо большей «непосредственной достоверностью» переживалось то, чего они не хотят, нежели то, чего же они, собственно, хотят, что утвер-
•' Однако в отличие от консервативно настроенного Шпснглсра здесь идея «конца культуры» была подана в леворадикальном ключе, заставляющем вспомнить дадаистов 10 —20-х годов. Как мы убедимся, эта ассоциация возникает здесь не случайно: Адорно воспринимает себя в качестве продолжателя дадаистской антикультурной традиции, воспринятой им в годы идейного становления. В 50 — 60-с годы он активно пробивает дорогу этой традиции, актуализируя ее применительно к новой ситуации, в литературно-художественную жизнь ФРГ.
284
ждают, — позиция, превращенная впоследствии Хоркхаймером и Адорно в теоретическую программу их «школы»4. И в конце концов место (то самое «святое место», которое не бывает «пусто») позитивного абсолюта занял в их сознании «негативный абсолют»: его символом стал у них Освенцим — это высшее, предельное, абсолютно достоверное воплощение всего, отрицаемого ими в XX столетии. В свете этого «негативного абсолюта» и оценивали авторы «Диалектики просвещения» все то, что они считали ее исторически необходимым результатом — современную западную культуру и принцип индивидуальности, составляющий, по мысли Хоркхаймера и Адорно, самое глубокое ее основание. Поскольку же свет «негативного абсолюта» — это «отрицательный» свет, т. е. отрицание всякого света, картина, возникшая в потрясенном сознании этих мыслителей, не могла нести в себе никакого светлого начала; она по необходимости должна была оказаться даже не «серым, написанным по серому» (картина, создаваемая гегелевской «совой Минервы»), но «черным, написанным на черном».
Согласно убеждению этих идеологов Франкфуртской школы, «человечество, вместо того чтобы вступить в истинно человеческое состояние, погрузилось в новый вид варварства» [1,1]. Олицетворением этого варварства является для франкфуртских теоретиков не только фашизм, но и вся «позднекапиталистическая» эпоха, его породившая. Ибо она, по мнению Хоркхаймера и Адорно, изначально характеризовалась «фашизоидностью», т.е. внутренним тяготением к фашистской перспективе — и никакой иной. Эта эпоха рисуется ими как период полного торжества насильственных и тоталитарных тенденций и соответственно полного и окончательного поражения индивида и апеллирующей к нему культуры. С начала «позднекапиталистической» эпохи (в «Диалектике просвещения» оно точно не датируется, но, по-видимому, совпадает у «франк-фуртцев» с началом XXв.) и вплоть до ее конца, который теряется в туманной дали, индивиду и его культуре — если верить Хоркхай-меру и Адорно — суждено «парадоксальное» существование: существование в момент ликвидации, на границе бытия и небытия. То, что это так, не вызывает у них никаких сомнений: такой вывод представляется им столь же достоверным, сколь достоверным был факт существования фашизма и гитлеровских лагерей смерти. (Устранение этого «факта» в результате разгрома гитлеровской Германии не побудило авторов «Диалектики просвещения» пересмотреть свой вывод; они были убеждены, что коль скоро сохранился «поздний капитализм», место одной разгромленной формы «тота-
4 «Ее базис, — писал Хоркхаймер о "критической теории" Франкфуртской школы, — образует убеждение, что мы не в состоянии дать представление о добре, абсолюте, однако можем указать, отчего мы страдаем, что требует изменения...» (Horkheimer M. Gedenkenworte [см. 5]).
285
литаризма» неизбежно должна занять другая.) Поэтому вопрос для Хоркхаймера и Адорно заключается не в том, чтобы аргументировать и обосновать этот вывод, а совсем в другом — в том, чтобы с точки зрения этого вывода «понять» всю предшествующую историю человечества (по крайней мере — европейского). Иначе говоря, вывод, представлявшийся само собой разумеющимся в свете «негативного абсолюта», теперь проецировался на всю прошлую историю: ее предстояло судить не только с учетом, но более того — на основе этого вывода; так возникла философия истории Франкфуртской школы — история западного индивида и его культуры, увиденная с вершины «негативного абсолюта».
В качестве представителей натурализма, очень близкого фей-ербаховскому, франкфуртские теоретики, склонные к идеализации «матушки-природы», готовы были видеть самый глубокий — метафизический — источник всех человеческих бед в подавлении и угнетении этой последней — как «вне», так и «внутри» человека. В качестве наследников идейного капитала немецкого «истинного социализма», близких по своим установкам к социальной философии молодого Вагнера («брутализированной» с помощью Ницше — автора «Рождения трагедии из духа музыки»), они усматривали изначальную причину подавления и угнетения «матушки-природы» в «акте индивидуализации» человека, представляющем собою необходимую форму его выделения из природы. Наконец, в качестве мыслителей, которые при всем этом хотели считать себя также и марксистами (и даже «единственно истинными» марксистами), Хоркхаймер и Адорно стремились истолковать этот «акт индивидуализации» человека, сопровождающийся, по их убеждению, возникновением эксплуататорского отношения и к природе и к другому человеку, как всемирноисторический акт становления самого принципа буржуазности, из которого должен был вырасти капитализм. Так выглядели основные мировоззренческие посылки, на основе которых была развита концепция «диалектики просвещения», давшей название книге Хоркхаймера и Адорно. В свою очередь сама эта концепция должна была продемонстрировать непреложность исторического движения по пути от первого же «акта индивидуализации» человека, выделившегося с его помощью из природного (точнее было бы сказать — социо-природного) целого, до «адова огня» печей Освенцима, символизирующего окончательный крах индивида и его тысячелетней культуры.
В самых общих чертах эта концепция выглядит следующим образом. Первоначально — авторы «Диалектики просвещения» дают понять, что в эпоху матриархата (протекавшую под знаком «материнского», т.е. природного начала) — человек пребывал в нерасторжимом единстве со своим родом, который, в свою оче-
286
редь, представлял собой нечто тождественное природе. Это был золотой век воистину счастливого существования людей, за которое они платили полным отсутствием индивидуально-личностного начала — самости (Selbst)5. Универсальным отношением человека к природным явлениям и процессам, да и к своим собратьям (которых он не противополагает природным вещам) было в те времена «миметическое» отношение —отношение подражания, уподобления. Уподобляясь тому, от чего он зависел и от чего ждал милости и покровительства, первобытный человек еще раз утверждал свою причастность целому, свое единство с ним. Существование в рамках этого социо-космического целого не сопровождалось, — как это и полагается в «золотом веке», — переживанием времени; прошлое и настоящее еще не различались, история еще не возникла. Первым историческим актом и должно было стать выделение индивида из матриархально-родового, т. е. природного, целого — актом, с которого начинается у Хоркхаймера и Адорно авантюра «просвещения», его роковая диалектика. Причем уже гомеровский Одиссей являл собою вполне сформировавшийся «прообраз буржуазного индивидуализма» [там же, 50].
Пока человек чувствовал свое родство с природой, его отношение к природным вещам было, согласно авторам «Диалектики просвещения», миметическим — отношением уподобления. Поскольку же это чувство утратилось, на его место встало другое отношение — стремление к овладению природой, стремление силой взять то, что раньше ожидалось как милость, т. е. насильственное отношение, имеющее форму одиссеевского «хитроумия», форму подавления, угнетения и эксплуатации. Но для того чтобы овладеть природой, выступившей теперь в качестве «внешней», человек должен был прежде всего овладеть природой в себе самом — потоком своих чувств и переживаний, динамикой своих влечений, которые и внутри него должны были предстать как нечто «внешнее». «Внешнее»... чему? —Тому же самому человеку, но выступающему также и как «не-природа». Человек, следовательно, раскололся: на «природное» в нем самом и нечто «не-природное», истинно человеческое. Это и есть его «самость»: она возникла в момент откола индивида от социо-космического целого и одновременно с его собственным расколом: раздвоением на центрированное в себе «я» и отличную от него «внутреннюю природу». И чем более глубоким становился раскол между индивидом и «внешней» природой, выступающей отныне как нечто, все более «чуждое» ему, тем более драматичной становилась коллизия между «я» и «внутренней природой», тем более раздвоенным оказы-
Мотив, который к концу 60-х голов из высоких сфер «интеллектуальной литературы» перешел в поп-искусство.
287
вался сам индивид. Отношение «я» к миру внутренней чувственности и витальности становилось столь же насильственным и угнетательским, как и его отношение к «внешней» природе, равно как и к другим людям — этим носителям телесно-природного начала. «Пробуждение субъекта, — читаем мы в "Диалектике просвещения", — покупалось ценой признания власти как принципа всех отношений» [там же, 15]. А это значит, по Хоркхаймеру и Адорно, что субъект пробуждается как буржуазный субъект; его «самость» выступает как носитель буржуазно-эксплуататорского принципа «воли к власти». Так выглядит у них принцип «овладения природой», лежащий, согласно М.Веберу, в основе христиански-западной цивилизации.
Парадоксальность этого принципа заключается, однако, в том, что чем больше «овладевает» человек природой (включая и «природу» внутри него самого), тем более чуждой она оказывается для него, тем резче «отчуждается* она от него: насилие не рождает близости, не восстанавливает родства. Субъект, «я», самость выступает как абсолютный господин над чем-то столь же абсолютно чуждым ему, запредельным для его холодной похоти властвования. Но именно в этой своей непоколебимой «внешности» и «чуждости» природа пробуждает в человеке древний ужас, — аналогичный тому, который испытывал первобытный человек в присутствии всего необычного, выходящего за привычный круг его повседневного опыта. Но если дикарь умел «заклинать» этот ужас на путях миметического «уподобления» ужасному, стремясь таким образом «породниться» с ним, то индивид, выделившийся из природной целостности, поступает диаметрально противоположным образом: его способ «заклятия» ужасного — это «удвоение природы в видимости и сущности, действии и силе» [там же, 21]. Таким образом поступают и миф, и наука, которые одинаково возникают из страха и оба выражают в своем «раздваивающем» устремлении, еще больше отчуждающем их от природы, общую тенденцию просвещения [там же]. Впрочем, на этих путях достигается, если верить авторам «Диалектики просвещения», лишь мнимое «заклятие» древнего ужаса: ужасное лишь удаляется — вместе с удалением природы от человека, но не преодолевается. Однако тем большим становится страх «самости», все время боящейся «упасть обратно» в «ту чистую природу, от которой она отчуждала себя с таким невыразимым напряжением и которая именно потому внушает ей невыразимый ужас» [там же, 37]. Это — тот самый страх, который человек испытывает перед безумием; возможность сойти с ума представлялась грекам едва ли не самой страшной из подстерегающих его опасностей; не случайно они говорили: «если боги хотят наказать человека, то они отнимают у
288
него разум», —это первое из ужасных наказаний, приходивших на ум древним.
Этот ужас, по утверждению Хоркхаймера и Адорно, и побуждает человека двигаться по стезе насильственного овладения природой с помощью сначала мифа — например, олимпийской мифологии древних, которая оказывается, таким образом, одной из первых форм («буржуазного») просвещения, затем — науки и техники, которые стали играть роль новой мифологии, в такой же мере «просветляющей», в какой и затемняющей природу, застывающую в отчужденных формах как нечто столь же бессмысленное, сколь и безвыходное. Как гончие псы, преследуют они живую природу, чтобы превратить ее в мертвую, в чистый материал для созидания «второй природы», представляющей собою не что иное, как проекцию «похоти властвования», которой одержима «самость», а в этой проекции — не что иное, как застывший ужас, окаменевший страх «самости» перед угрозой растворения в том, что представляется ей природным хаосом, бессмысленной стихией и т. д., — ибо только такой — воистину ужасный — лик оборачивает изнасилованная природа к своей насильнице. В связи с этим авторы «Диалектики просвещения» прибегают к чисто фрейдовским ходам мысли, рассматривая отношение «буржуазного я» («самости») к «просвещаемой» им природе по аналогии с отношением садиста к своей жертве, который ненавидит ее тем больше, чем больше страданий ей приносит, проецируя на нее свои страхи. Источник же этого извращенного отношения Хоркхаймер и Адорно видят в том, что («буржуазный») индивид стал личностью, т. е. «самостью», лишь ценой принесения в жертву своей природы — как «внешней», так и «внутренней»: отсюда ненависть индивида-«самости» ко всему природному, отсюда — его параноидальное стремление видеть в любом проявлении живой природы «происки враждебных сил». Так выглядит в хоркхаймеровски-адорновском «переосмыслении» веберовская идея «расколдова-ния» природы и мира вообще.
В результате мы приходим (вместе с авторами «Диалектики просвещения») к несколько парадоксальному выводу: оказывается, что западный человек и его культура претерпевают аннигилирующее их воздействие со стороны «позднекапиталистического общества»... по их собственной вине: ибо это общество обязано своим появлением на свет им же самим — и никому другому. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы заметить совершенно определенную тенденцию «Диалектики просвещения» переадресовать возмущение, которое вызывает «позднекапиталистическая» действительность, направив его на — всю! — западноевропейскую культуру, начиная с Гомера.
289
10 — 3791
Таким образом, вся история западной культуры и цивилизации, начиная с гомеровских времен, предстает в ней как история сумасшествия разума. То, что у М. Вебера трактовалось как процесс рационализации, здесь предстает как одно сплошное безумие.
В чем заключается это сумасшествие? Прежде всего и главным образом в том, что разум отделился от природы. Отделившись, он обособился от нее; обособившись — противопоставил себя ей; противопоставив — не мог уже установить к ней никакого отношения, кроме отношения «овладения», господства над нею. Но отношение «господства» уже предполагало восприятие природы как врага разума: овладевать природой, господствовать над нею означало преследовать природу в качестве враждебной силы. А преследовать — это значит, в силу «амбивалентности», т. е. двусмысленности чувства, владеющего преследующим (см. Фрейда, за которым следуют здесь авторы «Диалектики просвещения»), бояться преследуемого, заражаться «бредом преследования» и т. д. Иначе говоря, уже в изначальном акте отделения и обособления разума от природы заложена неизбежность «фобии», начинающейся с «боязни соприкосновения» с природой и кончающейся жесточайшим преследованием ее везде, где чувствуется хотя бы косвенное ее проявление, хотя бы еле заметный ее след. И чем более жестоко преследует разум природу, тем более злобной и коварной рисуется она его воображению: результат «бессознательной проекции» агрессивности помраченного разума на объект его агрессии - природу [там же, 120, 201, 205, 209]. Так пародируется здесь веберовская идея культуротворческой функции аскезы и все связанное с протестантской аскетикой.
В какой бы связи ни упоминалась культура в «Диалектике просвещения» (и в других работах этих франкфуртских теоретиков), она рассматривается ими лишь в одном — негативном —аспекте. Речь идет о подавлении природы (и всего природного, всего, напоминающего природу и т. д.) в самом человеке и в качестве человека, о совокупности средств и методов, инструментов и «технологий», поставляемых обществом, с помощью которых индивид осуществляет господство над самим собою: распадается с самим собою, подавляет и эксплуатирует себя. Культура, если верить Адорно и Хоркхай-меру, это и есть, собственно говоря, весь «универсум» средств, методов и «технологий» — сперва по преимуществу идеальных («сублимированных»), а потом все более и более вещественных («десубли-мированных», воздействующих прямо на нервно-физиологический субстрат индивида), — с помощью которых человек реализует свою сумасшедшую «волю к власти» в отношении к самому себе: чтобы, «овладев собою», с тем большей силой ринуться в борьбу за господство над другими людьми и «внешней» природой.
290
В основе же процесса «самоовладения» человека, осуществляемого на коварных путях и перепутьях культуры, лежит, если верить авторам «Диалектики просвещения», чисто религиозный механизм обожествления именно того — и как раз того! — что принесено в жертву, предано закланию: то, чем пожертвовано, чего уже не существует в действительности (и с чем поэтому примирились враждебные ему силы), обожествляется в символической форме — в виде идеализованного «образа». Хоркхаймер и Адорно, повторяя здесь Фрейда — автора «Тотема и табу», дают понять, что именно так обстоит дело в религии, особенно христианской (ей больше всего достается в «Диалектике просвещения»), «сублимирующей» и в этом виде сохраняющей на долгие века реальный обряд человеческого жертвоприношения. Причем в западной культуре этот обряд повторяется миллионы и миллионы раз в реальном процессе «культивирования» отдельных индивидов.
Каждый из людей вынужден приносить «добровольную жертву»: он жертвует непосредственностью своих естественных побуждений, витальных влечений, инстинктивных порывов в пользу того, что считает высшим в себе, — в пользу своего «я», а вернее — того, что является эгоистическим центром этого «я», его заостренной вершиной: в пользу «самости». Чем больше связываются эти побуждения, влечения и порывы рациональными соображениями (вращающимися главным образом вокруг вопроса о «самосохранении»), чем более опосредствуются они всепроникающей «самостью», чем чаще, следовательно, прекрасное мгновенье приносится в жертву трезвой (и тусклой в своей безнадежной «трезвенности») мысли о будущем, тем больше обожествляется символическая «идеализация» всего этого: принцип «я», становящийся принципом духовной «возгонки» всего природно-естественного. «Я» воспринимается теперь как нечто прочное и устойчивое в противоположность «бес-субстанциальной» хаотичности инстинктивных порывов и витальных влечений индивида; тогда как «субстанциальность» этого «я» на самом деле есть лишь «видимость» [там же; ср. 6], т. е., согласно франкфуртскому словоупотреблению, «идеология».
«В классовом обществе», развивают Хоркхаймер и Адорно свою основную мысль, враждебность «самости» всему тому, что было принесено ей в жертву, сопровождалась, с одной стороны, новыми и новыми преследованиями остатков природного, сохранившихся в ней самой, а с другой — «отрицанием природы» в других людях (и в качестве других людей) [1, 61], которые превращались, таким образом, в чистый материал господства. Такое «отрицание природы», выливающееся, в конечном счете, в самое тривиальное истребление сперва десятков, затем сотен тысяч, наконец — миллионов людей, есть «ядро» всякой «цивилизаторской рациональ-
291
ности» [там же], всякого «культивирования», отправляющегося от «самости» как от своего основополагающего принципа.
«Господство человека над самим собой», являющееся основанием его «самости», потенциально всегда есть, по утверждению франкфуртских теоретиков, «уничтожение субъекта, в интересах которого оно осуществляется» [там же, 62]; ибо «субъект» — это не «я» и не «самость», а наоборот, то, что вытесняется и подавляется ими: естественные влечения, инстинкты и побуждения человека, взятые во всей их «природности», тождественности природному целому. Что же касается культуры, поставляющей человеку «идеологические обоснования» необходимости и неизбежности этого господства, снабжающей его всесторонне разработанными методами (включая чисто «технологические») обеспечения такового, то она оказывается не чем иным, как развернутым на тысячелетия ритуалом принесения в жертву природного начала в самом человеке, в качестве человека и вокруг человека (в виде природного окружения). И вся история культуры и цивилизации (авторы «Диалектики просвещения» не различают эти понятия) есть «история интроверсии», овнутрения человеком этой жертвы, «история отказа» [там же] — отказа от прямого и непосредственного удовлетворения витальных влечений.
Так разоблачается «подноготная» веберовской идеи трудовой аскезы. Все, что писалось в связи с этим в «Протестантской этике» М.Вебера, проецируется теперь на историю западной цивилизации, начиная с догомеровских времен. Сатирическое «заострение» основных тем веберовского труда, осуществленное с помощью фрейдо-марксистского психоанализа, не вызывает здесь никаких сомнений.
Таков «неомарксистский» подтекст темы «авторитарной личности» и «конформизма», которая была одной из ведущих тем западногерманской литературы, драматургии и кинематографии 60-х годов. Мы можем констатировать, что франкфуртцы не только раньше других неомарксистов ввели эту тему в научный6 оборот, но и дали ей специфическую социально-философскую трактовку, в «сопровождении» которой проблематика «авторитарного характера» и «конформизма» и вошла в литературно-художественную жизнь ФРГ.
6 Ср. Authoritarian Personality, by Th.W. Adorno, Else Frcnkel-Brunswik, Daniel J. Levinson, R.Nevitt Sanford (Studies in Prejudice, cd. by Max Horkhcimer and Samuel 1 H.Flowerman, Vol. I). Ср. также работу Э.Фромма «Бегство от свободы», которой, в свою очередь, предшествовали хоркхаймеровские «Штудии об авторитете и семье» (1937).
292
2. Всепроникающая рациональность
и тоталитаризм «позднебуржуазной культуры» ч*-.'
Своей конечной точки процесс «буржуазного просвещения» мира достигает, согласно концепции франкфуртских философов, в гит-
|леровских лагерях смерти. В «Негативной диалектике» (1966) Адорно, где до конца договаривается то, что в данной связи еще не было договорено в «Диалектике просвещения», Освенцим уже без всяких оговорок рассматривается как фатально необходимый, единственно возможный и самый непосредственный итог западной
| культуры, развивавшейся исключительно за счет подавления природного начала в человеке. Освенцим, воплощающий в адорнов-ской «негативной диалектике» роль «негативного абсолюта», засвидетельствовал, согласно Адорно, справедливость ницшеанского
' «бог — умер» (получившего, как известно, лево-анархистское продолжение в серии дадаистских бунтов против культуры еще в двадцатые годы).
«Бог» - это в данном случае вся европейская культура с ее абсолютами и ценностями. Она, если верить автору «Негативной диалектики», пришла к концу, обнаружив — именно в этой своей точке — не только свою полнейшую несостоятельность перед лицом фашистского варварства [7, 357], но даже более того — свое внутреннее родство с бесчеловечностью гитлеровцев [там же, 356-357]: ибо, стремясь к уничтожению целых народов, гитлеровцы лишь
(осуществляли изначальную «антиприродную» интенцию культуры Запада. Адорно проводит совершенно прозрачную параллель между «идеалистической» западной культурой, «в лагерях» которой «сгорел без утешения» природный субстрат человека: «соматический,
[чувственный слой живого» [там же, 356], с одной стороны, и нацист-
(скими лагерями уничтожения, где то же самое совершалось на деле,
"в материальной действительности, — с другой.
Согласно адорновской концепции7, люди, привыкшие к подавлению природы в самих себе, т. е. к самоподавлению, неизбежно становятся послушным орудием подавления других (и даже испытывают якобы бессознательное удовольствие от такого подавления); так, «агрессия», направленная во внутрь (на «моральное самоусовершенствование» человека, которое неизменно вызывало подозрения франкфуртцев), оказывается подходящей и в качестве инструмента «внешней» агрессии", в особенности против тех, кто в меньшей мере склонен к такому самоподавлению и, следователь-
7 Разработанная совместно с Хоркхаймсром, она была положена в основу названного труда «Авторитарная личность», созданного иод руководством Адорно. Ср. [8].
" Это опять-таки одна из навязчивых идей западногерманской литературы 60-х годов.
293
но, по адорновской логике, должен вызывать тайную зависть «закомплексованного» агрессора. Таков источник «конформизма», который активно использовали национал-социалисты для осуществления своих чудовищных целей: он, если согласиться с автором «Негативной диалектики», вытекает из глубин «идеалистической» (и в своем идеализме — бесчеловечной) культуры Запада. Ибо эта культура, «идеологизируемая» с помощью идеалистической метафизики (апеллирующей, в свою очередь, к религиозным абсолютам), занималась не чем иным, как «возжиганием» бедной «физической экзистенции» в высших интересах [там же, 357], т. е. в интересах Истины, Добра и Красоты, не имеющих, по Адорно, никакого отношения к «вот этой» конкретной индивидуальности, кроме угнетательски-эксплуататорского (подобно любой всеобщности — все равно, материальная она или духовно-идеальная).
А коль скоро подобное, согласно адорновской логике, «сожжение» физической экзистенции удается осуществить в отношении к индивидам (а именно это удалось сделать культуре Запада по отношению к европейцам), последних становится тем легче убедить в необходимости принести в жертву — на алтарь «Высших Ценностей» — целые народы и расы: в качестве «интеграции физической смерти» [там же] западная культура не могла не стать носительницей гибели для представителей иных культур, — таков общий вывод, к которому автор «Негативной диалектики» неуклонно ведет своего читателя.
Вот почему разговор о культуре в «Негативной диалектике» ведется автором книги на фоне его детских воспоминаний о «живодерне» [там же, 356], где сдирали шкуру с убитых собак, а главное — о том «завораживающем» впечатлении, которое производил на него зловонный запах собачьих трупов. Ребенку, по Адорно, еще дано знать, что означает этот запах; это же знание — знание того, что означает культура, покоящаяся на истреблении всего живого ради «Высших Принципов» (например, принципа чистоты и стерильности, ради которого собак пускают на мыло) — непосредственно давалось ребенку и в том ужасе, который он испытывал, встретившись с повозкой «собачников». Что же касается взрослых, то они «уже не понимают» глубокого смысла своих детских переживаний, и в этом — «триумф культуры и ее неудача» [там же, 357]. Они, как и вся их культура, испытывают одно лишь отвращение ко всякой вони; но это происходит совсем не потому, что дурно пахнет падаль, а потому, что «воняет» сама культура, «ибо ее замок, как говорится в одном великолепном отрывке у Брехта, создан из собачьего дерьма» [там же]. Культура, согласно франкфуртскому теоретику, не только потерпела поражение, не только пришла к своему концу, но и насквозь протухла
294
как давно разложившийся труп, что и было доказано явлением «негативного абсолюта» — Освенцима. И «тот, кто высказывается за сохранение (этой) радикально виновной и паршивой культуры, превращается, — по категорическому адорновскому утверждению, — в ее сообщника...» [там же, 358], в пособника ее чудовищных преступлений9.
Дальше, как говорится, в отрицании культуры идти уже некуда. А ведь это — совсем не случайный стилистический оборот Адорно, любившего, как известно, «говорить красиво». Речь идет о последовательном развитии идеи, сформулированной еще в «Диалектике просвещения», а затем по-разному варьировавшейся на протяжении более двух десятков лет и обраставшей все новой, все более изощренной аргументацией. Еще в 1950г., сразу же после возвращения из эмиграции, Адорно со всей категоричностью заявил о бессмысленности, вредности и пагубности идеи восстановления западной культуры(!), разгромленной национал-социалистами в Германии. «Перед лицом культурного ренессанса современной Германии», рассуждает франкфуртский философ в одной из первых статей этого периода, вспоминается вопрос, заданный еще ницшеанским Заратустрой: «неужели смерть бога осталась неизвестной»? [9, 23] — неужели немцы не пришли еще к убеждению в том, что «культура в традиционном смысле — мертва» [там же]; что она представляет собою безжизненную сумму «образовательных благ», упорядоченных и каталогизированных в целях их более удобной доставки «потребителю» и отданных в распоряжение рынка «сбыта» [там же].
Увлечение культурными ценностями в послевоенной Германии, утверждает Адорно, несет в себе нечто от «опасного и двусмысленного» самоутешения немцев, от их стремления укрыться в своем «провинциализме» [там же] от реальных процессов истории, которые, как утверждает автор статьи, давно уже покончили с культурой, превратившейся в пустой анахронизм [там же] или реакционный пережиток.
В общем, выходит, что нацисты, уничтожавшие культуру, только приводили в исполнение приговор, уже вынесенный ей историей. Это и было, по Адорно, засвидетельствовано тем, что культура не выдержала варварского натиска гитлеровцев. И, следовательно, пытаться реставрировать, возродить из руин, воскресить из мертвой «казненную» культуру — это значит тщетно пытаться изменить исторический приговор, не подлежащий обжалованию.
«Кто хотел бы сегодня ссылаться на вечные ценности культу-
9 В приведенном адорновском рассуждении особенно выразительно фиксируются не столько теоретические, сколько эмоционально-образные, настроенческие корни «мифологемы», лежащей в его основании.
295
ры, — категорически утверждает франкфуртский теоретик, — тот уже оказался бы перед лицом опасности сделать из культуры новый род "земли и крови" (Blut und Boden)» [там же, 24], — иначе говоря, уподобился бы национал-социалистам(!). Сам же Адорно больше склонен относиться к культуре, пережившей день своих официальных похорон (все равно — считать ли им день, когда Ницше произнес свое «Бог умер», или день, когда запылали печи Освенцима), согласно ницшеанскому «толкни падающего». Поэтому ему импонирует безоговорочно отрицательное отношение к культуре, которое после первой мировой войны утвердил экспрессионизм, считавший ее силой абсолютно враждебной человеку и предпринявший, по адорновскому выражению, «грандиозную» попытку «сбить» с сознания индивида «все цепи конвенций и овеществления», чтобы помочь ему придти к «чистому выражению* своего «я» [там же, 26].
Адорно выражает сожаление, что в Западной Германии первого пятилетия после второй мировой войны нет «ничего, что можно было бы сравнить с силой и непоколебимостью этого (экспрессионистского. — Ю.Д.) стремления» [там же]. Между тем, именно экспрессионизм представляется франкфуртскому философу тем — антикультурным — устремлением, который мог бы довести до конца исполнение исторического приговора, вынесенного культуре, — точно так же, как он делал это после первой мировой войны, освобождая сознание индивида, «оказавшегося одиноким в очерствевшем мире» [там же], от последних остатков, последних пут изолгавшейся культурной традиции.
Иной задачи, иной перспективы этот философ не мыслит: дух и его единственно живое проявление в XX столетии — авангардистское искусство (искусство универсального отрицания) должны повернуться против культуры «в традиционном смысле»; ибо вся она стала «идеалистической», т.е. «ложной», а значит — «идеологич-ной». А тем самым дух должен повернуть и против самого себя: он должен «перечеркнуть» себя, разоблачив всю «иллюзорность» своего дистанцирования от природы, весь «идеологизм» своих притязаний на какое бы то ни было (пусть даже относительно) самостоятельное значение. Экспрессионизм, собственно, тем и привлекает Адорно, потому и выступает в его глазах в качестве единственно истинной «модели» искусства XXв., да и философии, всякой духовной деятельности вообще, что он есть воплощение духа, учинившего перманентную революцию против себя, объявившего
S ч ч о 1Л
себе что-то вроде «тотальной воины» — воины на уничтожение'".
10 В ланном случае мы можем констатировать, что Адорно не просто примкнул к процессу возрождения экспрессионистской традиции, наметившемуся в ФРГ уже в 50-е годы, но возглавил его, двигаясь здесь буквально «впереди прогресса».
296
Так вот, развивая впоследствии именно эту мысль, Адорно — уже в «Негативной диалектике» — утверждает, что культура, «реставрировавшая» себя после второй мировой войны, едва-едва залечившая тягчайшие раны, нанесенные ей европейским фашизмом и национал-социализмом, «целиком стала идеологией» [7, 357] — в смысле «лживого», «извращенного» и «превращенного» сознания. Тем самым замкнулся круг ее существования, которое с самого начала было отмечено печатью двусмысленности и неистинности: культура стала в действительности тем, чем изначально была в возможности, в потенции; то, чем она была «в себе», всплыло теперь на поверхность и стало очевидным для всех, имеющих глаза, чтобы видеть.
Возникнув в результате отделения духа от природы, духовной активности от «телесного труда» [там же, 358], культура, по Адорно, неизменно стояла на страже этого расщепления, открывшего роковую перспективу истории европейского человечества; тем самым она неизменно оказывалась слугою (возникавшей из этого расщепления) воли к власти, с неизбежностью воспроизводящей эксплуатацию человека человеком. Причем если сперва — и очень долгое время —культура Запада осуществляла эту функцию, так сказать, «бессознательно» и невольно, будучи абсолютно уверенной в своем праве на обособленное существование, то после ницшеанского «Бог умер», она не обладает уже этой верой, а потому совершенно сознательно служит порядку вещей, который, в свою очередь, заинтересован в этом ее неистинном существовании и всячески поддерживает ее, используя в своих корыстных целях, в целях «самосохранения».
Согласно дадаистам и экспрессионистам, подтверждением факта «смерти культуры» явилась первая мировая война. Согласно мнению их последователя (превратившего их авангардистские нигилистические программы в отправную точку для построения философии культуры, вернее — «антикультуры») Адорно, фашизм и вторая мировая война подтвердили этот факт еще более убедительно — так, что не признавать его могут либо заведомые глупцы, либо отъявленные мерзавцы, либо, наконец, люди, оказавшиеся под совершенно магическим влиянием массовой «индустрии культуры» — того, чем культура «в традиционном смысле» неизбежно должна была стать после своего превращения в «идеологию» и даже «пропаганду» — эту технику сознательного манипулирования бессознательным [10, 128]. Отсюда — чрезвычайно большое место, которое занимает в рассуждениях Адорно, как и всех других ведущих теоретиков Франкфуртской школы, проблема «культурной индустрии» или, иначе, «индустрии сознания».
Круг вопросов, которые франкфуртцы связывали с названной
297
проблемой, был очерчен Хоркхаймером вместе с Адорно опять-таки уже в «Диалектике просвещения» (одним из первых набросков концепции «индустрии культуры», как она предстала в этой книге, можно считать статью Хоркхаймера «Новое искусство и массовая культура», опубликованную в 1941 г.) [11]. Согласно их мнению, не успел «умереть» бог, т. е. вера в абсолютность абсолютов и ценность ценностей, как его место заняла «индустрия сознания», успешно заменившая религию и метафизику в их основной (и единственно реальной, согласно франкфуртским теоретикам) функции — функции «легитимации», узаконения господства [1, 128; ср. 12]. И вместе с тем либерально-буржуазные рассуждения о высших ценностях и идеалах культуры «в традиционном смысле» изменили свое фактическое содержание, превратившись в способ защиты «индустрии культуры» и осуществляемого ею контроля над мыслями и поведением людей.
Если уже культура «в традиционном смысле» вызывала у франкфуртцев либо подозрительное (культура прошлого), либо открыто неприязненное (современная культура Запада, слившаяся с идеалистической метафизикой) [7, 357] отношение, то «культурная индустрия» способна вызвать у них лишь яростные негодующие филиппики, сравнимые с инвективами библейских пророков по адресу общества, «лежащего во зле». Многое в этих сри-липпиках явно заимствовано из модных «антиутопий» 30—40-х годов и представляет собою простое перенесение в настоящее «позднекапиталистического общества» того, что авторы антиутопий рисовали как дело более или менее отдаленного будущего.
«Индустрия культуры» представляется Хоркхаймеру и Адорно не просто полной заменой древней мифологии, средневековой религии или «культурной метафизики» нового времени; дело в том, что в ней не только до конца осознается (и, так сказать, « рационализируется » ) идеологически-легитимирующая'' функция всех этих исторически исчерпанных форм духовного пособничества угнетению и воле к власти, но оно связывается, наконец, с новейшей техникой массового производства. Культурная «идеология» сплавляется с самой современной технологией, более того, целиком превращается в эту технологию — научно выверенное средство манипуляции сознанием и поведением масс.
Эту функцию, если верить франкфуртским теоретикам, «индустрия сознания» выполняет тем более легко, что ее продукция — кино, радио, печать и т. д. — находится в полном соответствии со всем предметным миром, со всем миром человеческих взаимоотношений, созданным «буржуазной цивилизацией». Ведь этот мир, так же, как и «идеологический мир», создаваемый в лоне «инду-
